Мёртвые подписи

Мёртвые подписи

«Мёртвые подписи» — нуарный детектив с чёрным юмором о том, как в Омске можно “умереть” не выходя из очереди за кофе: достаточно одной подписи, одной печати и одного убедительного портрета.

Художник Сергей Терещ, который рисует лица для ритуального салона, получает странный заказ: сделать портрет человека так, чтобы в него поверили. Почти сразу становится ясно: портрет нужен не для памяти, а для схемы — где нотариус, ритуалка и театр работают как части одного механизма, превращающего живых в “мертвых” на бумаге.

Вместе с психологом Юлькой, актрисой‑помрежем Наташей, жёсткой следовательницей Лидой, военным Пекой и “камерщиком” Дэном Терещ пытается удержаться на грани: не стать соучастником и не стать следующим “несчастным случаем”. Их путь — от вежливых угроз до премьеры, где самая важная сделка проходит не на сцене, а в гримёрке.

Это история о том, что иногда победа выглядит не как фейерверк, а как простая вещь: ты остался жив и не дал подписать себя заочно.

Глава 1. Лицо без биографии

Омск просыпался как обычно: серый снег, серое небо и серые люди, которые упорно делают вид, что это “не серость”, а “сибирская сдержанность”. Терещ терпеть не мог эти формулировки. Он вообще не любил, когда жизнь пытаются загримировать красивыми словами — уж слишком много раз видел, чем заканчивается грим, если под ним пустота.

В мастерской при ритуальной фирме было тепло и пахло кофе. Кофе был настолько дешёвым, что его можно было использовать как средство от ностальгии: выпил — и сразу вспомнил, почему раньше пил чай. Терещ поставил кружку на край стола, чтобы не задеть тростью. Трость стояла рядом — как дисциплинарная палка для организма: “иди ровно, не геройствуй”.

Он начал ходить с ней пять лет назад. До этого были коляска, костыли, ходунки и злость — плотная, как бетон. А ещё раньше — полтора месяца комы, про которые он знал только по рассказам, потому что собственная память в тот период честно вышла покурить и вернулась не вся.

Иногда ему снилось, что он лежит где-то под стеклом, и люди обсуждают его так, будто он предмет. В такие ночи он просыпался злой и бодрый. Злость вообще была его батарейкой: вспыхивал быстро, отходил тоже быстро и не держал зла — просто потому что держать его было физически тяжело, как держать штангу на вытянутых руках. В прошлом он бы удержал. В прошлом он был КМС по тяжёлой атлетике, пару лет боксировал, а потом решил, что лучший спорт — это “кто быстрее доедет до финиша и не улетит в столб”.

Финиш, как выяснилось, умел подкрадываться без предупреждения.

Сейчас Терещ рисовал портреты для табличек и рамок. В народе это называли “портрет на памятник”, а он называл — “последняя корректировка”. У покойников никто не спрашивает, хотят ли они выглядеть “как при жизни”. Родня хочет. Родня всегда хочет не правду, а утешение.

Дверь в мастерскую приоткрылась, и внутрь просочилась торжественность на двух ногах — Глеб Аркадьевич, директор. Служебная кличка — Панихида. Не потому, что он был плохой человек, а потому что даже когда просил степлер, звучал так, будто объявляет минуту молчания.

— Серёжа, — произнёс Панихида так, словно извинялся перед Вселенной. — Есть заказ. Срочный.

— У нас тут всё срочное, — буркнул Терещ. — Даже чай остывает по приказу.

Панихида сделал вид, что не понял шутки. Он умел: у него была врождённая иммунная система против юмора сотрудников.

— Клиент… нервничает, — сказал он и положил на стол папку. — Просит достойно. И просит не задавать лишних вопросов.

— Это у нас в прайсе? — Терещ приподнял бровь. — “Достойно, без вопросов, с доставкой на совесть”?

Панихида вздохнул.

— Серёжа…

— Ладно, — Терещ взял папку. — Давайте сюда вашу драматургию.

Внутри была фотография, данные, копии документов и листочек с номером мессенджера. На фото — мужчина лет сорока пяти. Лицо аккуратное, почти красивое, как будто его собирали в приложении “собери себе биографию”.

Терещ сделал то, что делал всегда: не смотрел “на человека” — смотрел на несостыковки. У него это осталось ещё со времён резчика по камню. Камень не прощает торопливых линий. Лицо — тоже.

— Свет, — тихо сказал он.

— Что? — Панихида наклонился.

— Свет на лице. Видите? — Терещ поднёс фото ближе к лампе. — Тут источник справа. А тень под носом уходит влево. Но вот здесь, на щеке, тень наоборот. Так не бывает.

— Бывает, если фотка плохая, — неуверенно сказал Панихида.

— Бывает, если фотка собрана, — отрезал Терещ. — И ухо.

— Ухо?

— Ухо как будто от другого мужика. Чуть-чуть. Но достаточно, чтобы мозг чесался.

Панихида нервно сглотнул. Он не любил, когда “чешется” что-то, кроме бухгалтерии.

— Серёжа, я вас прошу… Не надо.

— Чего не надо? Думать?

— Подозревать. Это похоронные услуги, а не следственный комитет.

— Ага, — Терещ хмыкнул. — У нас просто тоже люди исчезают. Только обычно окончательно.

Панихида замялся, как будто хотел сказать что-то важное и одновременно хотел, чтобы оно не существовало.

— Клиент сказал, что заберёт к закрытию, — тихо добавил он. — И… просил, чтобы работу делали только вы.

— Ну конечно, — Терещ закатил глаза. — Ему, значит, “без вопросов”, а мне — персональная ответственность. Люблю людей.

Панихида быстро кивнул и ушёл, будто боялся задержаться рядом с сомнениями и подхватить их, как простуду.

Терещ остался один. Он снова посмотрел на фото и почувствовал странную вещь: на этом лице не было биографии. Морщинки были, но “правильные”. Взгляд был, но “общий”. Как будто кто-то лепил не человека, а роль.

Он достал лист бумаги, набросал грубую схему освещения и отметил “ухо”. Потом добавил ещё один пункт: “кожа слишком ровная”. Это было похоже на ретушь, но не ту, что делает родственник в телефоне, а ту, что делает человек, который хочет, чтобы экспертиза не зацепилась.

И тут в коридоре бахнуло голосом, который не умел шептать даже на кладбище.

— Терещ! Ты живой?

Терещ не успел ответить, как в дверях появился Петька. Пека. Лет тридцать шесть, плечи — как шкаф, взгляд — как инструкция. Подполковник РВСН, действующий военный, из тех, кто в любом помещении сначала отмечает выходы, а потом уже людей.

Он уже пару лет как жил в Москве — “по работе”, то есть по той самой работе, которая не спрашивает, нравится ли тебе город и хочешь ли ты видеть друзей чаще, чем раз в год.

— Я тут, — сказал Терещ. — Ты чего орёшь? Здесь вообще-то офис, а не стартовая площадка.

— Это у тебя офис, — Пека оглядел мастерскую. — А у меня после Москвы любая комната кажется маленькой. И да, ты трубку почему не берёшь?

— Потому что я не на службе, — Терещ ткнул тростью в пол. — Я на работе.

Пека посмотрел на трость так, как смотрят на то, что бесит, но трогать нельзя.

— Как нога?

— Нога как нога. На месте.

— Нормальный ответ был бы: “болит/не болит”, — сухо сказал Пека.

— Нормальный ответ я оставил в коме, — отрезал Терещ. — Ты чего прилетел?

Пека достал телефон и молча показал экран. Сообщение от Наташки:

“Если будут спрашивать — я ничего не видела. В театр не приходите. Особенно ты.”

Терещ почувствовал, как внутри всё собирается в одну линию — как в боксе перед ударом. Вспышка — и холод.

— Она в Омске? — спросил он.

— На гастролях театра, — коротко сказал Пека. — Да. И она перестала отвечать.

— “Особенно ты” — это, конечно, красиво, — Терещ бросил взгляд на друга. — Она знает, что тебя этим заведёт.

— Она знает, что меня этим остановит, — поправил Пека. — И если она пыталась меня остановить — значит, там что-то реальное.

Терещ молча вытащил из папки фото и положил на стол.

— У меня тут тоже “реальное”. Заказ на портрет. Но лицо… странное.

Пека посмотрел. Сначала — как обычный человек. Потом — как военный, который понял, что “обычный” объект может быть миной.

— Обычный мужик, — сказал он. И тут же добавил: — Но неприятный.

— Потому что собран, — Терещ ткнул в ухо. — Видишь?

Пека прищурился.

— Вижу. Или ты меня заразил своей художественной паранойей.

— Это не паранойя, — Терещ криво усмехнулся. — Это опыт. У меня раньше тоже было хобби — делать вид, что всё под контролем. Кончилось плохо.

Пека молчал секунду. Потом убрал телефон.

— Поехали к Наташке, — сказал он.

— Петь, — Терещ поднял бровь, — а ты не хочешь сначала позвонить, спросить у неё нормально?

— Я уже, — сухо ответил Пека. — Тишина.

Терещ вздохнул, взял папку, трость и куртку.

— Ладно. Только предупреждаю: если ты начнёшь командовать, я тебя стукну.

— Тростью? — уточнил Пека.

— Нет, — Терещ посмотрел на него честно. — Морально. Тростью я экономлю шаги. Блин, ну его на… Поехали.

Пека кивнул — и впервые за минуту позволил себе улыбнуться.

— Вот это я понимаю: рабочий настрой. Омск ещё не знает, что к нему прилетел центральный аппарат беды.

Терещ фыркнул.

— Ты — центральный аппарат беды. А я — художник по последствиям.

Они вышли из мастерской, и Терещ впервые за долгое время поймал себя на простой, злой мысли: если кто-то научился “рисовать” людей на бумаге так, чтобы они исчезали в реальности — значит, ему придётся научиться рисовать обратно.

Глава 2. Театр, где правда репетирует

Дорога до театра заняла ровно столько, чтобы Терещ успел разозлиться три раза и остыть два. Пека вёл машину так, будто на приборной панели кроме спидометра был ещё один циферблат — “успеть, пока не стало поздно”. Он не гнал, нет — он ехал ровно, без суеты, но эта ровность пугала больше скорости: так ездят люди, которые заранее прикинули худший вариант и не хотят давать ему шанса.

— Слушай, — Терещ покосился на него. — Ты когда успел стать таким спокойным? Москва так портит или звание?

— Меня не Москва сделала спокойным, — сухо сказал Пека. — Меня сделала нервная система. Она просто сгорела раньше тебя.

— Понятно. У тебя там вместо нервов — проводка по ГОСТу.

— А у тебя вместо проводки — кто-то постоянно искрит, — отрезал Пека и тут же добавил, почти человечески: — Не начинай только. Я и так… на грани.

Терещ хмыкнул. Для Пеки признание “на грани” было как для других “я в панике”. Он вообще не любил эмоции в открытом виде. Эмоции, по мнению подполковника, снижали точность попадания.

Театр стоял в центре, в здании с характерной для провинции архитектурой: колонны, пафос и ощущение, что это строили либо на века, либо “как получится”. У входа курили двое: один худой, второй тоже худой, просто по-другому. Снег они стряхивали с рукавов так, будто это не снег, а подозрения.

— Мы туда так и зайдём? — Терещ кивнул на дверь. — Ты врываешься с криком “всем лежать”, я — рисую фоторобот?

— Зайду я, — ответил Пека. — Ты подышишь.

— Петь, блин, я тебе не йога.

— Ты мне друг. И ты хромой. — Пека сказал это без жалости, как факт из паспорта. — Поэтому подышишь.

От его прямоты Терещ захотел, как обычно, огрызнуться, но вместо этого сделал то, что делал после ДТП чаще всего: проглотил гордость и оставил силы на дело.

Внутри было тепло и пахло пылью, гримом и чем-то сладким — то ли духами, то ли сиропом от кашля, который кто-то пил без закуски. У театров всегда такой запах: смесь лиц и масок.

— Служебный вход где? — Пека поймал в коридоре женщину с папкой.

— А вы кто? — женщина посмотрела на него так, как смотрят на человека, который забыл, что театр — это не военкомат.

Пека на секунду завис — реальный сбой системы. Он не понимал, что в театре не работает слово “подполковник” как универсальный ключ. Терещ еле заметно усмехнулся и шагнул вперёд.

— Мы к Наташе Терещ… к Наташе, помощнику режиссёра, — сказал он мягче. — Срочно. Она на связи пропала.

Женщина мгновенно стала серьёзнее. Театр любит слухи, но ещё больше театр любит живых людей — потому что живые двигают декорации.

— Толстячёнок? — уточнила она.

— Она самая, — кивнул Терещ. — А мы — её семья.

Слово “семья” сработало как пропуск. Женщина махнула рукой:

— По коридору, налево, вторая дверь. Только тихо — у нас репетиция, режиссёр нервный.

— Мы тоже нервные, — пробормотал Пека.

Они дошли до двери с табличкой “помреж”. Изнутри слышался голос Наташки — и этот голос был лучшим доказательством, что она жива. Наташка могла говорить так, будто спорит с мирозданием, и мироздание ей должно.

— …я не могу “сделать красиво”, — говорила она. — Я могу сделать быстро, могу сделать правильно, могу сделать “как вы хотите”, но “красиво” — это к художникам, блин!

Терещ переглянулся с Пекой. Внутри у Пеки явно был конфликт: радость, что Наташка жива, и злость, что она устроила драму по расписанию.

Пека без стука открыл дверь.

Наташка стояла над столом, заваленным бумагами, а рядом сидел мужчина с лицом “я режиссёр, значит, страдаю профессионально”. У Наташки были собранные волосы, куртка на спинке стула и выражение лица человека, который не спал два дня и держится на кофе, мате и чистой вредности.

— О, — сказала она, увидев их. — Приехали.

Пека шагнул вперёд.

— Ты почему не отвечаешь?

— Потому что я работаю, — отрезала Наташка. — Как и все нормальные люди, которые не имеют московской зарплаты и военной ипотеки.

— Ты мне сейчас зубы не заговаривай, — Пека понизил голос, но по сути он у него не понижался, а переходил в режим “команда тихо”. — Ты сообщение прислала. “Не приходите”. “Особенно ты”. Это что было?

Режиссёр попытался вставить:

— Простите, а кто…

Наташка не глядя подняла ладонь:

— Сергей Викторович, вы идите покричите в другом месте. У меня тут семейная катастрофа. Она важнее вашей творческой.

Режиссёр открыл рот, но Терещ увидел: спорить с Наташкой в театре — это как спорить с декорацией, которая на тебя падает. Мужчина встал и ушёл, бормоча что-то про “дисциплину” и “хаос”, то есть, по сути, про театр.

Как только дверь закрылась, Наташка выдохнула и стала на секунду не “помрежем”, а просто младшей сестрой.

— Я не хотела, чтобы вы сюда лезли, — сказала она уже тише. — Особенно ты, Пека. Ты тут как пожарная проверка. Все сразу начинают вести себя прилично. А это заметно.

— Значит, есть кому “вести себя неприлично”? — Пека сузил глаза.

Наташка кивнула и посмотрела на Тереща.

— Серёг, я сейчас скажу, и ты меня не перебивай, ладно?

— Я вообще-то редко перебиваю, — соврал Терещ.

— У нас пропали печати.

— Театральные? — уточнил Пека.

— Если бы театральные, я бы радовалась, — Наташка нервно усмехнулась. — Старые печати “для антуража” — да. Но вместе с ними пропали папки под документы и спецгрим. Латекс, клей, пигменты. Не “синячок нарисовать”, а “новое лицо собрать”.

