Мёртвый дирижёр

INTRO

Свершилось! Свершилось!

Народ, веселись!

Их городу праздновать впору –

Не верится даже, они дождались

Приезда великого Хора!

Галдят репортёры –

Их можно понять,

Когда тут такое бывало?

Дедам и отцам не всегда так везло,

А им счастье вдруг перепало!

О, как исстрадался их город среди

Разрухи, чернухи и сора!

И вот наконец-то его оживит

Звенящее пение хора!

Маэстро прославленный жестом руки

Направит потоки созвучий –

По улицам, паркам, по руслу реки

Пульс жизни польётся певучий!

Все дружно взбодрятся,

От малых детей

И до забулдыг под забором!

Всего им милей и всего им важней

Согласное пение хором!

Все станут бодрей и все станут добрей,

Воспрянет и разум, и чувство,

Ведь нет ничего, что важней и милей

Для них хорового искусства!

В едином порыве сольются сердца,

С восторгом внимая прекрасным певцам.

Не городом станут – планетой!

И смогут прожить целый год или два,

Питаясь энергией этой!

Все те, кто обычно до них доезжал –

Покамерней и поскромнее –

Прожить помогали хоть как-то,

Но всё ж

Эффект создавали слабее.

Хоть хор уж не нов,

Дирижёр дряхловат,

Но уровень – скажем без лести –

Ещё хоть куда: не забыли основ

Так славно поющие вместе.

Не в форме Маэстро порой?

Не беда!

Есть тот, кто подхватит,

Прикроет всегда:

Хормейстер технически хор распоёт,

Программу разучит, прогон проведёт.

Однако все эти старания

Обычно не стоят нигде никогда

Подробного упоминания.

У хора лицо ведь одно – Дирижёр!

И если описывать грубо –

Диктует лишь он, где минор, где мажор.

И если там кто-то чего-то того –

Всё это за кадром сугубо.

Ну, в общем, свершилось!

Они дождались! С утра,

Не боясь злого ветра,

У зала толпа журналистов торчит –

Все жаждут великого Мэтра!

***

– Никаких фото! Нет-нет, прошу! Дайте пройти! Маэстро устал… с дороги!

Последнее он рявкнул, пожалуй, слишком грубо. Не выдержал. Невозможно терпеть. Эти вспышки, щелчки, гвалт… В голове словно камертон звякнул и протяжно запищал, только выше – снова этот нестерпимый свист в ушах. Так, собраться! Дражайшего с супругой – вперёд-вперёд, чтоб не оттёрли… Повернуться и решительно поставить точку:

– На все ваши вопросы маэстро непременно ответит позже!

Репортёры вечно подкарауливают у самых узких мест. Там, где быстро с огромным хором мимо них не прошмыгнуть: на задворках служебных входов и в бесконечных петляющих коридорах со сваленными вдоль стен разбитыми стульями, свисающими с потолка проводами и тусклыми лампами. Вот такая вот она – неприглядная изнанка роскошных концертных залов. Конечно, артисты всё стерпят! Ох, этот мерзкий свист! Скорее бы уж добраться до репетиционной…

Так устало ворчал себе под нос Хормейстер, ледоколом прокладывая хору путь. На его не самые атлетические плечи, как обычно, ложились все тяготы жизни большого коллектива, все неприятные организационные обязанности. А лавры… лавры для других. Дойдя до высокой облупившейся двери, он почтительно посторонился. Первой в просторное, но давно непроветренное помещение вплыла пышная блондинка в летах и мехах – Первое Сопрано, солирующая в половине произведений. Она была душой хора и по совместительству женой Дирижёра – дряхлого, но очень заслуженного мэтра, обладающего всеми возможными и даже некоторыми невозможными регалиями и званиями. Сопрано тут же захлопотала, выбирая супругу стул покрепче, и, ласково усадив, принялась поить его чаем из термоса. Хормейстер, не выпуская из рук свой вечный чемоданчик, поспешно присоединился к ней в её заботе. Стараясь, помимо прочего, как бы невзначай легко коснуться локотка…

Легенда хорового искусства и правда выглядел неважно – сказалась бессонная ночь, перелёт с томительно долгим ожиданием задержавшегося рейса и полуторачасовая тряска в автобусе через промзоны в объезд пробок. Что говорить о старике – лица всех хористов сейчас имели интересный зеленоватый оттенок. Укатались… Хотя, может, виной всему здешнее освещение. Хормейстер вздохнул. Организаторы вообще не стараются. Не накормили даже. А ведь они – знаменитейший, любимейший хор страны! И представлять не хочется, какими измордованными сюда довозят коллективы попроще… Душно. Надо бы приоткрыть фрамугу, а дражайшего закутать в шарф, чтобы не просквозило. Да, вот так…

– Пройдите партии, – вдруг проскрипело под его опекающими руками.

– Что? – Хормейстер подумал, что ослышался.

– Что вы стоите? Распойте хор, пройдите партии, – снова через одышку и хрип раздалось изо рта заслуженной руины. – Очень важно… каждому знать партию. Проверьте…

– Но… Нам бы всем отдохнуть с дороги…

– Выполнять! – вдруг рявкнул Дирижёр, чуть не потеряв вставную челюсть. Жена, пытаясь успокоить, засуетилась вокруг него с удвоенной силой. Он обиженно забурчал: – Отдыхать! Успеется. Сначала пройдём программу, потом… отдохнём.

Спорить с мэтром Хормейстер не позволил себе даже мысленно. Усталый хор под его руководством собрал волю в кулак и послушно затянул распевания. С улицы потихоньку пошёл сыроватый свежий воздух, и постепенно все даже как-то ободрились.

– Ми, и-и-и, и-и-и, и-и-я-а-а-а-а! – с готовностью, чуть не подпрыгивая, выводили бойкие тенора. Им вторили разрумянившиеся басы.

Под эти звуки старый Дирижёр мало-помалу сменил гнев на милость, расплылся в благостной улыбке, а вскоре и вовсе задремал.

Вдруг в дверь постучали. Хор, насторожившись, замолчал. Заглянул директор концертного зала:

– Я прошу прощения. Будьте любезны, прервите ненадолго вашу репетицию – тут у нас представитель главной районной газеты. Он хочет задать маэстро несколько вопросов. Это не займёт много времени.

Дирижёр продолжал невозмутимо дремать. Хормейстер переглянулся с Первой Сопрано.

– Если только недолго. У нас действительно очень много работы…

– Да-да, конечно, – голова директора скрылась за дверью.

Лощёный журналист тут же проскочил в репетиционную, и уже покашливал над ухом спящего мэтра на грани вежливости.

– Дорога была утомительной, – извиняющимся тоном пояснил Хормейстер, аккуратно трогая старика за плечо.

Журналист, не удостоив Хормейстера и коротким взглядом, усмехнулся:

– Я так понимаю, что распеть хор – работа техническая, а человек творческий, человек искусства может пока накопить силы для великих дел!

– А? Да-да, вы правы… – с некоторым трудом пытаясь сфокусироваться на собеседнике, сонно пробормотал Дирижёр.

Поток мыслей Хормейстера стал совершенно непечатным.

– О, мы вас так ждали! Как вам наш город? – зачирикал журналист.

«Ну как оригинально! Без этого вопроса просто вот никогда не обходится», – досадливо подумал Хормейстер. – «И как же нам их город, а, дражайший? Давай, давай, не виснем…»

– А где мы? – спросил его на ухо Дирижёр громким шёпотом.

– Ха-ха-ха, отличная шутка, – рассмеялся журналист. – Но шутки в сторону. Все мы знаем, что важнейшим из искусств для нас является хоровое пение. Это непреложная истина. Но я бы хотел порассуждать с вами вот о чём, – он приосанился, гордясь своим вопросом: – Чем вы готовы ответить вызовам времени? Чем будете нас удивлять? Может ли и должно ли появляться что-то новое в так любимом всеми нами пении хором? Вы, как главный законодатель мод на протяжении многих десятилетий, готовы ли снова волновать умы и оживлять сердца?

– О-о-о, уверяю вас, у нас будет прекрасная программа, – уклончиво вставил Хормейстер.