Терещ почувствовал, как внутри щёлкнуло: слово “собрать” прилепилось к его фотографии.

— Кто имеет доступ? — спросил Пека.

— Все и никто, — ответила Наташка. — Театр — это идеальное место для преступления: тут любой человек в чёрном может быть “техперсоналом”, а любой чемодан — “реквизитом”.

Терещ опёрся на трость и кивнул:

— Ты в сообщении писала “если будут спрашивать — я ничего не видела”. Кто спрашивал?

Наташка поморщилась.

— Вчера… ко мне подошёл один тип. Вежливый. Даже слишком. Очки, голос такой… гладкий. Сказал: “Наталья Сергеевна, вы же у нас внимательная. А внимательным иногда тяжело живётся. Не усложняйте”.

Пека напрягся так, будто ему на плечи положили штангу.

— Он представился?

— Нет. Но у него был бейджик. Пластик. Без фамилии. Просто “администратор”. Я таких не видела раньше.

— И ты решила написать нам, — сказал Терещ.

— Я решила предупредить, — Наташка посмотрела на Пеку. — Потому что ты… ну ты же “решишь вопрос”. А тут не тот вопрос, который решается силой.

Пека сжал челюсть.

— Не учи меня жить.

— Я тебя люблю, — сказала Наташка с такой интонацией, будто это тоже приказ. — Поэтому и учу.

Терещ кашлянул, чтобы не заржать. Ситуация была не смешная, но семейные сцены в их исполнении всегда имели оттенок чёрной комедии: смех как способ не дать страху командовать.

— Наташ, — сказал он, — ты слышала что-то конкретное? Имя? Фамилию?

Наташка кивнула и, как человек театра, сыграла паузу — ровно на секунду больше, чем нужно.

— Сегодня в курилке двое разговаривали. Не наши. Один сказал: “Лицо сделаем, печати есть, нотариуса подвинем”. Второй ответил: “Портрет уже заказан”.

Терещ медленно достал из папки фотографию и положил на стол. Наташка глянула — и побледнела так, будто ей резко стало стыдно за собственный юмор.

— Вот, — сказала она и ткнула пальцем в фамилию на бумажке. — Я слышала эту фамилию.

Пека наклонился, прочитал, и у него на секунду дрогнула бровь — единственная мимика, которую он позволял себе в кризис.

— Это уже не театр, — сказал он. — Это схема.

— Спасибо, капитан очевидность, — прошептала Наташка. Потом подняла глаза на Тереща. — Серёг, ты понимаешь, что они тебя тоже видели? Ты же сюда зашёл.

Терещ пожал плечами.

— Пусть. Я не умею быть невидимым. Я хожу с тростью, это вообще не камуфляж.

Пека уже доставал телефон.

— С этого момента ты не одна, — сказал он Наташке. — Ты едешь к Юльке.

— Я не поеду, — тут же вспыхнула Наташка. — У меня репетиция, у меня премьера, у меня режиссёр, у меня…

— У тебя жизнь, — отрезал Пека. — И я, блин, не собираюсь проверять, как быстро её можно испортить.

Наташка открыла рот, чтобы возразить, но Терещ тихо добавил:

— Толстячёнок, слушай его. Когда Пека говорит “блин”, значит, он реально переживает.

Наташка фыркнула, но глаза у неё стали влажные — не от слёз, от злости на ситуацию.

— Ладно, — сказала она. — Но если Юлька меня прибьёт за то, что я притащилась без предупреждения, я буду вас обоих преследовать как привидение.

— В ритуалке у нас таких хватает, — Терещ криво усмехнулся. — Будешь стоять в углу и оценивать рамки.

Наташка уже почти улыбнулась, но тут из коридора донёсся звук: быстрые шаги, потом остановка прямо у двери — как будто кто-то подошёл и прислушался.

Пека поднял ладонь: молчать.

Тишина стала плотной. В этой тишине Терещ вдруг понял, что театр — идеальное место не только чтобы прятать лица, но и чтобы подслушивать: здесь стены тоньше совести.

За дверью раздался вежливый голос:

— Наталья Сергеевна, вас на минуту. Администрация просит.

Наташка посмотрела на Пеку. Пека посмотрел на Тереща. Терещ посмотрел на трость — и впервые пожалел, что трость не огнестрел.

— Скажи, что занята, — шепнул Терещ.

Наташка подошла к двери и громко, по-театральному бодро сказала:

— Сейчас! Только я штаны надену, а то у нас администрация нервная!

Пека чуть не поперхнулся.

За дверью повисла пауза — та самая, когда человек решает: смеяться или злиться, и выбирает “не показывать”.

— Я подожду, — ответили снаружи слишком спокойно.

Пека тихо выругался, совсем по-армейски, без художественных изысков.

— Всё, — сказал он. — Выходим через служебный. Сейчас.

— А если там тоже ждут? — прошептала Наташка.

Пека коротко глянул на неё.

— Тогда будем импровизировать. Ты же театр любишь?

Терещ взял папку с фотографией и тростью двинулся к окну. Окно выходило во внутренний двор. Снизу — сугробы и мусорный бак, как символ культурной жизни.

— Прыгать не предлагаю, — сказал он. — Я не в том возрасте, чтобы доказывать позвоночнику, что он неправ.

Пека уже проверял дверь в соседний кабинет — оказалось, там кладовка с реквизитом. Наташка, увидев стойки, маски и коробки с надписью “ПЕЧАТИ (БУТАФОРИЯ)”, нервно рассмеялась.

— Блин, — прошептала она. — У нас даже коробка подписана. Мы сами себе преступление упаковали.

Терещ посмотрел на коробку, потом на фото в папке и тихо сказал:

— Значит, кто-то очень рассчитывает, что люди вокруг — статисты.

В коридоре снова послышались шаги — уже ближе.

Пека повернулся к ним и впервые за день сказал без шуток:

— Дышим. Работаем. И никто не геройствует.

Терещ хотел ответить что-то колкое, но вместо этого просто кивнул. Потому что в этот момент он наконец понял: их история уже не про театр. Она про подписи. И про то, как легко сделать человека “мертвым”, если у тебя есть печать, грим и чужая слабость.

Глава 3. Хвост, психолог и почти честная “управляйка”

Пека вывел их из театра так, будто у здания есть радиус поражения. Наташка шла рядом, прижимая к груди папку с какими‑то ведомостями, как будто эти бумажки могли её прикрыть от реальности. Терещ тащился третьим — на трости, в режиме “догоню, но медленно и с ненавистью к архитектуре”.

— Петь, — прошипел он, — ты сейчас так быстро меня эвакуируешь, что я начинаю подозревать: ты меня не спасти хочешь, а похоронить с гарантией.

— Это не похоронить, — не оборачиваясь, ответил Пека. — Это заранее исключить из списка потерь.

— Список потерь у него… — Наташка закатила глаза. — Блин, у нас в театре списки бывают только на реквизит. А вы меня так несёте, будто я бутафорский рояль.

— Рояль хотя бы молчит, — сухо сказал Пека.

Наташка фыркнула, но не спорила. Она знала: если Пека включил режим “везём”, то обсуждать бессмысленно. Он вообще был из тех людей, которые внутри мягкие, но снаружи — бетон с уставом.

На парковке Пека остановился резко, как будто вспомнил, что жизнь любит подлянки.

— В машину — по очереди. — Он посмотрел на Тереща. — Ты сзади справа.

— Почему справа? — буркнул Терещ.

— Потому что слева я буду смотреть в зеркало. А справа — ты будешь живой.

— Аргумент, — Терещ кивнул, будто согласился не с приказом, а с математикой.

Наташка залезла первой, швырнула сумку на сиденье и пробормотала:

— Если мы умрём, я хочу, чтобы меня хоронили не через вашу ритуалку. Там директор так говорит, что даже покойник захочет уйти по‑английски.

— Не переживай, — сказал Терещ, пристёгиваясь. — Если что, я тебя сам красиво нарисую.

— Спасибо, — Наташка повернулась к нему. — Только сделай мне на портрете пресс, как в двадцать.

— Это уже не портрет, — вздохнул Терещ. — Это реконструкция.

Пека завёл машину и поехал не по привычному маршруту, а по дворам, будто проверял, не сидит ли где‑то судьба с радаром.

— Ты сейчас что делаешь? — спросил Терещ.

— Проверяю хвост, — ответил Пека.

— У нас хвост? — Наташка приподнялась.

— Пока нет. Но у таких схем хвост появляется быстро. Это как похоронный бизнес: если один заказ пошёл, второй сам подтянется.

— Петь, — Терещ поморщился, — ты сейчас сравнил слежку с похоронами?

— Я сравнил слежку с маркетингом, — спокойно сказал Пека. — Не путай.

Терещ посмотрел в заднее стекло. Машины ехали как обычно: кто-то торопился, кто-то “экономил тормоза”, кто-то жил с мыслью “успею на зелёный”. И всё же одна тёмная “Шкода” держалась на одинаковой дистанции. Не близко — чтобы не палиться, не далеко — чтобы не потерять.

— У нас хвост, — сказал Терещ.

— Уже заметил? — Пека не удивился.

— Я художник, — буркнул Терещ. — Меня жизнь научила: если кто-то долго смотрит, значит, либо любит, либо собирается подписать тебе приговор.

Наташка резко замолчала — это было страшнее её криков.

— Спокойно, — сказал Пека. — Никто не геройствует. Мы просто едем к Юльке и делаем вид, что мы нормальная семья с нормальными проблемами.

— Нормальная семья не ездит с хвостом, — шепнула Наташка.

— Нормальная семья вообще редко ездит вместе, — отрезал Терещ. — И это, между прочим, профилактика разводов.

Пека свернул ещё раз, потом ещё. “Шкода” повторила. Пека коротко кивнул сам себе — подтверждение получено.

— Окей, — сказал он. — Юльке не звоним обычным способом. Только по громкой, без деталей.

Он набрал Юльку. Та взяла почти сразу, как будто сидела у телефона с внутренним таймером “катастрофа подъезжает”.

— Да? — её голос был спокойный, но спокойствие было рабочее, как у врача в приёмном.

— Юля, — сказал Пека. — Мы едем. С нами Наташа. Ты дома?

— Дома, — ответила Юлька. — А что случилось?

— Потом, — сказал Пека. — И… если увидишь тёмную машину во дворе — не стой у окна.

— Петь, — Юлька сделала паузу на полсекунды, — ты сейчас мне сказал “не стой у окна”, и это звучит как “в твоей жизни начался сериал”.

— Это не сериал. Это Россия, — буркнул Терещ. — Тут любой квест начинается с “у нас камеры не работают”.

— Серёжа? — голос Юльки потеплел. — Ты тоже там?

— Ага, — сказал он. — Я в роли хромого свидетеля и художника по чужим лицам.

— Прекрасно, — сухо ответила Юлька. — Я, значит, буду психологом по вашим глупостям. Дверь закрою, чай поставлю и спрячусь в угол, чтобы не мешать героизму.

— Только без героизма, — отрезал Пека.

— Поздно, — сказала Юлька. — Вы уже позвонили.

Связь оборвалась, и Наташка нервно усмехнулась:

— Юлька — единственный человек, который может тебя унизить вежливо.

— Она психолог, — Терещ пожал плечами. — Это её служебное оружие.

Подъезд Юлькиного дома встретил их классикой: лампочка либо горит как прожектор, либо не горит вообще. Сегодня горела — ярко, подозрительно, будто кто-то заранее выставил сцену.

Пека припарковался не у самого подъезда, а чуть дальше. Терещ понял: подполковник не любит “идеальные ситуации” — он любит запасные варианты.

Они зашли в подъезд, поднялись. Терещ в середине лестницы поймал себя на мысли, что злится на своё тело. Не на боль — на темп. В такие моменты он вспоминал прошлое: как мог бежать, драться, таскать вес. Теперь он тащил только одно — упрямство.

Юлька открыла почти сразу. Домашний свитер, волосы в пучок, лицо — рабочее. У неё было то самое выражение школьного психолога, который за день видел три драки, один нервный срыв и пять “мама меня не понимает”, и теперь смотрит на взрослых как на детей с дорогими проблемами.

— Так, — сказала она вместо приветствия. — Вы кто такие и почему вы пришли ко мне с театром?

— Мы семья, — сказала Наташка. — С осложнениями.

— Я вижу, — Юлька впустила их. — Проходите. И разувайтесь. Если вас будут убивать, пусть хотя бы без грязи на линолеуме.

— Юль! — Терещ не выдержал и хохотнул.

— Что? — Юлька подняла бровь. — Я рациональная. У меня дома порядок, а в вашей жизни — нет.

Наташка села на кухне и схватилась за кружку, как за якорь.

— Рассказывай, — сказал Пека. — По порядку. Без театральных “в первой сцене я страдала”.

— По порядку скучно, — буркнула Наташка. — Но ладно… У нас пропали печати, папки, грим. Потом ко мне подошёл тип и сказал “не усложняй”. Потом в курилке услышала: “лицо сделаем, документы подгонят, нотариуса подвинем, портрет уже заказан”. И фамилию.

Терещ достал фото и положил на стол.

Юлька посмотрела и поморщилась:

— У него лицо как у человека, который в анкете пишет “характер спокойный”, а потом режет людей в очереди.

— Вот! — Терещ ткнул пальцем в фото. — Оно “правильное”. Слишком.

Пека кивнул:

— И слишком удобно. Портрет заказан заранее — значит, кого-то заранее готовят “умереть” на бумаге.

Юлька медленно поставила кружку.

— Петь, — сказала она. — Я сейчас спрошу как психолог. Ты уверен, что ты не накручиваешь?

— Юля, — ответил Пека. — Я не накручиваю. Я считаю вероятности.

— Вероятности чего? — спросила Наташка.

Пека посмотрел на неё так, как смотрят на человека, которому не хочется говорить плохие слова.

— Вероятности того, что вас захотят заткнуть.

Терещ вдруг услышал снизу звук двери. Потом шаги. Ровные. Не торопливые, не ленивые — целевые. Он поймал себя на том, что уже различает такие шаги на слух: это не “сосед за хлебом”. Это “к вам”.

— Тихо, — сказал он.

Пека сразу замолчал. Наташка замерла. Юлька посмотрела на Тереща и без слов поняла: сейчас будет неприятное.

Шаги поднялись на этаж. Остановились. Потом раздался стук в дверь — вежливый, аккуратный, почти культурный.

Юлька не двинулась. Она не была трусом — она просто была человеком, который умеет не делать глупостей в момент страха.

— Кто? — спросил Пека громко.

За дверью ответили таким голосом, что Терещу захотелось сразу сделать надпись на памятнике этому “артисту”: “Слишком старался”.

— Управляющая компания. Нужно уточнить по соседям. Откройте, пожалуйста.

Наташка беззвучно прошептала:

— Управляйка в девять вечера… Блин, ну это как “проверка пожарной безопасности” в три ночи.

— Покажите удостоверение в глазок, — спокойно сказала Юлька.

Пауза. Шорох. Потом снова голос:

— Да, конечно. Сейчас.

Терещ не видел глазок, но увидел Пеку: тот слегка сместился так, чтобы стоять сбоку от двери. Это движение было чистой привычкой: не подставляться под удар и держать контроль.

А потом прозвучал звук, который Терещ ненавидел почти так же, как скрип зубов на ложке: металлическое касание по замку. Не ключ. Не “проверю”. А “сейчас начнём”.

— О, — тихо сказал Терещ. — Управляйка у нас, похоже, по замкам специализируется.

— Не открывать, — коротко приказал Пека.

Юлька кивнула.

Наташка вдруг хрипло рассмеялась:

— Серёг, ты же художник в ритуалке… Скажи, это нормально, когда к психологу ломятся люди с отмычкой?

— Это нормально, — шепнул Терещ. — Просто услуги расширили. “Управляйка: мы чинить не умеем, но вскрыть — всегда пожалуйста”.

Металл снова скользнул по замку — увереннее. Потом лёгкий толчок в дверь.

Юлька подняла телефон и набрала 112. Говорила тихо, быстро и очень ровно — так, как говорит человек, который в панике, но не хочет быть слабым.

Пека наклонился к двери и громко сказал:

— Здесь подполковник. Откройте удостоверение ещё раз, чтобы я успел рассмеяться.

Снаружи повисла пауза — впервые настоящая. Затем шаги. Быстрые. Вниз.

Пека резко открыл дверь и выскочил на площадку. Терещ, как мог, пошёл следом. Наташка высунулась из-за Юлькиного плеча, как любопытная катастрофа.

На лестнице уже никого не было — только слабый, сладковатый запах дешёвого одеколона.

— Управляйка, ага, — буркнул Терещ, задыхаясь от злости и лестницы. — У нас в городе всё честно. Даже преступники в форме “сервисной службы”.

Пека посмотрел вниз и процедил:

— Ушёл.

Юлька вышла на площадку и сказала так спокойно, что Наташка даже вздрогнула:

— Всё. С этого момента вы не “кажется”. С этого момента вы — кейс.

Наташка сглотнула:

— Юль… а ты точно психолог? Ты сейчас как следователь звучишь.

— Я психолог, — ответила Юлька. — Просто я работаю с подростками. А подростки — это преступность, только без бюджета.

Терещ невольно улыбнулся. Чёрный юмор помогал держаться. Но внутри у него уже было другое ощущение — тяжёлое и холодное: они попали в историю, где смерть начинается с бумаги, а заканчивается, если не повезёт, настоящей.

Он вернулся на кухню, посмотрел на фото и сказал:

— Значит так. Если они полезли к нам так быстро, значит, Наташка услышала не просто разговор. Она услышала дату. Или имя. Или место. И они боятся, что мы додумаем остальное.

Пека кивнул.

— А мы додумаем, — сказал он. — Только аккуратно.

Наташка подняла кружку и нервно усмехнулась:

— Блин, ну хоть чай допью. Если меня будут похищать, я хочу уйти из дома не голодной.

Юлька посмотрела на неё и вздохнула:

— Толстячёнок, ты невозможная.

— Я театральная, — гордо сказала Наташка. — Мне положено делать трагедию смешной. Иначе зритель уйдёт.

Терещ опёрся на трость и подумал, что зритель-то, может, и уйдёт. А вот они — уже нет.

Глава 4. Панихида, печати и правильные вопросы

Утро пришло не как “новый день”, а как “новая ответственность”, причём без права отказа и с бесплатной доставкой. Терещ проснулся раньше будильника — организм после ДТП любил такие фокусы: “ты ещё жив, поздравляю, теперь иди решай”.

В квартире Юльки всё было по‑человечески: чайник, магнитики, стопка тетрадей и ощущение, что кто-то умеет держать порядок хотя бы в одном углу Вселенной. Юлька уже сидела на кухне, глядя в окно так, будто в каждом прохожем могла быть причина школьной травмы или будущий пациент.

— Доброе, — сказала она, не оборачиваясь.

— Оно пыталось, — буркнул Терещ и сел напротив.

Из гостиной донёсся звук — Наташка во сне бормотала что‑то театральное. Терещ не разобрал слов, но интонация была такая, будто она даже во сне кого-то строит.

Пека сидел на стуле у двери. Спал он или нет — было непонятно. У Пеки сон выглядел как “закрыл глаза на двадцать секунд, чтобы не умереть от бюрократии”.

— Он вообще живой? — шепнул Терещ Юльке.

— Живой, — так же тихо ответила она. — Просто он человек, который даже отдыхает с чувством долга.

— Это диагноз?

— Это армия. Диагнозы там только по ведомости, — сухо сказала Юлька.

Пека открыл глаза ровно в тот момент, когда Терещ подумал: “вот бы мне так просыпаться на угрозу, а не на боли”.

— Едем в ритуалку, — сказал Пека без приветствий. — К директору. К тому… как ты его называл?

— Панихида, — подсказал Терещ.

— Очень подходяще, — кивнул Пека. — Надо выяснить, кто принёс заказ. И где оригиналы документов.

Юлька подняла бровь:

— Оригиналы? Вы серьёзно думаете, что преступники будут приносить оригиналы, чтобы вы их потрогали?

Терещ отпил чай.

— Юль, в этом и фокус: иногда они приносят не оригиналы, а “оригинально сделанные копии”. — Он посмотрел на фото. — Если человек рисует лицо из кусочков, он так же может собрать и бумажки.

Пека молча кивнул, и Терещу стало не по себе: когда Пека соглашается без спора — значит, всё реально плохо.

— Наташка остаётся, — сказал Пека.

Из гостиной тут же прилетело сонное:

— Я не остаюсь!

Наташка вылезла в коридор в спортивных штанах и с выражением лица “я жертва, но с претензиями”.

— Я вообще-то свидетель, источник информации и человек театра! — заявила она.

— А ещё ты человек, — отрезал Пека. — И вчера к нам ломилась “управляйка” с отмычкой. Поэтому ты сидишь здесь. И не споришь.

— Я не спорю, — сказала Наташка. — Я протестую художественно.

Юлька вздохнула:

— Толстячёнок, ты сейчас как подросток, который говорит “я не грублю, я выражаюсь”.

— Юль, не предавай! — Наташка драматично приложила ладонь ко лбу.

— Я психолог, — спокойно сказала Юлька. — Я вообще по работе предаю иллюзии.

Терещ не удержался и тихо заржал. Смешно было ровно секунду. Потом он вспомнил запах одеколона на площадке и снова стал серьёзным.

— Ладно, — сказал он. — Мы быстро. Спросим у Панихиды, кто приходил, и вернёмся.

— Быстро, — повторил Пека так, будто это приказ миру.

Ритуалка как центр новостей

Ритуальная фирма днём выглядела почти прилично. Снаружи — вывеска, внутри — люди, которые стараются говорить мягко, но глаза у них всегда уставшие. Терещ давно понял: это не от смерти. Это от живых. Живые приходят с претензиями, торгом и семейными войнами. Мёртвые — молчат и не требуют скидку.

— Вот почему мне нравится моя часть работы, — пробормотал Терещ, пока они шли по коридору. — Я общаюсь с теми, кто уже точно не напишет отзыв на “Яндексе”.

— Не зарекайся, — сухо сказал Пека. — У нас народ такой: и с того света жалобу оформит, если печать найдёт.

В кабинете директора стоял запах дорогого кофе и дешёвой власти. Панихида сидел за столом так, будто подписывал законы. Увидев Пеку, он сразу стал аккуратнее: военные в ритуалке действовали как крест на вампира — непонятно почему, но всем неловко.

— Серёжа… — начал Панихида и тут же осёкся, потому что Пека уже поставил перед ним “московский взгляд”.

— Кто принёс документы? — спросил Пека.

— Какие документы? — Панихида попытался сделать вид, что не понимает, но у него не получилось. Он был не плохой — он был трус. А трус всегда первым сдаёт лишнее.

Терещ положил на стол папку с заказом.

— Вот эти. Фамилия такая-то. Фото такое-то. Срочно к вечеру. “Не задавайте вопросов”.

Панихида нервно улыбнулся:

— Клиент… клиент попросил конфиденциальность.

— Панихида, — Терещ устало посмотрел на него, — конфиденциальность — это когда я не рассказываю чужим, что вы прячете коньяк в сейфе. — Он кивнул на шкаф. — А это уже похоже на уголовку.

Панихида покраснел:

— Там не коньяк!

— Да мне всё равно, что там, — отрезал Пека. — Кто принёс?

Панихида сдался — быстро, как человек, который всю жизнь сдаётся на правильной интонации.

— Мужчина, — сказал он. — В очках. Вежливый. Не местный, как будто… командировочный.

— Документы какие? — уточнил Терещ.

— Паспорт… копии… свидетельство… — Панихида развёл руками. — Всё как обычно.

Терещ наклонился ближе.

— “Как обычно” — это ваше любимое. Покажите оригиналы.

— Оригиналы… — Панихида сглотнул. — Он сказал, что оригиналы у нотариуса.

Пека мгновенно поднял бровь:

— У какого нотариуса?

Панихида назвал фамилию. Терещ запомнил — у него память на имена была как у человека, который десятилетиями читает таблички на кладбище.

— А оплату как внесли? — спросил Пека.

Панихида оживился, потому что деньги — это то, в чём он чувствовал себя уверенно.

— Перевод. Сразу. Без торга. И чаевые администратору.

— Чаевые в ритуалке, — Терещ хмыкнул. — Это прям новый уровень чёрного юмора.

— У нас сервис, — тихо сказал Панихида, и звучало это как оправдание перед богом маркетинга.

Пека не улыбнулся.

— Фото распечатку кто делал? — спросил он.

— Администратор, — Панихида кивнул. — Принтер. Обычный.

Терещ вынул фото, поднёс к свету и впервые заметил ещё одну вещь: края. На хорошей “живой” фотографии всегда есть микро-шум, зерно, странные мелочи. Здесь было слишком чисто.

— Смотри, — сказал он Пеке и Панихиде. — Я сейчас объясню просто.

Научпоп без лекции: почему “идеально” — плохо

— Любая камера и любой телефон делают картинку неидеальной, — сказал Терещ. — Там есть шум, микросдвиги цвета, мелкие артефакты. Даже если ты потом всё “улучшаешь”, идеальность обычно выглядит как пластик: гладко, одинаково, без жизни.

Он ткнул в фото:

— Вот здесь кожа “плоская”. Не потому что человек ухаживал, а потому что кто-то стёр текстуру.

Панихида нахмурился:

— А если он просто… фотогеничный?

— Глеб Аркадьевич, — Терещ устало посмотрел на него, — в Омске фотогеничными бывают только коты и чиновники на баннерах. — Он постучал ногтем по краю листа. — И ещё: смотрите на ухо. Если вы когда-нибудь лепили пластилиновую морду на уроке труда, вы понимаете: ухо всегда выдаёт мастера.

Пека молча взял фото, посмотрел и кивнул:

— Это похоже на сборку.

— Вот, — сказал Терещ. — А если лицо “собрано”, то и документы могут быть “собраны”. Просто так, чтобы у нотариуса не было повода рыпнуться.

Панихида осторожно спросил:

— А… а что это значит для меня?

Пека посмотрел на него так, что Панихида сразу понял: вопрос был лишний.

— Это значит, — сказал Пека, — что если вы сейчас продолжите молчать и делать “как обычно”, вас в лучшем случае сделают свидетелем. В худшем — соучастником.

Панихида побледнел.

— Я… я не хотел…

— Никто не хочет, — буркнул Терещ. — А потом удивляется, почему жизнь внезапно стала как похоронный прайс-лист: всё дорого и без возврата.

Пека уже доставал телефон.

— Администратор. Ко мне. Сейчас.

— Он на выдаче… — попытался возразить Панихида.

— Тогда пусть выдаёт быстрее, — отрезал Пека.

Панихида вскочил и вылетел из кабинета.

Терещ опёрся на трость и тихо сказал Пеке:

— Слушай, а ты не перегибаешь? Ты сейчас как будто тут учения проводишь.

— Я не перегибаю, — ответил Пека. — Я просто знаю одну вещь: когда люди начинают “рисовать” смерть документами, они очень не любят, когда кто-то смотрит на линии.

Терещ кивнул. И вспомнил звук отмычки.

Дверь открылась — в кабинет вошёл администратор, молодой парень с лицом “я просто работаю, не бейте меня”. За ним — Панихида, который выглядел так, будто его сейчас будут отпевать прямо тут.

— Вы печатали фото? — спросил Пека.

Парень кивнул.

— Этот мужчина в очках… он сам принёс флешку или файл? — уточнил Терещ.

— Файл, — быстро сказал администратор. — В мессенджере.

— С какого номера? — спросил Пека.

— Вот… — парень открыл телефон.

Терещ увидел переписку и короткое сообщение с файлом. Номер был “красивый”, с повторяющимися цифрами — такое любят люди, которые хотят выглядеть серьёзно и богато.

— Он говорил что-нибудь? — спросил Терещ.

Парень замялся.

— Он сказал… “Вам не надо лишнего знать”. И ещё сказал: “Портрет должен быть как настоящий, чтобы никто не сомневался”.

Терещ почувствовал, как внутри холодеет. Потому что это было сказано не как просьба. Это было сказано как техническое требование.

Пека посмотрел на Тереща:

— Нотариус. Сейчас.

Терещ кивнул и подумал, что они только что перешли грань: теперь это не “странный заказ”. Теперь это — часть схемы.

И если схему делают люди, которые умеют прятаться за словами “управляющая компания”, то дальше будет ещё веселее — в том смысле, в каком смеются на похоронах, когда кто-то случайно перепутал венки.

Глава 5. Нотариус, доверенность и святая сила печати

До нотариальной конторы они ехали молча ровно три минуты — рекорд для Тереща и Пеки. Потом Терещ не выдержал, потому что молчание в его жизни всегда означало либо “сейчас будет драка”, либо “сейчас будет плохая новость”.

— Петь, — сказал он, глядя в окно. — У нас план какой? Ты заходишь и говоришь “я подполковник”, и все падают ниц перед печатью государства?

— Я подполковник, — спокойно ответил Пека. — Но ниц никто не падает. Обычно просто начинают врать более вежливо.

— О, это да, — Терещ хмыкнул. — Вежливая ложь вообще наша национальная валюта.

Пека бросил на него взгляд:

— Ты бы меньше шутил.

— Я бы меньше шутил, — согласился Терещ, — но тогда у меня останется только хромота и ненависть к людям. А это уже не характер, а сервис “ритуалка-лайт”.

Пека фыркнул — почти улыбнулся, но сдержался.

Нотариальная контора находилась в здании, где ремонт делали в стиле “мы хотели как в Европе, но у нас были только обои и боль”. На входе табличка: “Нотариус. Наследство. Доверенности”. Под табличкой — наклейка “Ведётся видеонаблюдение”, а камера над дверью выглядела так, будто она снимает исключительно для ностальгии.

Внутри пахло бумагой, духами и чуть-чуть страхом. Страх здесь был рабочий: люди приходят к нотариусу в двух случаях — когда хотят “как по закону” или когда закон им нужен как дубина.

У стойки сидела девушка-секретарь с лицом “я видела все виды человеческой жадности, но мне за это не доплачивают”.

— К нотариусу, — сказал Пека.

— Запись есть? — автоматически спросила она.

— Нет, — ответил Пека. — Но есть вопрос.

— Без записи вопросов нет, — девушка сказала это так, будто заучила на курсах самообороны.

Терещ наклонился к стойке и очень по-доброму произнёс:

— Девушка, у нас тут такая история… если вы нас сейчас не пропустите, к вам потом придут люди с печатями. И вы будете пропускать вообще всё.

Девушка моргнула.

— Вы мне угрожаете?

— Нет, — честно сказал Терещ. — Я вас предупреждаю. Это разные жанры.

Пека достал удостоверение и показал так быстро, что секретарь успела увидеть только главное: проблем будет больше, чем ей хочется.

— Подождите, — сказала она уже другим тоном и исчезла за дверью.

Через минуту их пригласили.

Кабинет нотариуса был как кабинет стоматолога: уютный, чистый и с ощущением, что сейчас будет больно, но “по закону”. Нотариус — мужчина лет пятидесяти, аккуратный, с руками человека, который умеет держать печать так же бережно, как хирург держит скальпель.