– Мы приготовили много сюрпризов, – внезапно подал голос мэтр.

«Господи, каких сюрпризов?» – мысленно закатил глаза Хормейстер.

Журналист подался вперёд в ожидании ответа, но мэтр так же внезапно затих.

– Да… Это пока секрет, – судорожно попытался выкрутиться Хормейстер. – Н-но вам понравится!

– О, я не сомневаюсь! – всё так же глядя исключительно на старого Дирижёра, промурлыкал представитель прессы. И сладко улыбнулся: – Мы с нетерпением ждём сегодняшнего вечера. Убеждён, это будет настоящий праздник для всех любителей хорового искусства. То есть – буквально для всех!

– Благодарим вас и ваш замечательный город за доверие, – Хормейстер постарался выдавить самую сладкую из своих улыбок в ответ.

– А-а-а… – беспокойно заворочался старый Дирижёр в поисках жены. – Партии всем раздали?

– Просим прощения, маэстро жаждет репетировать.

– Да-да, конечно, спасибо, что уделили время! – откланялся журналист.

– Прошу меня извинить, я на минутку, – немного погодя устремился в коридор Хормейстер. Там, в этом унылом чреве червя, он с шумом выдохнул, пытаясь унять сердце и поднявшиеся нервы. Казалось бы, всё вполне привычно: это вечное унижение, всю жизнь на вторых-пятых-десятых ролях, взгляды мимо, будто он пустое место, необходимость выкручиваться, держать лицо старого маразматика, который уже давно ни на что не способен. Почему же сегодня это так взбесило? Устал. Видимо, просто устал.

Почувствовал на своих плечах ласковые руки – Альт, его любимая хористка, шурша изящными юбками и мелодично звеня стёклышками бесчисленных браслетов, подошла сзади и обняла, утешая.

– Ну что ты… Ты хорошо держался.

Хормейстер вскипел:

– Как же достало меня!

– Тш-тш-тш, услышат, – приложила она к его рту ласковые пальчики. – Сюда, здесь спокойнее, – толкнула она его в тёмный закуток.

Он больше не видел её, лишь чувствовал кружащий голову аромат волос, целовал, целовал её бесконечно, и жадно впитывал мелодичный перезвон браслетов – единственный звук, способный хоть ненадолго заглушить отвратительный писк камертона в ушах – его вечное проклятье.

– Но ты же помнишь, к выступлению всё это нужно снять, – ласково укорил он пассию.

– Тебе же нравится! – игриво надулась она.

– Да я без ума, но… Это хор, тут надо соблюдать приличия, ты же знаешь.

– Ну не нуди. Ну что ты никак не расслабишься? – голос её мучает, укоряет.

– Никто… Никто меня не ценит. Они не понимают, что я… Да я уже давно руковожу этим хором! – он снова почти кричит.

– Но ты же знаешь, что старик не оставит тебе хор! Ты должен сам постараться для нашего будущего. Я помогу, мы можем сделать сольную программу… Может, прав этот журналист, нужны новые свежие решения.

– Так думаешь только ты, остальным нужен только он, он, он, все в рот ему глядят!

– А ты, можно подумать, не глядишь, – хохотнула Альтушка.

– И я гляжу. Чёрт!

– Ну-ну, ты так воспитан, но надо научиться мыслить шире.

– Не хочу я мыслить шире!

– Тогда ты уж определись, любишь ты его или ненавидишь, – фыркнула она.

– Ненавижу. И люблю, – Хормейстер в отчаянии схватился за начинающие редеть волосы. – Нет, чёрт, я хочу БЫТЬ ИМ!

– Тупиковый путь.

– Я… я не знаю.

– И я не знаю, – голос её внезапно стал резким. – Так, ладно, – она как отрубила: – Докажи мне, что ты чего-то стоишь.

Удар камертона. Он остался один среди какого-то хлама и швабр, звон браслетов растворился вдалеке, и на его место снова пришёл безжалостный свербящий свист, пробуждённый её последними словами.