— Слушаю вас, — сказал нотариус ровно.

— У вас есть дело по гражданину… — Пека назвал фамилию из заказа.

Нотариус моргнул — ровно один раз, но этого хватило, чтобы Терещ понял: фамилия знакомая.

— У меня много дел, — сказал нотариус осторожно. — Вы по какому основанию интересуетесь?

— По основанию “не хотим, чтобы человека похоронили на бумаге”, — буркнул Терещ и положил на стол фото. — Вот. Портрет заказали “на смерть”. Но лицо… липовое.

Нотариус посмотрел на фото и чуть сморщился — не от эмоций, а от профессиональной привычки: оценивать риски не глазами, а внутренней инструкцией.

— Я не эксперт по лицам, — сказал он.

— А мы по бумаге, — отрезал Пека. — Покажите, что у вас есть.

Нотариус выпрямился:

— Я не могу “показать, что у меня есть” просто потому, что вы так сказали.

Пека кивнул:

— Отлично. Значит, вы не самый плохой нотариус в городе. Тогда сделаем иначе. Вы сейчас скажете: по этой фамилии у вас что? Наследство? Доверенность? Смерть?

Нотариус сделал паузу и ответил, выбирая слова:

— По этой фамилии… был запрос. И была доверенность.

Терещ почувствовал, как внутри что-то неприятно щёлкнуло. Доверенность — это волшебная бумага, которая делает чужую руку твоей.

— От кого на кого? — спросил Пека.

— Я не могу раскрывать персональные данные.

— Можете, — спокойно сказал Пека. — Если поймёте, что вас использовали. Потому что тогда это уже не “персональные данные”, а “следы преступления”.

Нотариус посмотрел на него внимательно.

— Вы из полиции?

— Нет, — ответил Пека. — Я из тех, кто не любит, когда в стране подделывают документы так, будто это культурная традиция.

Терещ добавил мягче:

— Слушайте, мы не пришли вам ломать бизнес. Мы пришли понять, кто это делает. Потому что к нам уже ломились домой с легендой “управляйка”.

Нотариус заметно напрягся.

— Ломились?

— Да, — сказал Терещ. — И вы знаете, что самое обидное? Они даже не пытались придумать легенду красивее. “Управляйка” — это как “меня укусила собака”: всем пофиг, пока не укусят лично.

Нотариус вздохнул и наконец принял решение:

— Хорошо. Я скажу общую вещь, без деталей. Ко мне приходил представитель. С доверенностью. И с комплектом документов, оформленных… слишком аккуратно.

— “Слишком аккуратно” — это наш сегодняшний девиз, — мрачно сказал Терещ.

Пека наклонился вперёд:

— Что именно было “слишком”?

Нотариус постучал пальцем по столу.

— В доверенности нет ошибок. Вообще. И подпись… подпись выглядит как подпись человека, который тренировался.

— Подпись можно натренировать, — сказал Терещ.

Нотариус кивнул:

— Можно. Но есть нюанс. Подпись живого человека всегда имеет микро-колебания. Чуть дрожит, чуть ускоряется, чуть “срывается” на конце. Это зависит от дыхания, состояния, даже от ручки. А тут… ровно.

Научпоп без лекции: как “умирает” подпись

Терещ кивнул и подхватил — он умел объяснять просто, потому что его работа тоже была про “простые вещи, за которыми страшное”.

— Подпись — это не рисунок, — сказал он. — Это движение. У движения есть скорость, давление, привычная ошибка. Если подпись выглядит как шрифт — это либо очень дисциплинированный человек, либо она не родилась в руке, а была “сделана”.

Пека добавил, уже по-своему, сухо:

— И когда подпись “сделана”, дальше делается всё остальное: доверенность, переоформление, вывод денег. Потом человеку остаётся только не мешать. Иногда — исчезнуть. Иногда — “умереть”.

Нотариус побледнел.

— Вы думаете…

— Мы уже не думаем, — сказал Терещ. — Мы проверяем.

Нотариус открыл ящик, достал папку, но держал её так, будто там не бумаги, а граната.

— Я не дам вам копии. И не покажу персональные данные. Но я могу сделать одно.

— Какое? — спросил Пека.

— Я могу официально запросить подтверждение личности у того, кто якобы выдавал документы. И я могу приостановить действие до выяснения.

Пека кивнул:

— Делайте.

Нотариус замялся:

— Но… вы должны понимать. Если это схема, они придут ко мне.

Терещ усмехнулся:

— Добро пожаловать в клуб. У нас вступительный взнос — бессонница и желание переехать на Луну.

Нотариус не улыбнулся, но в глазах появилось что-то человеческое — злость на то, что его попытались использовать как инструмент.

— Кто был представитель? — спросил Пека.

Нотариус посмотрел на них и тихо сказал:

— Мужчина в очках. Вежливый. С голосом, который хочется слушать, пока не понимаешь, что он тебя убаюкивает.

Терещ и Пека переглянулись.

— Отлично, — сказал Терещ. — У нас в Омске появился новый культурный персонаж. “Мужчина в очках”. Как домовой, только вместо молока — печати.

Пека поднялся:

— Дайте хотя бы время визита. И номер телефона, с которого записывались. Это не персональные данные клиента, это техническая информация.

Нотариус подумал и кивнул.

— Время было… — он назвал. — Номер… — продиктовал.

Пека быстро записал, и Терещ увидел знакомую “красивую” комбинацию цифр — такую же, как у администратора в ритуалке.

— Один и тот же, — сказал Терещ.

Пека коротко кивнул:

— Значит, у нас есть канал связи.

Нотариус поднялся и сказал неожиданно жёстко:

— Если это правда, я не хочу быть частью. Я сделаю приостановку. Но вам нужен следователь. Реальный.

Терещ вздохнул:

— Мы бы рады. Только у нас в городе следователь обычно появляется после того, как у тебя уже всё украли. И то — чтобы спросить: “а вы точно не сами?”

Пека посмотрел на него предупреждающе — мол, не распаляйся. Потом к нотариусу:

— У нас будет следователь. Скоро.

Они вышли из кабинета, и уже в коридоре Терещ тихо сказал:

— Петь… я сейчас впервые понял, почему люди верят в магию. Печать — реально как заклинание. Поставил — и жизнь меняется.

Пека не улыбнулся.

— Магия — это когда непонятно как. А тут понятно. Тут просто люди слишком часто верят бумаге больше, чем глазам.

Терещ кивнул и подумал, что “глаза” — это как раз то, что у них есть. Только глаза, трость, злость и один подполковник, который умеет считать вероятности.

А ещё где-то рядом ходит мужчина в очках и аккуратно подбирает подписи, как будто это реквизит.

И это бесило Тереща сильнее всего. Потому что реквизит — это в театре. А они были не на сцене.

Глава 6. Опер, “клиент в трауре” и сервис под угрозой

Они вернулись в ритуалку к обеду — в то время, когда город уже устал жить, но ещё не успел устать умирать. Возле входа стояла “Газель” с венками, водитель курил и смотрел на вывеску так, будто там написано “вход в реальность”.

— Я вот всегда удивлялся, — буркнул Терещ, — почему у нас единственный стабильный бизнес — это похороны.

— Потому что клиенты постоянные, — спокойно сказал Пека.

— В смысле “постоянные”? — Терещ поморщился.

— В смысле “точно придут”, — отрезал Пека.

Терещ хотел ответить, но в этот момент у него завибрировал телефон. Сообщение от Юльки: “Наташка уснула. Но ей кто-то звонил дважды. Номер неизвестный. Я не взяла. Похоже на попытку провериться.”

Терещ показал Пеке.

— Началось, — сказал Пека. — Они щупают.

— Как стоматолог, — пробормотал Терещ. — Только вместо зуба — наша жизнь.

— Стоматолог хоть обезболивает, — сухо ответил Пека.

Внутри ритуалки было шумно. Шум не громкий — человеческий: шёпот, бумажки, “а можно подешевле”, “а чтобы красиво”, “а чтобы не как у Петровых, у них ужас”. Терещ всегда поражался: люди способны превратить горе в конкурс дизайна за пять минут.

Панихида стоял у стойки, улыбался траурной улыбкой и держал осанку, как будто его фотографируют на доску почёта “лучший проводник в небытие”. Увидев Тереща и Пеку, он заметно дёрнулся.

— Серёжа… — начал он, но договорить не успел.

Из соседнего кабинета вышла женщина лет пятидесяти, в чёрном пальто, с платком и красными глазами. За ней — мужчина в строгом костюме. Терещ поначалу подумал “родственник”, но через секунду понял: нет. Родственники так не смотрят — у родственников взгляд либо пустой, либо злой. Этот смотрел внимательно и слишком ровно.

— Это кто? — тихо спросил Пека.

— Клиенты, — шепнул Панихида. — По другому делу.

Женщина подошла к стойке и сказала, выговаривая слова так, будто боялась, что они сломаются:

— Мне нужно… оформить.

Панихида сразу включил свой “голос церемониймейстера”:

— Конечно, примите соболезнования…

— Не надо, — резко сказала женщина. — Мне надо не соболезнования. Мне надо чтобы всё было… без цирка.

Терещ невольно уважил. Это была редкая фраза для ритуалки.

Мужчина в костюме мягко добавил:

— И без лишних разговоров.

Пека напрягся. Терещ увидел это по плечам: они у Пеки всегда выдавали эмоции, потому что лицо у него было как у сейфа.

Панихида кивнул:

— Конечно. Мы… максимально деликатно.

Женщина посмотрела на Тереща. На трость. На его лицо.

— А вы кто? — спросила она неожиданно.

— Я художник, — сказал Терещ. — Я рисую портреты.

— Хорошо, — сказала женщина. — Только вы мне нарисуйте так, чтобы он был похож на себя. А не на то, как его родственники хотят помнить.

Терещ моргнул. Такое в ритуалке просили редко.

— Сделаю, — тихо ответил он.

Мужчина в костюме улыбнулся — аккуратно, как человек, который умеет улыбаться только когда надо.

— А вы, — он посмотрел на Пеку, — родственник?

Пека не моргнул.

— Друг, — сказал он.

— Друзья — это хорошо, — мягко произнёс мужчина. — Особенно если они… молчат.

Терещ почувствовал, как у него внутри поднялась злость. Это была не угроза в лоб. Это был намёк. А намёки Терещ ненавидел ещё со школы: в драке хотя бы понятно, куда бить.

— Мы молчим, когда надо, — сказал Терещ и добавил, не удержавшись: — Но вообще я художник. У меня профессия — смотреть.

Мужчина в костюме улыбнулся шире. Улыбка была неприятная.

Женщина, кажется, не понимала контекста. Или не хотела понимать. Она просто устала и хотела честно похоронить своего человека.

Панихида поспешно увёл их в кабинет.

Пека наклонился к Терещу:

— Это не просто клиенты. Это проверка.

— Да вижу, — прошептал Терещ. — У него улыбка как печать: поставил — и ты уже виноват.

Они прошли в кабинет директора. Панихида закрыл дверь и сразу стал меньше: плечи опустились, голос потух.

— Вы видели? — прошептал он.

— Видели, — сказал Пека. — Кто это?

— Я… не знаю, — Панихида сглотнул. — Мужчина представился “консультантом семьи”. Сказал, что они хотят “без лишнего шума”.

— Слишком много “без лишнего”, — буркнул Терещ.

Панихида дрожал:

— Он спрашивал про вас. Про Серёжу. И про заказ.

— И что ты сказал? — спросил Пека.

— Что… вы просто художник, — Панихида посмотрел на Тереща так, будто просил прощения. — И что вы ничего не знаете.

— Молодец, — неожиданно спокойно сказал Терещ. — Впервые в жизни ты сказал что-то полезное.

Панихида хотел возмутиться, но не рискнул.

В дверь постучали. Панихида подпрыгнул.

— Это… это они?

— Открой, — сказал Пека.

Панихида открыл, и в кабинет вошла Лида Чепурная. В гражданке, с блокнотом и глазами человека, который не верит в случайности. Её появление было таким же естественным, как зимний ветер в Омске: вроде неожиданно, но вообще-то закономерно.

— Добрый день, — сказала Лида. — Терещ, Пека. Здравствуйте.

— Мы знакомы? — сухо спросил Пека.

— Город маленький, — ответила Лида. — А вы громкие. Даже когда молчите.

Терещ усмехнулся:

— Это комплимент или протокол?

— Пока комплимент, — сказала Лида. — Но у меня вопрос: вы зачем полезли к нотариусу без меня?

— Потому что вы не были рядом, — отрезал Пека.

Лида посмотрела на него так, что Пека на секунду почувствовал себя курсантом.

— Я всегда рядом, — спокойно сказала она. — Просто не всегда в кадре.

Терещ кивнул:

— Лида, у нас есть схема. Лицо “сборное”, доверенность “слишком ровная”, нотариус напрягся, а к нам ночью ломились.

Лида записала пару слов и подняла глаза:

— К кому ломились?

— К школьному психологу, — сказал Терещ. — Это вообще новое слово в криминале: “вскрытие ради терапевтической беседы”.

Лида почти улыбнулась.

— У меня в практике тоже бывало, — сказала она. — Но реже с отмычкой.

Пека показал ей “красивый номер” телефона.

— С этого номера отправляли фото в ритуалку и записывались к нотариусу. — Он добавил: — И с этого же номера пытались звонить Наташке сегодня утром.

Лида кивнула и достала свой телефон:

— Я пробью. Но будет медленно.

— В Омске всё будет медленно, — вздохнул Терещ. — Даже преступность у нас иногда ленится.

Лида посмотрела на него:

— Эти не ленятся. Эти аккуратные.

Терещ вспомнил лицо мужчины в костюме, который просил “молчать”, и почувствовал, как злость снова поднимается.

— Лида, — сказал он, — а вот те “клиенты” сейчас… это тоже они?

Лида повернулась к двери кабинета:

— Я видела эту женщину в коридоре. Она настоящая. У неё горе настоящее. — Она сделала паузу. — А мужчина с ней — нет. Он сопровождение. И он явно здесь не ради её горя.

Пека сжал челюсть:

— Значит, они уже рядом.

— Они всегда рядом, — сказала Лида. — Просто вы раньше не смотрели туда, куда надо.

В коридоре вдруг поднялся голос — Панихида снова включил “церемонию”, кто-то ругался, кто-то плакал. Ритуалка жила своей жизнью: смесь боли и торговли.

Лида закрыла блокнот и сказала:

— С этого момента вы действуете официально. Терещ, вы даёте мне всё по заказу: номер, переписку, копии, что есть. Панихида — вы тоже. — Она посмотрела на Пеку. — А вы…

— Я не официальный, — сухо сказал Пека.

— Именно, — кивнула Лида. — Поэтому вы либо молчите, либо становитесь причиной, по которой вас потом “случайно” увольняют из центрального аппарата.

Пека замер. Для него это было больнее угрозы жизни.

Терещ тихо сказал:

— Петь, не геройствуй. У нас и так героев хватает. Потом на памятниках места не хватает.

Лида посмотрела на Тереща:

— Чёрный юмор у вас как броня.

— И как способ не сойти с ума, — ответил Терещ.

Лида кивнула:

— Тогда держите броню, но думайте головой. Сегодня они сделали проверку. Завтра попробуют давить сильнее. — Она подошла к двери. — А теперь я хочу увидеть того “консультанта семьи”. Без сцены. Просто поговорить.

Пека уже шагнул следом:

— Я тоже хочу поговорить.

Лида обернулась:

— Вы хотите поговорить или устроить запуск?

Терещ прыснул:

— Лида, аккуратнее, а то он сейчас начнёт объяснять, что он “не запускает”, он “реализует”.

Пека посмотрел на него так, что Терещ понял: шутка удачная, но не вовремя.

Лида открыла дверь и вышла в коридор.

Терещ остался на секунду в кабинете, опираясь на трость, и вдруг понял: их маленькая история перестала быть маленькой. Потому что если преступники уже используют ритуалку как точку контроля и делают “проверки на молчание”, значит, они привыкли побеждать.

А Терещ не любил, когда кто-то побеждает за счёт чужой слабости. Особенно если слабость — это доверие к бумаге.

Глава 7. Москва как усилитель шума

Лида ушла “поговорить” с консультантом семьи так спокойно, что Терещ сразу понял: если она сейчас улыбнётся — кому-то станет холодно. Пека, естественно, пошёл следом, потому что у него на любое “не надо” в голове включается “надо, только быстрее”.

Терещ остался в коридоре ритуалки — среди венков, папок и людей, которые спорили о цене так, будто выбирают не гроб, а подписку на кино. В какой-то момент он поймал себя на мысли: если ад существует, то там точно есть ресепшен и прайс-лист, а ещё табличка “скидки не обсуждаются”.

Он прислонился к стене, дал ноге отдохнуть и услышал знакомый голос — женский, усталый и очень злой.

— Я вам говорю: без музыки! — сказала та самая женщина в чёрном, что пришла с “консультантом”. — Мне не надо, чтобы моего мужа провожали как выпускной в детсаду!

Из кабинета Панихиды донёсся панический шёпот:

— Но у нас пакет… “Стандарт”. Там музыка входит…

— Вычеркните, — отрезала женщина.

Терещ не удержался и аккуратно вставил:

— Простите… если совсем честно, музыку можно и не вычёркивать. Просто поставить что-нибудь соответствующее. Например, “тишину”. Очень трендово.

Женщина впервые за всё время посмотрела на него нормально — не как на персонал, а как на человека.

— Вы кто?

— Художник, — сказал Терещ. — Я из тех, кто делает, чтобы на памятнике было “похоже”, а не “как в молодости на курорте”.

Женщина вдруг усмехнулась — коротко, больно.

— Вот спасибо. А то мне тут уже предложили “улыбку добавить, чтобы светлее”. Я говорю: вы его при жизни улыбаться заставьте сначала.

Терещ кивнул с уважением. Это была редкая клиентка: горе у неё было настоящее, а мозги — живые.

В этот момент из соседнего коридора вернулся Пека. Лицо у него было как у человека, который только что увидел “консультанта” и понял, что его нельзя бить — иначе он выиграет. За ним вышла Лида, спокойная и чуть раздражённая.

— Ушёл, — сказала Лида. — Не успела зацепить. Но он меня видел. И он понял, что мы поняли.

— Ну прекрасно, — буркнул Терещ. — Секта взаимопонимания.

Пека молча сунул Терещу телефон.

На экране было сообщение — короткое, сухое:

“ЦА. Срочно на связь. Почему пробиваете гражданские номера?”

Терещ поднял взгляд на Пеку:

— Ты уже “пошумел”?

Пека ответил так, будто это вообще не проблема:

— Я просто попросил знакомого уточнить по номеру.

Лида прищурилась:

— В центральном аппарате?

— Ну, — Пека пожал плечами. — У меня там работа.

— У тебя там не “работа”, — спокойно сказала Лида. — У тебя там “ответственность”. И теперь у тебя будут вопросы.

Терещ не удержался:

— Петь, поздравляю. Ты умудрился сделать так, что за нами охотятся преступники и одновременно — твои же. Это уровень.

— Не мои, — сухо сказал Пека. — Просто… система.

— Система, — повторил Терещ. — Люблю это слово. Оно звучит как оправдание, когда виноваты люди.

Лида посмотрела на него:

— Терещ, у тебя философия от боли или от работы?

— От жизни, — ответил он. — И от кофе в ритуалке. Оно тоже делает человека философом.

У Юльки: кризисное совещание

К Юльке они приехали уже ближе к вечеру. Юлька открыла дверь и, не успев даже сказать “здравствуйте”, сразу посмотрела на Пеку как на диагноз.

— Ну? — спросила она. — Ты уже сделал так, чтобы нас искали две структуры сразу?

— Юль, — Пека попытался звучать спокойно. — Я аккуратно.

— Петь, — Юлька подняла бровь, — “аккуратно” — это когда ты не оставляешь следов. А ты их оставляешь даже когда просто думаешь.

Из гостиной донеслось сонное:

— О, приехали…

Наташка вылезла, укутанная пледом, с кружкой чая и выражением лица “я страдаю, но на стиле”.

— Как там ритуалка? — спросила она. — Панихида ещё жив или его уже отпели морально?

— Жив, — сказал Терещ. — Но он в таком состоянии, что если на него посмотреть строго — он сам себе поминки организует.

Наташка прыснула.

— Юль, — сказала она, — ты бы видела, как эти люди торгуются за гроб. Я, блин, в театре таких актёров не видела.

Юлька вздохнула и указала рукой на кухню:

— Так. Все туда. У меня будет кризисное совещание. — Она посмотрела на Тереща. — Серёжа, ты не шути каждые две минуты.

— Это просьба или попытка лишить меня личности?

— Это техника безопасности, — сухо сказала Юлька.

Они сели. Юлька поставила на стол бумагу и ручку — как на школьном разборе драки.

— Правило номер один, — сказала она. — Никто не ходит один.

— Правило номер два, — продолжила она. — Никто не пишет в мессенджерах про схему.

— Правило номер три, — она посмотрела на Пеку, — никто не “дергает связи” без согласования.

Пека открыл рот.

— Я…

— Петь, — перебила Юлька, — ты у меня сейчас как ребёнок, который “я просто посмотрел, а оно само сломалось”.

Наташка одобрительно кивнула:

— Юлька, дави. У него звание — это хроническое.

— Звание — это ответственность, — огрызнулся Пека.

— Звание — это когда ты думаешь, что тебя не тронут, — спокойно сказала Лида, которая приехала вместе с ними и теперь сидела у стены, как тень с блокнотом.

Пека замолчал. Для него Лида была неприятной тем, что она говорила правду без пафоса.

Юлька повернулась к Терещу:

— Серёжа, ты у нас “глаз”. Что ты можешь дать Лиде как факт? Не ощущение. Факт.

Терещ вздохнул. Он не любил слово “факт”, потому что его профессия была про оттенки.

— Факт первый: фото “собрано” — а значит, источник файла не бытовой, — сказал он. — Факт второй: тот же номер фигурирует у нотариуса и у ритуалки. — Факт третий: Наташке звонили с неизвестного, и сразу после этого пришли “управляйкой”.

— Это уже неплохо, — кивнула Лида. — Но есть четвёртый факт: Пека засветил интерес к номеру через Москву.

Наташка театрально приложила ладонь ко лбу:

— Господи, дай мне силы не выйти замуж за идиота.

Пека повернулся к ней:

— Ты не выходишь. Мы пока…

— Мы пока в романтических отношениях с катастрофой, — закончила за него Наташка.

Терещ не выдержал:

— Наташ, ты хоть раз можешь сказать что-то нормальное?

— Серёг, — она посмотрела на него честно, — нормальное — это скучно. А скучное нас бы сейчас не преследовало.

Юлька хлопнула ладонью по столу — не громко, но так, что все замолчали.

— Слушайте меня. — Она выдохнула. — Завтра мы делаем две вещи: Лида официально оформляет всё, что можно. Мы — не высовываемся.

— А если они высунутся к нам? — мрачно спросил Терещ.

— Тогда мы действуем по плану, — сказала Юлька. — И план будет такой, чтобы даже Терещ со своей тростью мог его выполнить.

— Спасибо, — сказал Терещ. — Я всегда мечтал стать ограничением в чужой стратегии.

— Ты не ограничение, — неожиданно серьёзно сказала Юлька. — Ты якорь. И да, якоря тяжёлые. Но без них уносит.

На секунду стало тихо. Даже Наташка не пошутила.

Пека поднялся:

— Я завтра улетаю в Москву.

— Что?! — одновременно сказали Терещ и Наташка.

Юлька прищурилась:

— Петь… только не говори, что это “по работе”.

Пека посмотрел на них и сказал честно:

— Если я останусь, я буду мешать. Я уже мешаю. — Он сделал паузу. — А в Москве я смогу тихо узнать, кто этот номер и кто “консультант”. Без того, чтобы светить вас.

Лида покачала головой:

— “Тихо” и “Пека” — это несовместимо.

— Я постараюсь, — сухо ответил он.

Наташка посмотрела на него долго, потом сказала:

— Ты только не геройствуй там, ладно? А то ты у меня геройствовать умеешь так, что потом всем плохо.

Пека кивнул — и впервые за долгое время сделал что-то очень не по-военному: подошёл и коротко обнял её.

Терещ отвёл взгляд, потому что семейные моменты на фоне угрозы всегда казались ему слишком честными.

— Всё, — сказала Юлька. — Совещание окончено. Теперь чай. И никто не лезет в интернет читать “как выжить, если за тобой следят”. Потому что вы начитаетесь и начнёте подозревать холодильник.

Терещ усмехнулся:

— Поздно. Я уже подозреваю кофеварку в ритуалке. Она точно что-то скрывает.

Наташка подняла кружку:

— За кофеварку. Пусть молчит.

Лида посмотрела на них и тихо сказала:

— А вы… правда странные.

— Мы сибирские, — ответил Терещ. — У нас юмор — как пуховик. Без него не выживешь.

И всё было почти нормально… пока у Юльки не завибрировал телефон. Она глянула на экран и стала серьёзной.

— Неизвестный номер, — сказала она.

Пека замер.

Наташка сжала кружку.

Терещ опёрся на трость.

— Ну давай, — тихо сказал он. — Наши любимые “вежливые”.

Юлька подняла трубку и включила громкую связь.

— Алло?

На другом конце был тот самый “слишком вежливый” голос — гладкий, как ламинированная бумага:

— Юлия Андреевна, добрый вечер. Не пугайтесь. Мы просто хотим, чтобы всё прошло… спокойно.

Терещ почувствовал, как по спине прошёл холод. Потому что человек, который говорит “не пугайтесь”, почти всегда рассчитывает, что вы испугаетесь.

Глава 8. Вежливый голос и грязные намерения

— Юлия Андреевна, добрый вечер. Не пугайтесь. Мы просто хотим, чтобы всё прошло… спокойно.

Юлька даже не моргнула. Она сидела с чашкой чая так, будто это не переговоры с угрозой, а очередной родительский чат, где кто-то снова требует “сдать на шторы”.

— Вы сейчас кто? — спросила она ровно.

— Мы… люди, которым не нужны проблемы, — мягко ответил голос. — И вам они тоже не нужны.

Наташка беззвучно показала губами: “Клоун”. Терещ едва удержался, чтобы не хмыкнуть вслух. Пека сидел каменный: только пальцы на колене чуть подёргивались — будто он держал внутри маленькую драку.

— Вы звоните на мой личный номер, — сказала Юлька. — Значит, у вас уже есть “проблемы”. И вы пытаетесь сделать их моими.

— Это не проблемы, — голос оставался тёплым, — это недоразумение.

— Недоразумение с отмычкой? — не выдержал Терещ.

Юлька бросила на него взгляд: “Не лезь”. Но в трубке на секунду появилась пауза. Значит, услышал.

— Сергей Викторович, — сказал голос так, будто давно знал, как его зовут. — Рад, что вы с нами.

— Не рад, — коротко ответил Терещ. — Я вообще-то по жизни не люблю корпоративы. Особенно похоронные.

Наташка тихо прыснула, зажав рот ладонью.

— Давайте без шуток, — голос чуть охладился, но всё ещё был “вежливым”. — Вы умный человек. Вы понимаете, что за определённые разговоры можно… устать.

— Устать можно и от вас, — ровно сказала Юлька. — Но я пока держусь.

Пека наконец заговорил — спокойно, но так, что даже воздух стал жёстче.

— Назовите себя.

Голос помолчал долю секунды.

— А вы кто?

— Друг, — сказал Пека. — И человек, который не любит, когда в моём городе звонят моей семье.

— В вашем городе? — голос слегка улыбнулся. — Вы уже присвоили себе Омск?

Терещ шепнул Наташке:

— Он сейчас ещё скажет “уважаемый”, и я сорвусь.

Наташка шепнула в ответ:

— Ты сорвёшься, и Юлька тебя потом лечить будет. Бесплатно.

Юлька подняла ладонь: тихо.

— Вы хотите, чтобы мы “не усложняли”, — сказала она в трубку. — Окей. Тогда вы тоже не усложняйте. Сформулируйте просьбу прямо.

— Просьба простая, — сказал голос. — Вы не лезете в чужие дела.

— А вы не лезете в чужие квартиры, — мгновенно ответила Юлька.

Пауза.

— Мы не лезли, — мягко сказал голос.

— Ага, — буркнул Терещ. — Это дверь сама испугалась и закрылась изнутри.

Пека тихо выдохнул, как человек, который считает до десяти, но по-военному — до команды.

— Слушайте внимательно, — сказал он в трубку. — Вы уже наследили. И вы ошиблись адресом.

— Ошибся адресом тот, кто решил, что может мешать процессу, — голос снова стал гладким. — Мы предлагаем вам просто… отойти. — И добавил почти ласково: — Иначе будет неприятно.

Юлька кивнула, хотя говорила в телефон, не в человека.

— Я поняла. — Она сделала паузу и спросила: — “Неприятно” — это как? Угроза здоровью? Давление по работе? Поджог?

Терещ отметил: Юлька не боится, Юлька фиксирует. Она говорила не как жертва, а как свидетель, который готовит показания.

Голос снова взял паузу — короткую, но настоящую.

— Вы умная женщина, — наконец сказал он. — Не заставляйте меня отвечать на такие вопросы.

— Тогда вы уже ответили, — спокойно сказала Юлька.

Наташка прошептала:

— Юлька, мать, я тебя обожаю.

Юлька не отреагировала. Она была в работе.

— Скажите ещё вот что, — продолжила она. — Зачем вам “портрет”?

Тишина. На секунду Терещу показалось, что связь оборвалась, но нет — дыхание в трубке было.

— Вы и это уже знаете, — сказал голос. — Значит, вы зашли дальше, чем надо.

Пека наклонился ближе к телефону:

— У вас осталось два варианта. Первый: вы исчезаете. Второй: я сделаю так, что вы перестанете быть “вежливым голосом”, а станете человеком с фамилией.

Голос рассмеялся. Тихо, неприятно.

— Вы же понимаете, что вы не в Москве, — сказал он. — Здесь всё проще.

— Да, — неожиданно согласился Терещ. — Здесь проще: у нас если человек слишком много знает, его либо увольняют, либо хоронят. А я работаю в ритуалке — я вообще в зоне риска по умолчанию.

Юлька посмотрела на него и кивнула — “молодец, но хватит”.

— Последний вопрос, — сказала она в трубку. — Вы звоните, чтобы мы замолчали. Значит, вы нас боитесь. Почему?

Пауза стала длиннее. И в этой паузе Терещ вдруг услышал: этот человек не боится их как бойцов. Он боится их как случайности. Случайности, которая может подсветить схему.

— Потому что вы мешаете, — наконец сказал голос. — А мешающие часто… исчезают.

— Тогда вам не ко мне, — сказала Юлька. — Я психолог. Я исчезающих не делаю. Я наоборот.

— Юлия Андреевна… — голос снова стал мягким, почти дружеским. — Подумайте о Наталье Сергеевне. Театр — место опасное. Там много лестниц.

Наташка побледнела и сжала кружку так, что костяшки побелели.

Пека встал. Медленно. Очень спокойно. Это было хуже крика.

— Повтори, — тихо сказал он.

— Не горячитесь, — сказал голос. — Я предупреждаю.

Юлька резко вмешалась:

— Вы только что озвучили конкретную угрозу. Я это фиксирую. — И добавила сухо: — Спасибо, что сами себе подписали характеристику.

— Вы думаете, это вам поможет? — спросил голос.

— Не знаю, — честно сказала Юлька. — Но мне поможет не сойти с ума. Я люблю ясность.

Терещ тихо прошептал Наташке:

— Видишь, психология работает: они тебе угрожают, а она просит “конкретику”.

Наташка выдавила улыбку:

— Юлька бы на похоронах требовала чек.

Юлька нажала “запись разговора” (у неё это было как рефлекс) и сказала в трубку:

— Мы вас услышали. А теперь слушайте вы: Наталья в театр не поедет одна. — Она сделала паузу. — И вообще, вы больше сюда не звоните.

— Я бы не был так уверен, — сказал голос. — До свидания.

Связь оборвалась.

В кухне повисла тишина. Такая, когда любой звук — как лишнее слово на похоронах.

Пека стоял, сжав кулак, и смотрел в одну точку.

Наташка первая нарушила молчание:

— Ну всё. — Она вздохнула. — Теперь я официально актриса в жанре “триллер”.

— Ты не актриса, — сказал Терещ. — Ты реквизит. И это самое обидное.

Юлька резко повернулась к Пеке:

— Ты в Москву завтра?

— Да, — сказал Пека. — И теперь точно.

Лида поднялась:

— Я сейчас уеду. Мне нужно оформить материалы и запросы. — Она посмотрела на Юльку. — Запись разговора сохрани. И не пересылай никому.

— Я не дура, — сухо сказала Юлька.

— Я не сомневаюсь, — спокойно ответила Лида. — Я сомневаюсь в других.

Научпоп без лекции: почему “вежливые” опаснее

Когда Лида ушла, Терещ сказал то, что давно чесалось на языке:

— Юль, вот скажи… почему такие всегда говорят “не пугайтесь”?

Юлька опёрлась локтями о стол.

— Потому что это социальная инженерия, Серёжа, — сказала она. — Они создают рамку: “я хороший, я спокойный, это ты истеришь”. — Она посмотрела на Наташку. — А ещё они любят “заботу”: “подумайте о близких”. Это самый дешёвый и самый эффективный рычаг.

Наташка выдохнула:

— То есть это не потому, что он вежливый?

— Нет, — ответила Юлька. — Это потому, что он трус. Вежливость — это его маска.

Терещ кивнул.

— Маска — это по нашей части, — сказал он. — Только у нас в театре маску надевают, чтобы сыграть. А тут — чтобы украсть.

Пека подошёл к окну, посмотрел на двор и сказал тихо:

— Они назвали театр. — Он обернулся. — Значит, они знают расписание. И они знают, что Наташка туда привязана.

— Я не поеду, — сказала Наташка и тут же добавила быстрее, чтобы никто не успел обрадоваться: — Одна.

Юлька посмотрела на неё:

— Вот это уже взрослая мысль. Запиши, чтобы не потерять.

Наташка фыркнула:

— Юль, я тебя однажды прокляну. Но тихо. По‑психологически.

— Проклинай, — сказала Юлька. — Только после того, как выживем.

Терещ вздохнул и поднялся, опираясь на трость.

— Ладно, — сказал он. — У нас что по плану? — И добавил, глядя на Пеку: — Только без “план — это Москва”.

Пека впервые за вечер улыбнулся — коротко и зло.

— План — это чтобы они пожалели, что выбрали нас.

Юлька тут же холодно ответила:

— Нет, Петь. План — это чтобы они не смогли нас тихо убрать.

Терещ кивнул:

— Вот. Юлька права. Мы не должны выигрывать красиво. Мы должны просто не проиграть.

И в этот момент Наташка сказала то, что окончательно закрепило реальность:

— Серёг… а портрет ты уже начал?

Терещ посмотрел на неё.

— Нет, — сказал он. — И теперь я точно знаю: если я его закончу, кого-то “закончат” по-настоящему.

Глава 9. “Дозор”, камеры и люди, которые не забывают

После звонка никто не сказал вслух главное, но оно висело в воздухе: они больше не “в процессе”, они уже “цель”. Юлька убрала телефон, как улику, Наташка допила чай так, будто это броня, а Пека ходил по кухне короткими шагами — как тигр, которому дали квартиру вместо клетки.

— Всё, — сказал Пека. — Завтра с утра я в аэропорт.

— Да мы поняли, — буркнул Терещ. — Ты улетаешь спасать нас из Москвы, как супергерой, только без плаща и с ведомственной головной болью.

— Серёжа, — Пека остановился, — мне не до твоих…

— До моих шуток? — Терещ поднял бровь. — Это не шутки. Это моя психотерапия. Юлька берёт дорого, а я экономлю.

Юлька сухо сказала:

— Я беру не дорого. Я беру, чтобы люди ценили тишину.

Наташка кивнула:

— Подтверждаю. За тишину Юлька готова выставить счёт даже Богу.

Юлька посмотрела на неё:

— А Бог, кстати, платит лучше вас всех. Он хотя бы не спорит.

Терещ усмехнулся и повернулся к Лиде:

— Лида, нам надо понять, кто этот “вежливый”, и где они будут жать дальше. — Он кивнул на Наташку. — Театр — очевидно.

Лида кивнула:

— В театр я зайду официально. Но “официально” — это медленно. — Она посмотрела на Тереща. — А мне нужно быстро.

— Быстро — это к Пеке, — вздохнул Терещ. — Он умеет быстро создавать проблемы.

— Я умею быстро решать, — отрезал Пека.

— Да, — согласился Терещ. — Ты их решаешь так, что потом появляются новые, улучшенной версии.

Лида перебила:

— У Тереща есть старый контакт. Человек, который умеет смотреть камеры.

Наташка оживилась:

— О! Кто? Из твоего “стритрейсерского прошлого”? Сейчас приедет лысый в кожанке и скажет “я всё видел”?

— Почти, — сказал Терещ. — Только он не лысый. Он просто рано понял, что волосы мешают думать.

Юлька вздохнула:

— Серёжа, не тяни. Звони.

Старый номер из старой жизни

Терещ набрал номер, который не звонил лет семь. Гудки пошли долго, как будто человек решал: он ещё в этой жизни или уже вышел из чата.

— Алло? — наконец ответил знакомый голос.

— Здорово, Дэн. Это Терещ.

Пауза.

— Серёга? — голос стал осторожным. — Ты… ходишь?

— Хожу. По скидке.

— Ты как всегда, — Дэн фыркнул. — Чего надо?

— Ты камеры умеешь. Мне нужна помощь.

— Терещ, — Дэн помолчал, — “помощь” — это когда кота снять с дерева. А ты так говоришь, будто у тебя труп в багажнике.

Терещ посмотрел на Пеку и сказал честно:

— Трупа нет. Пока. Но есть люди, которые очень хотят, чтобы он появился — на бумаге.

На том конце снова пауза.

— Где ты?

— У Юльки. Адрес скину.

— Через десять минут буду, — сказал Дэн. — И, Серёга… если это очередная твоя “приключенческая терапия”, я тебя сам закопаю. Бесплатно.

— Спасибо, — сказал Терещ. — У меня как раз ритуалка, скидка сотрудникам.

— Ты неисправим, — буркнул Дэн и сбросил.

Наташка удовлетворённо кивнула:

— Вот это я понимаю: дружеская нежность. Сразу видно — мужики.

Юлька посмотрела на неё:

— Наташ, когда тебе говорят “я тебя закопаю”, это не нежность. Это тревога.

— Юль, не убивай романтику, — вздохнула Наташка. — У нас и так жанр мрачный.

Дэн приезжает

Дэн пришёл ровно через десять минут, как и сказал. Высокий, худой, коротко стриженный, в куртке, которая видела больше дворов, чем отпусков. Он вошёл, увидел Пеку и замер.

— Ого, — сказал Дэн. — У вас тут собрание: психолог, ритуальщик и военный. Осталось священника — и можно открывать горячую линию по проблемам души.

— Священника не будет, — сухо сказал Пека. — Он в отпуске.

Терещ прыснул:

— Петь, это ты сейчас пошутил?

— Нет, — сказал Пека. — Я констатировал.

Дэн посмотрел на Тереща:

— Он всегда такой?

— Он хуже, — ответил Терещ. — Он ещё и прав бывает.

Дэн сел на кухне, оглядел всех и сказал:

— Ладно. Давайте коротко. Кто за вами следит и почему вы всё ещё живы?

Наташка подняла палец:

— Потому что мы харизматичные.

Юлька тут же добавила:

— Потому что они пока давят словами, а не действиями. Это важная стадия.

— О, — Дэн кивнул. — Значит, классика: сначала “давайте спокойно”, потом “давайте через дверь”, потом “давайте вас не будет”.

Пека посмотрел на него внимательно:

— Ты кто?

— Я — тот, кто видел, как люди палятся на камерах, даже когда думают, что они невидимки, — спокойно сказал Дэн. — И ещё я тот, кто не любит, когда старых знакомых пытаются закопать в документе.

Лида положила перед ним листок.

— Вот номер. Он фигурирует в ритуалке и у нотариуса. И, возможно, он же “вежливый голос”.

Дэн щёлкнул языком:

— Красивый номер… это либо понты, либо рабочий инструмент. Скорее второе. — Он посмотрел на Тереща. — Камеры где нужны? Театр? Подъезд Юльки? Ритуалка?

— Всё, — сказал Терещ.

— Отлично, — Дэн кивнул. — Тогда делаем по уму: ищем повторяющиеся машины, лица, привычки. Люди не меняются, даже если меняют лица.

Наташка драматично кивнула:

— Как актёры. Они могут менять роли, но всё равно читают текст одинаково.

Дэн посмотрел на неё:

— Ты кто?

— Театр, — гордо сказала Наташка. — Я могу плакать по команде и врать убедительно.

— О, — Дэн усмехнулся. — Значит, ты опаснее всех.

Пека бросил коротко:

— Она под защитой.

Наташка расплылась в улыбке:

— Слышали? Я под защитой. Петь, ещё скажи “объект”.

— Объект, — без эмоций сказал Пека.

Терещ застонал:

— Господи…

Юлька закрыла лицо ладонью:

— Я сейчас реально уйду в профессию и начну вас всех диагностировать.

Первый маленький успех

Дэн достал ноутбук — старый, но бодрый. Подключился к чему-то своему, быстро набрал пару строк.

— Мне нужен доступ к камерам — официальный или “по знакомым”, — сказал он. — Но начать можно с простого: с места, где к вам ломились.

— Подъезд, — кивнул Терещ.

— Значит, мне нужны: дата, время, этаж, и если есть — кто из соседей мог иметь домофонную запись.

Юлька кивнула:

— У меня есть сосед с паранойей. Он записывает всё.

— Лучшие люди, — одобрил Дэн. — Паранойя — это просто внимательность с плохим пиаром.

Терещ усмехнулся:

— Запиши это, Юль. Новая цитата в твою практику.

Юлька посмотрела на него:

— Серёжа, ты сейчас сделал то, что называется “обесценивание”.

— Нет, — сказал Терещ. — Я сделал то, что называется “выживание”.

Лида поднялась:

— Я завтра с утра официально в театр. И отдельно — в ритуалку. — Она посмотрела на Дэна. — Ты, если найдёшь машину или лицо, дай мне сразу. Не Терещу.

— Почему? — Дэн поднял бровь.

Лида кивнула на Тереща:

— Он человек хороший. Но он всё воспринимает сердцем. А мне нужно холодно.

— Спасибо, — буркнул Терещ. — Я теперь официально “тёплый”.

Наташка ткнула его локтем:

— Серёг, не обижайся. Это комплимент. У Пеки, например, сердце вообще в отдельном сейфе.

Пека не моргнул:

— Неправда.

— Правда, — одновременно сказали Терещ и Юлька.

Дэн посмотрел на них и выдохнул:

— Ладно. План понял. — Он кивнул на Пеку. — А ты, “объект защиты”, завтра улетаешь?

— Да, — сказал Пека.

— Смотри, военный, — Дэн сказал серьёзно. — В Москве тебя не убьют. Там тебя просто закопают по бумажкам.

Пека впервые за вечер усмехнулся:

— Не первый раз.

Терещ посмотрел на него и тихо сказал:

— Петь, только не делай из Москвы театр.

— Театр тут, — ответил Пека. — А в Москве — бухгалтерия.

Наташка вздохнула:

— Как романтично.

Юлька встала:

— Всё. Спать. — Она посмотрела на всех по очереди. — Завтра у нас будет день, когда мы либо станем умнее, либо станем статистикой.

Терещ поднялся, опираясь на трость.

— Я выбираю умнее, — сказал он. — Статистикой мне уже не нравится. Я один раз пробовал — в ДТП.

Наташка тихо сказала:

— Серёг…

— Всё нормально, — отмахнулся он. — Чёрный юмор — он как похоронный костюм. Носить неприятно, но без него совсем голо.

И впервые за весь вечер Пека не сделал замечание. Он просто кивнул — как человек, который понял: завтра начнётся самое сложное.

Глава 10. Ошибка

Утро началось с того, что Юлька всем разом выдала взгляд “я вас предупреждала” — и этот взгляд не требовал слов. Пека собирал рюкзак молча, как будто собирался не в Москву, а в чужую жизнь — с задачей “вернуться с ответом”. Наташка сидела на диване, грызла ноготь и делала вид, что ей всё равно. Терещ ходил по комнате на трости и раздражал всех одним фактом: он не мог ходить быстро, а хотел.

— Значит так, — сказала Лида, глядя на них как на группу риска. — Я еду в театр. Официально. Одна. Без вас.

— Супер, — тут же сказала Наташка. — А я тогда посижу и подумаю о лестницах. Спасибо.

— Наташ, — Юлька вздохнула, — ты можешь хоть раз не быть сарказмом на ножках?

— Могу, — честно сказала Наташка. — Но тогда мне страшно.

Пека подтянул ремень рюкзака и сказал сухо:

— Наташа сидит дома.

— Объект, — тут же вставила Наташка.

— Объект, — без эмоций подтвердил Пека.

Терещ застонал:

— Да вы издеваетесь…

Дэн сидел на табуретке, пил кофе и щёлкал клавишами ноутбука. У Дэна была редкая суперспособность: он выглядел расслабленным даже когда работал, а работал даже когда выглядел расслабленным.

— По подъезду, где “управляйка”, у меня есть движение, — сказал он, не поднимая глаз. — Два мужика. Один в капюшоне, второй в очках. Очки — не факт, но… по габаритам похож.

— Видео есть? — спросила Лида.

— Есть кусок, — Дэн скривился. — Камера снимает как воспоминания алкоголика: вроде всё было, но деталей нет.

Юлька подняла бровь:

— Это ты сейчас кого оскорбил? Камеру или алкоголиков?

— Обоих, — честно сказал Дэн.

Терещ наклонился:

— Машина есть?

— Внизу мелькнула тёмная, типа “Шкода”, но номер не читается, — ответил Дэн. — Зато есть время. И есть маршрут.

Лида кивнула:

— Это уже нитка.

Пека посмотрел на часы:

— У меня вылет через четыре часа.

— Да мы помним, — буркнул Терещ. — Ты у нас “Москва-спасатель”.

— Серёжа, — Юлька резко, — не провоцируй его.

— Я не провоцирую. Я напоминаю: он сейчас уйдёт, а нам тут жить.

Пека замер на секунду, потом тихо сказал:

— Я не бросаю. Я уменьшаю риски.

Наташка посмотрела на него внимательно и не пошутила — это было тревожнее всего.

Театр как магнит

Лида уехала первой. Она сказала “официально” и исчезла — как человек, который умеет быть незаметным не потому, что прячется, а потому, что работает.

В квартире стало чуть тише. И в этой тишине Наташка вдруг сказала:

— Мне нужно в театр.

Юлька медленно поставила кружку.

— Нет, — сказала она.

— Мне нужно забрать папку, — Наташка быстро заговорила, как будто если она скажет всё на одном дыхании, её не перебьют. — У меня там ведомость по реквизиту и контакты техников. Если Лида будет задавать вопросы, ей пригодится.

Пека уже открыл рот, но Терещ сказал первым:

— Наташ, ты сама сказала: “не одна”.

— Я не одна, — Наташка ткнула пальцем в Тереща. — Я с тобой.

Терещ почувствовал, как у него внутри что-то холодно ругнулось.

— Я — не охрана, — сказал он.

— Ты — Серёжа, — Наташка сказала это так, будто это аргумент уровня Конституции. — Ты умеешь смотреть. А мне страшно ехать одной.

Юлька посмотрела на Тереща — долго.

— Серёжа, — сказала она. — Не надо.

Терещ отвёл взгляд.

— Юль, — тихо ответил он, — если она пойдёт одна, она пойдёт всё равно. Только без нас.

— Я не “она”, — тут же фыркнула Наташка. — Я человек. Пока.

Дэн поднял голову:

— Я могу с вами.

Пека сказал одновременно:

— Нет.

Дэн посмотрел на него:

— Военный, ты сейчас улетаешь. Не тебе решать.

Пека сжал челюсть.

— Решать будет здравый смысл, — сказал он. — А здравый смысл говорит: никто не едет в театр.

Терещ вздохнул:

— Здравый смысл говорит ещё, что я должен был бросить стритрейсинг до ДТП. Но мы оба знаем, что “здравый смысл” поздно включать задним числом.

Юлька резко встала:

— Так. Тогда по‑моему. — Она ткнула пальцем в Наташку. — Ты не едешь. — В Тереща. — Ты не едешь. — В Дэна. — Ты вообще молчи.

— А ты? — уточнил Дэн.

— А я буду жить, — сухо сказала Юлька. — И желательно, чтобы вы тоже.

Наташка поднялась, подошла к Юльке, обняла её и тихо сказала:

— Юль… ты классная. Но я всё равно поеду. Я не могу ждать, пока меня превратят в “несчастный случай” из-за папки.

Юлька закрыла глаза на секунду — как будто считала до десяти, но по-психологически.

— Ладно, — сказала она. — Тогда вы поедете не как идиоты.

Пека посмотрел на неё с облегчением и раздражением одновременно.

— Ты серьёзно разрешаешь?

— Я не разрешаю, — ответила Юлька. — Я минимизирую ущерб. Это разные профессии.

Неправильная самодеятельность

План был такой: они подъезжают к театру, Терещ и Дэн остаются снаружи, Наташка быстро заходит, берёт папку, выходит. Ни разговоров, ни кабинетов, ни “я сейчас только на минутку”.

— Если что, — сказала Юлька Наташке перед выходом, — ты не играешь героя. Ты играешь мышь.

— Юль, — Наташка вздохнула, — мышь мне не идёт.

— Тогда играй таракана, — безжалостно сказала Юлька. — Их не убить, они выживают.

Терещ хмыкнул:

— Вот это я понимаю: поддержка.

Они приехали к театру. У входа было тихо — слишком. Дэн сразу сказал:

— Мне не нравится. Когда “слишком тихо”, значит, кто-то делает вид, что никого нет.

— Добро пожаловать в Омск, — буркнул Терещ. — Тут все так делают.

Наташка выскочила из машины и пошла быстрым шагом. Терещ увидел: она специально держит голову ровно, будто на неё смотрит зал. Театр научил её одной плохой вещи: не показывать страх, даже когда страшно.

— Дэн, — тихо сказал Терещ, — смотри на машины.

— Уже, — ответил Дэн. — Тёмная “Шкода” на углу. Стоит третий день по моим логам, но сегодня впервые с человеком внутри.

— Отлично, — прошептал Терещ. — Нас ждут.

— Я же говорил, — Дэн скривился. — Что “быстро забрать папку” — это как “быстро зайти в кредит”: зайдёшь быстро, выйдешь не скоро.

Терещ хотел позвонить Наташке, но в этот момент она написала сама: “Внутри какой-то тип. В очках. У входа. Я его не знаю.”

— Пека был прав, — сказал Терещ. — Это ловушка.

Дэн уже заводил машину:

— Забираем её.

И тут произошла ошибка: Терещ вместо того, чтобы просто ждать и вывести Наташку, решил “помочь” — и пошёл к двери. Он сам потом не смог бы объяснить, почему: злость, гордость, желание доказать, что он ещё может быть полезным не только кисточкой.

— Серёжа, стой! — прошипел Дэн.

Но Терещ уже шёл — быстро для себя, медленно для мира.

У двери он увидел мужчину в очках. Ровная стрижка, аккуратный плащ, лицо “я вам сейчас помогу, а вы потом пожалеете”. Мужчина улыбнулся так, будто они знакомы.

— Сергей Викторович, — сказал он. — Наконец-то лично.

Терещ остановился.

— Ты кто?

— Я? — мужчина слегка наклонил голову. — Я человек, который предлагает вам простой выбор.

— Мне в детстве тоже предлагали простой выбор, — Терещ усмехнулся. — “Или учишься, или двор”. Я выбрал двор. Видишь, как удачно.

Мужчина улыбнулся шире:

— Юмор — это хорошо. Но давайте без него. — Он понизил голос. — Вы портрет не рисуйте. И нотариуса не трогайте. И всё.

— А если я не хочу? — Терещ почувствовал, как трость в руке стала тяжёлой.

— Тогда вы устанете, — сказал мужчина. — И ваши близкие устанут.

Изнутри вышла Наташка. Увидела Тереща, мужчину в очках и побледнела.

— Серёжа… — сказала она тихо.

— Наталья Сергеевна, — мужчина в очках повернулся к ней и улыбнулся ещё мягче. — Вы же умная девочка. Зачем вы…

— Я не девочка, — Наташка сказала это неожиданно спокойно. — Я помреж. Девочки тут только у зрителей в мечтах.

Терещ почти улыбнулся — и именно в этот момент мужчина в очках сделал шаг чуть ближе, будто “случайно”. И Терещ понял: сейчас будет касание, провокация, любой повод устроить сцену.

Дэн подлетел сзади и резко сказал:

— Серёг, в машину. Сейчас.

Мужчина в очках посмотрел на Дэна и чуть прищурился:

— О, “Дозор” приехал.

Дэн замер.

— Ты меня знаешь?

— Я многое знаю, — мягко сказал мужчина. — Это моя работа.

И тут из-за угла показалась Лида. Она шла быстро, и по лицу было видно: она не планировала видеть здесь этих троих.

— Терещ! — резко сказала она. — Какого чёрта?!

Терещ понял: вот она, их ошибка. Лида пришла официально “в кадр”, а они устроили неофициальный спектакль прямо у входа. Теперь “вежливый” получит ровно то, что любит: картинку.

Мужчина в очках поднял руки в жесте “я вообще ни при чём”.

— О, полиция, — сказал он добродушно. — Я просто хотел поговорить.

Лида посмотрела на него и холодно спросила:

— Фамилия.

— Зачем вам моя фамилия? — улыбнулся он. — Мы же по-хорошему.

Лида шагнула ближе.

— По-хорошему — это когда вы не угрожаете людям “лестницами”.

Мужчина в очках на секунду замер — ровно на одну, но Терещ это увидел. Значит, он понял: запись разговора есть.

— Вы меня с кем-то путаете, — мягко сказал он.

— Нет, — сказала Лида. — Я вас запоминаю.

Мужчина в очках улыбнулся — и отступил назад, к “Шкоде”, которая медленно тронулась с места, будто ждала только его.

— До свидания, — сказал он Терещу. — Не рисуйте.

И уехал.

Лида повернулась к Терещу так, будто сейчас его не арестует только воспитание.

— Ты что творишь?!

Терещ выдохнул:

— Спасал Наташку.

— Ты мешал мне, — отрезала Лида. — Я могла взять его на слове. На ошибке. А ты дал ему повод уйти красиво.

Наташка тихо сказала:

— Это я виновата.

— Нет, — резко сказала Юлька (она была на громкой связи в ухе у Тереща — Дэн настоял, чтобы она “слушала и ругалась дистанционно”). — Виноваты все взрослые мужчины, которые думают, что их гордость — это бронежилет.

Терещ сжал губы.

— Юль…

— Серёжа, — Юлька сказала очень тихо, — ты живой. Это хорошо. Но ты сейчас сделал ровно то, чего они хотели: ты вышел на сцену.

Терещ посмотрел на двери театра и вдруг понял: да. Он сам пришёл туда, куда его тянули.

Лида вздохнула и сказала уже спокойнее:

— Ладно. Ошибка зафиксирована. Теперь делаем выводы. — Она посмотрела на Наташку. — Ты домой. Сейчас.

— Я папку не взяла, — сказала Наташка и почти расплакалась от бессилия.

— И слава богу, — буркнул Дэн. — Папка — это бумага. А ты — нет.

Терещ посмотрел на Дэна:

— Спасибо.

— Не за что, — Дэн пожал плечами. — Я просто не хочу ещё одного друга “на памятник”. Это дорого и долго.

Терещ усмехнулся — чёрно, но честно.

— Премиум-пакет?

— VIP, — мрачно подтвердил Дэн.

И в этот момент у Тереща зазвонил телефон. Номер неизвестный.

Он поднял трубку — и услышал тот же гладкий голос:

— Сергей Викторович… теперь вы точно понимаете, что мы рядом.

Терещ молча нажал “запись” и ответил:

— Понимаю. — И добавил: — А ты понимаешь, что я тоже рядом?

Глава 11. Премьера

После “ошибки” у театра у всех появилось одинаковое чувство: будто они сами подписали бумагу “мы участвуем”. Лида уехала злая и собранная — в таком состоянии люди либо ловят преступника, либо ловят инфаркт. Наташка ехала домой молча и впервые за всё время не шутила. Терещ считал шаги и ругал себя: не за то, что испугался, а за то, что повёлся.

— Серёг, — сказал Дэн уже во дворе Юльки, — ты понимаешь, что этот очкарик тебя просто вывел?

— Понимаю, — глухо ответил Терещ. — Я как идиот пошёл “поговорить”.

— Ты как живой пошёл поговорить, — сухо сказала Юлька из окна. — А живые иногда ошибаются.

— Отлично, — буркнул Терещ. — Тогда я предлагаю не ошибаться ещё раз.

Пека в этот момент уже был в аэропорту (он прислал короткое “На посадке. Не рыпайтесь.”), и это “не рыпайтесь” раздражало так, будто он лично сел на их свободу.

Лида позвонила вечером.

— Завтра премьера, — сказала она без приветствий. — И завтра они будут в театре.

— Они и так в театре, — мрачно сказала Наташка.

— Не “они”, — уточнила Лида. — “Он”. Мужчина в очках. И ещё двое. — Пауза. — Я нашла, с кем он встречался возле служебного входа. Нотариальная помощница.

Юлька замолчала на секунду.

— То есть они делают нотариальную историю через театр?

— Театр — идеальная ширма, — сказала Лида. — Маски, грим, пропуска, “я из техчасти”, “я реквизит вынесу”. Никто не помнит лица, потому что тут все лица “роль”.

Терещ почувствовал, как у него внутри всё складывается в картинку.

— Портрет, — сказал он. — Им нужен не просто портрет. Им нужен “образ” для бумажной смерти. Чтобы родня не сомневалась, чтобы везде совпадало: фото, подпись, доверенность.

— Да, — сказала Лида. — И завтра они сделают финальную часть.

Наташка выдохнула и вдруг сказала:

— Тогда я тоже завтра в театре.

— Нет, — одновременно сказали Юлька и Терещ.

— Да, — одновременно сказала Лида.

Терещ повернулся к телефону:

— Лида, ты с ума сошла?

— Нет, — спокойно ответила Лида. — Я просто поняла, что у нас нет другого “внутреннего”. Наташа — единственный человек, который там легально и которого никто не удивится увидеть.

Наташка горько усмехнулась:

— Спасибо, мама. Я мечтала быть “идеальным внутренним”.

— Ты не одна, — сказала Юлька.

— Ага, — Наташка кивнула. — Со мной будет Серёжа, его трость и чувство вины. Прекрасная охрана.

— Я в театре буду как реквизит, — буркнул Терещ. — “Трость, акт второй”.

Дэн вмешался:

— Я тоже буду рядом. Снаружи. Камеры, машины, выходы. — И добавил для Пеки (хотя Пеки не было): — Военным привет, пусть не обижаются.

Юлька посмотрела на всех и сказала тихо, но жёстко:

— Завтра никто не геройствует. Если начнётся драка — это значит, что мы проиграли.

— В театре драка — это тоже жанр, — попыталась пошутить Наташка.

Юлька не улыбнулась.

— Наташ.

— Ладно, — Наташка подняла руки. — Я буду мышью. Тараканом. Чем угодно. Только живой.

Вечер премьеры

Театр в день премьеры был как улей, где пчёлы знают текст. Костюмы, крики, реквизит, нервы, улыбки “всё хорошо”, которые держатся на скотче. Терещ в чёрной куртке выглядел среди них чужим — слишком прямой, слишком настоящий.

— Серёжа, — прошипела Наташка, — ты сейчас стоишь как участковый на утреннике. Расслабь лицо.

— Я расслаблю, когда мы выйдем отсюда, — буркнул Терещ.

— Тогда расслабь хотя бы брови, — Наташка ткнула в его лоб. — А то ты пугаешь артистов, они подумают, что это новый режиссёр.

Терещ фыркнул:

— Режиссёр пугает артистов иначе. Он сначала говорит “гениально”, а потом увольняет.

Наташка почти улыбнулась — и тут же стала серьёзной.

— Он здесь, — шепнула она.

Мужчина в очках стоял у бокового прохода, будто случайно, будто зритель, который заблудился. Рядом — женщина с папкой (та самая помощница), и ещё двое мужчин “в чёрном”, слишком аккуратных для театра.

Лида была в холле, в гражданке, но с таким видом, что любой нормальный человек обошёл бы её стороной.

Дэн писал Терещу сообщение: “Шкода на месте. Водитель не выходит. Ещё одна машина подъехала, серебристая.”

Терещ тихо сказал Наташке:

— Они ждут, пока начнётся спектакль. — Он кивнул на сцену. — Потому что когда зрители в зале, все заняты и никто не смотрит в коридоры.

— Логично, — прошептала Наташка. — В премьере всегда есть два спектакля: на сцене и в коридорах.

Она пошла вперёд — уверенно, по-рабочему. Терещ держался в стороне, как договорились: “не светиться”, “не геройствовать”, “быть тараканом”.

Наташка подошла к помощнице нотариуса, улыбнулась “помрежевской улыбкой” и сказала:

— Вы из администрации? А то у нас тут люди с папками ходят, я волнуюсь: вдруг это конкуренты и хотят украсть сценарий.

Помощница моргнула и попыталась уйти в нейтралитет:

— Я… я по делу.

— У нас все по делу, — Наташка кивнула. — Даже буфет по делу. Особенно буфет.

Мужчина в очках повернулся к Наташке и улыбнулся.

— Наталья Сергеевна, — сказал он. — Премьера — дело тонкое. Не стоит мешать.

— А я и не мешаю, — Наташка улыбнулась шире. — Я обеспечиваю, чтобы никто не умер до финала. Это моя работа.

Терещ услышал это “умер” и напрягся. Мужчина в очках чуть прищурился.

— Вы остроумны, — сказал он.

— Я просто сибирская, — ответила Наташка. — Мы тут юмором греемся.

В этот момент Лида подошла ближе — как будто случайно, как будто просто прошла мимо.

— Добрый вечер, — сказала Лида мужчине в очках. — Мы уже встречались.

Мужчина посмотрел на неё и сделал вид, что не понимает, кто она.

— Простите, — сказал он. — Вы кто?

— Я та, кто не любит, когда людей “уговаривают” лестницами, — спокойно сказала Лида.

Помощница нотариуса побледнела.

Мужчина в очках улыбнулся — и в этот момент Терещ понял: он не боится Лиду. Он просто считает, что успеет уйти.

И тогда Терещ сделал единственное, что умел лучше всего: посмотрел не на лицо, а на детали.

Папка в руках помощницы была не “нотариальная” — слишком толстая для пары доверенностей. И край листа торчал так, как торчит только лист с фотобумагой или ламинацией.

“Портрет,” — понял Терещ. “Они принесли свой.”

Он прошептал в наушник (Лида дала ему связь, ругаясь, что он “снова полезет”):

— Лида. У помощницы папка с фотолистом. Они принесли замену. Если я не рисую — они всё равно сделают “образ”.

— Вижу, — тихо ответила Лида. — Ждём, когда они пойдут в гримёрку или в служебку.

И они пошли.

Мужчина в очках коснулся локтя помощницы — лёгкий жест, как у режиссёра: “пошли”. Двое в чёрном двинулись за ними. Они свернули в коридор “служебный”, туда, где зрители не ходят.

Наташка посмотрела на Тереща. Терещ кивнул: “идём, но не близко”.

Дэн написал: “Серебристая подъехала к служебному. Дверь открыта. Ждут загрузку.”

Гримёрка как место сделки

В служебном коридоре пахло пылью, потом и гримом. Голоса с сцены сюда долетали глухо — как будто реальность играла роль реальности.

Они остановились у двери “гримёрка №3”. Мужчина в очках постучал, вошёл. Двое в чёрном стали по бокам. Помощница зашла последней.

Лида жестом остановила Тереща и Наташку.

— Дальше я, — прошептала Лида.

— Лида, — тихо сказала Наташка, — там двое.

— Я вижу, — ответила Лида.

Лида подошла и открыла дверь резко, без театра.

— Полиция. Документы на стол. Руки — чтобы я их видела.

Внутри на секунду стало тихо. Потом мужчина в очках улыбнулся так, будто это не задержание, а репетиция.

— Лидия… — сказал он. — Вы снова портите премьеру.

— Я портю вам бизнес, — спокойно сказала Лида. — Это разные вещи.

Один из “чёрных” сделал движение — не к Лиде, а к папке. Терещ увидел это краем глаза и понял: сейчас они будут уничтожать “образ” и бумаги.

И вот тут Терещ снова нарушил правило “не геройствовать”. Только на этот раз не из гордости. Из логики.

Он шагнул внутрь и ударил тростью не по человеку — по папке. Трость не была оружием, но была рычагом: папка улетела на пол, листы рассыпались, и один ламинированный портрет выскользнул наружу.

Наташка охнула:

— Серёжа…

Лида резко сказала:

— Терещ, назад!

Но поздно: мужчина в очках увидел портрет на полу и мгновенно изменился. Вежливость слетела, как дешёвая маска.

— Уберите это, — прошипел он одному из “чёрных”.

“Чёрный” шагнул к портрету — и в этот момент Лида сделала то, что должна была сделать с самого начала: срезала ситуацию законом. Она схватила портрет в пакет для улик и сказала громко:

— Изъято.

Мужчина в очках замер. А потом улыбнулся — снова вежливо.

— Вы думаете, это доказательство? — спросил он.

— Это улика, — ответила Лида. — А доказательства подтянутся.

Мужчина в очках посмотрел на Тереща:

— Вы всё равно нарисуете.

— Нет, — сказал Терещ. — Я уже нарисовал одну вещь.

— Что?

Терещ кивнул на портрет в пакете:

— Ошибку.

Наташка не выдержала и прошептала:

— Серёг, это было красиво. И тупо.

— Спасибо, — буркнул Терещ. — Я стараюсь держать баланс.

Лида вывела их из гримёрки, и премьера на сцене продолжалась — как будто театр всегда побеждает реальность. Но у Тереща было ощущение, что сейчас начнётся второй акт — настоящий.

Потому что мужчина в очках, уходя, сказал Лиде тихо, почти ласково:

— Вы не успели.

Глава 12. Мёртвые подписи

Через час после “гримёрки №3” у Лиды было две новости: одна плохая, одна хуже. Плохая — мужчина в очках ушёл. Хуже — помощница нотариуса заговорила.

Юлька приехала к театру, хотя ей запрещали “влезать”. Она приехала потому, что у психологов есть профессиональный порок: когда человек в стрессе, они не могут сидеть дома и “доверять процессу”.

— Ну? — спросила Юлька, глядя на Лиду. — Мы живы?

— Пока да, — сказала Лида.

Наташка стояла рядом, держала себя руками, будто иначе развалится. Терещ опирался на трость и чувствовал, что рука дрожит — не от страха, от адреналина.

— Давайте коротко, — сказала Лида. — Они делали “юридическую смерть” через доверенность и наследство. — Она посмотрела на Тереща. — Портрет нужен был как якорь: лицо должно совпасть везде.

— А кто “умирал”? — спросила Наташка.

Лида открыла блокнот и произнесла фамилию.

Терещ замер.

— Это тот самый? Из заказа?

— Да, — кивнула Лида. — Только нюанс: человек жив. И он в Омске.

Юлька тихо сказала:

— Значит, “умер” он только на бумаге.

Лида кивнула.

— Они делали так: находили человека с активами, оформляли доверенности, потом через цепочку — переоформление, вывод, а когда жертва начинала сопротивляться — появлялся “образ” и “смерть”. — Она добавила: — А родственникам показывали портрет и документы.

Терещ выдохнул:

— И ритуалка — как завершающий штрих. Чтобы всё выглядело “настоящим”.

— Да, — сказала Лида.

Юлька посмотрела на Тереща:

— Серёжа, ты понимаешь, почему ты им был нужен?

Он кивнул.

— Потому что я умею делать “правдоподобно”, — сказал он. — Я не подделываю. Я “улучшаю”. И вот это улучшение им и надо было.

Наташка тихо сказала:

— Блин… то есть они хотели, чтобы ты сделал финальную маску.

— Да, — ответил Терещ. — Красиво. Достойно. “Без лишних вопросов”.

Дэн, который всё это время был в тени, выдал:

— Я бы им ещё и скидку предложил. “Пакет ‘эконом’: совесть не входит”.

Юлька посмотрела на него:

— Ты не помогаешь.

— Я не умею иначе, — честно сказал Дэн.

Кто такой “вежливый”

Помощница нотариуса сказала самое важное: мужчина в очках был не “консультант”. Он был посредник. Настоящий мозг схемы — тот, кто не светится в театре. Но очкарик был ключом к каналу: номер телефона, встречи, машины.

Дэн передал Лиде данные по “Шкоде” и серебристой машине: маршруты, время, повторяемость. Лида кивнула и сказала то, что редко говорят в кино, но часто — в жизни:

— Завтра будет ещё работа.

Наташка спросила:

— То есть мы ещё не выиграли?

Лида посмотрела на неё честно.

— Мы не проиграли. Это уже успех.

Юлька усмехнулась — очень по‑чёрному:

— В России “не проиграли” — это вообще высшая форма победы.

Терещ вдруг услышал, как у него вибрирует телефон. Сообщение от Пеки из Москвы: “Есть фамилия. Есть связь. Не дергайтесь. Я лечу обратно.”

Он показал сообщение Юльке. Юлька выдохнула.

— Слава богу, — сказала она. — Он хотя бы живой.

Наташка тут же добавила, чтобы не расплакаться:

— Ну конечно живой. Его же никто не рисовал.

Терещ хмыкнул.

— Я, кстати, рисовал, — сказал он. — Только не портрет.

— А что? — спросила Наташка.

Терещ достал из кармана сложенный лист. На нём была не картина — схема: ухо, свет, подпись, номер, точки встреч, театр, нотариус, ритуалка.

— Вот, — сказал он. — Портрет настоящего.

Лида взяла лист, посмотрела и кивнула:

— Это уже похоже на дело.

Пека прилетел на следующий день, когда премьера уже закончилась и театр снова стал просто зданием. Он вошёл к Юльке, увидел Наташку, увидел Тереща, увидел Лиду и сказал первое, что пришло в голову:

— Вы вообще нормальные?

Наташка посмотрела на него и улыбнулась:

— Нет. — И добавила: — Но мы живые.

Пека выдохнул и впервые за всё время позволил себе усталость.

— Фамилия есть, — сказал он Лиде. — И есть связь на человека, который крышует эту схему. Не в театре. Выше.

Лида кивнула:

— Значит, теперь вы нам ещё нужнее.

Пека посмотрел на неё:

— Я не могу официально.

— Я знаю, — сказала Лида. — Поэтому вы будете делать то, что умеете: думать и молчать.

Терещ не удержался:

— Петь, поздравляю. Тебя повысили. Ты теперь “молчаливый аналитик”.

Пека бросил на него взгляд:

— Серёжа…

— Всё, молчу, — Терещ поднял руки. — Я просто рад, что ты вернулся и не начал всех спасать с порога.

Юлька сказала тихо, но так, что все услышали:

— Он спас. Только по‑умному.

Наташка кивнула:

— Чудеса.

И вот тогда Терещ понял, что история завершилась правильно: не красивой победой, не “всех посадили и фейерверк”, а тем, что они сохранили себя и подсветили схему. Это было не кино. Это была жизнь: грязная, злая, но иногда — справедливая ровно настолько, чтобы не дать тебе сломаться.

Терещ взял трость, встал и сказал:

— Ну что. Раз портрет отменяется… — Он посмотрел на Наташку. — Живём дальше?

Наташка усмехнулась:

— Живём. — И добавила: — Но если меня ещё раз назовут “девочкой”, я действительно кого-нибудь похороню.

Юлька посмотрела на неё:

— Только без музыки.

Дэн поднял кружку:

— И без “пакета стандарт”.

Пека впервые за весь день улыбнулся:

— И без лестниц.

Терещ кивнул:

— И без мёртвых подписей.

Пролог

Самая честная смерть — это когда ты действительно умер.

Самая удобная — когда умер только на бумаге.

В Омске бумага вообще многое умеет. Она может сделать тебя должником, даже если ты никому не должен. Может сделать тебя мужем, даже если ты не помнишь свадьбу. Может сделать тебя покойником, даже если ты в этот момент стоишь в очереди за шаурмой и думаешь, что жизнь — штука не очень, но терпимая.

Сергей Терещ не любил бумагу. Он любил холст. На холсте хотя бы видно, где соврал: мазок дрогнул — и всё, художник голый. А бумага врёт аккуратно: подпись ровная, печать круглая, судьба — прямоугольная.

В тот вечер он задержался в мастерской при ритуальном салоне. Название было из серии “чтобы звучало светло”, но светлым там было только то, что лампы дешёвые и слепят без жалости. Терещ сидел над очередным “портретом для памяти” и думал, что память — это вообще-то для живых, а не для тех, кому уже всё равно.

— Серёг, — крикнул из коридора хозяин салона, — к тебе клиент.

— Пусть подождёт, — автоматически ответил Терещ. — Я тут с человеком разговариваю.

Он сказал “с человеком” и сам усмехнулся. Это была его привычка: разговаривать с портретами, чтобы рука не делала чужое лицо совсем чужим. Иногда он шутил, что это терапия. Юлька — психолог, живущая в соседнем доме, — называла это “защитным механизмом” и просила не умничать, когда страшно.

Клиент оказался не таким, как обычно. Не было ни влажных глаз, ни “он был такой хороший”, ни пакета с конфетами “возьмите, пожалуйста, вы же стараетесь”. Был мужчина в светлой куртке, слишком чистой для февраля, и с улыбкой, которая не доходила до глаз.

— Сергей Викторович? — спросил мужчина вежливо.

— Если вы сейчас скажете “соболезную”, я вас укушу, — ответил Терещ.

Мужчина улыбнулся шире, будто это и было ожидаемо.

— Я по другому вопросу, — сказал он. — Мне нужен портрет. — Пауза. — Очень похожий.

— Они все похожие, — буркнул Терещ. — Люди вообще на удивление повторяются.

— Нет, — мужчина наклонился ближе. — Этот должен быть похож настолько, чтобы в него поверили.

Терещ поднял глаза от холста.

— В смысле “поверили”?

— В прямом, — мягко сказал мужчина. — Вы умеете делать лица… убедительными.

Это слово — “убедительными” — село на кожу, как холодная грязь. Терещ вдруг понял: ему предлагают не память. Ему предлагают инструмент.

— Фото есть? — спросил он автоматически.

Мужчина положил на стол конверт. Терещ не открыл его. Он смотрел на конверт так, будто там лежал не снимок, а чужой приговор.

— А имя? — спросил он.

— Имя не важно, — спокойно сказал мужчина. — Важно, чтобы лицо было… правильным.

Терещ усмехнулся — коротко, зло.

— “Правильным” — это как? Чтобы мать не заплакала? Или чтобы нотариус не моргнул?

Вежливая улыбка на секунду дрогнула. Секунду — и снова стала гладкой.

— Вы умный человек, — сказал мужчина. — Давайте не усложнять. — Он кивнул на конверт. — Сделайте работу. Вам хорошо заплатят.

— Я работаю в ритуалке, — сказал Терещ. — “Хорошо заплатят” звучит как “могилу выкопаем поглубже”.

Мужчина тихо рассмеялся.

— Юмор — это нормально, — сказал он. — Главное — не делайте его привычкой в неподходящий момент.

Терещ почувствовал, как у него в спине напряглись мышцы. Угроза была не в словах, а в том, как эти слова были произнесены: будто ему уже объяснили правила, а он просто ещё не подписал, что согласен.

— Я подумаю, — сказал Терещ.

— Думайте быстро, — мягко ответил мужчина. — Время… вещь хрупкая.

Он ушёл так же тихо, как появился. А Терещ остался с конвертом и ощущением, что в мастерской стало меньше воздуха.

Он открыл конверт только через минуту. На фото был человек лет пятидесяти: обычное лицо, из тех, что легко забываются. И именно поэтому оно было страшным: из такого лица можно слепить что угодно.

Терещ посмотрел на снимок и тихо сказал — в пустоту, как говорил своим портретам:

— Ну что, дружище. Похоже, тебя собираются похоронить заранее.

Он достал чистый лист и вместо наброска лица написал одно слово: “Нотариус”. Потом второе: “Ритуалка”. Потом третье: “Театр”.

Он сам не знал, почему написал “театр”. Просто вспомнил Наташку — её вечные репетиции, её “всё будет нормально”, сказанное тоном человека, который уже видел, как “нормально” ломается об реальность.

И ещё он вспомнил Юльку. Она всегда говорила: “Если тебе кажется, что тебя втягивают — тебя уже втянули”.

Терещ посмотрел на лист и добавил четвёртое слово: “Мы”.

Потому что в эту историю один он не пролезал. И, что хуже всего, выходить из неё тоже придётся не одному.