За время его отсутствия хор, конечно же, разбрёлся кто куда. В основном все, облепив перила и хохоча, курили на лестнице неподалёку, но некоторых особо резвых пришлось отлавливать по другим этажам. Тут удачно подвернулась под руку Второе Сопрано – серая мышка так и рвалась услужить, и быстренько нашептала про всех, кто где. Ну, раз такая бдительная, пусть и приведёт потерявшихся.

А вот и первая леди. Пригорюнилась у маленького окошка, выходящего на свалку технического мусора.

– Что-то случилось, моя дорогая? Что печалит ваши прекрасные глазки?

И откуда он набрался таких пошлостей, самому аж тошно стало, но, однако, сработало. Кинулась, как к родному:

– Ох! Как не грустить… Ну почему, почему он так груб со мной? Рассердился, что все разбежались, но я-то тут при чём? Я же всё для него…

Ясно. Снова дражайший мэтр капризничает.

– Он вас не ценит. Он… никого не ценит… Но вас я ему простить не могу. Я вам сто раз говорил, что вы заслуживаете куда лучшего отношения.

– Вы слишком добры…

– Вот если бы вашим мужем был, скажем, я… Не смейтесь, просто представьте. Да я бы с вами… ну… как с королевой! Я бы для вас всё сделал, всё! Исполнял бы любой каприз, любую прихоть. Вы мне не верите?

По глазам видит – поплыла. Неужели ей достаточно такой малости? Нескольких банальных фраз и расхожих обещаний? Такая, если подумать, роскошная дама – и настолько мало себя ценит. Так не избалована вниманием… Это даже и вправду досадно. Не будет ли рано сейчас взять за руку?

Вот ведь, руку не отнимает, но мысли снова туда, к Нему…

– Поймите, я ведь просто хочу, чтоб он любил меня, чтобы всё было как раньше. Он же для меня много сделал, действительно много, я была так молода, так счастлива! Конечно, закрывала глаза на… на некоторые вещи, которые казались мне неправильными. Но ведь был хор, идея, были вещи куда важнее! Я сильно изменилась, и всё ради него. Понимаете? Я просто хочу, чтобы он был немного ласковее со мной…

– Ну-ну, милая! Сейчас просто сказалась усталость, нервы перед выступлением, вот он и сорвался. Побурчит и успокоится. Ну а если не успокоится – у вас есть я. Вот, держите платочек. Нет, ничего не размазалось, вы как всегда прекрасны. Пойдёмте, там нас уже ждут.

– Пожрать бы… – раздалось тихое откуда-то со стороны баритонов.

– Вы приличные люди, музыканты, не «пожрать», а «поесть» – шикнули на них альты.

– Вкушайте пищу духовную! – захихикали первые сопрано. – Наш-то, пока всю программу не прогоним, пожрать… пардон, отведать местных яств не отпустит. Вон, и так раскричался. А в его возрасте это вредно.

– Да в любом возрасте это вредно. У меня до сих пор от его втыка сотрясение ауры, – гоготнул Бас. – Смотрите, аж партии в руках дрожат. Во!

– Да у тебя от выпивки руки дрожат, – с осуждением фыркнула Второе Сопрано.

– От отсутствия, солнышко, от отсутствия, – парировал тот.

– Главное, что не голос, – поддакнул его товарищ.

– Да ладно! У вас такое вибрато у всех, что ощущение, нестроевича постоянное…

– За своим вибрато следите!

– Разговорчики! – осадил их наконец подоспевший Хормейстер. – Поберегите ваши голоса для дела. Давайте, в темпе, пару распевок ещё, потом прогон, потом отпущу вас поесть, договорились?

Хор согласно загудел.

В комнату как раз вбежал разгорячённый и запыхавшийся Концертмейстер – он был занят в нескольких коллективах, поэтому летел с другого выступления в другом городе. Бахнул ноты на рояль и с ходу без лишних просьб заиграл аккомпанемент для распевания.

Все в сборе. Первое Сопрано запела как чистый прозрачный ручеёк свою сольную партию. Скоро, глядишь, и Дирижёр успокоится, вернётся из гримёрки, куда уковылял в сердцах, и всё наконец-то войдёт в нормальное русло. Хормейстер и хотел, и не хотел этого. Сейчас хор будто бы действительно принадлежал только ему. Но нет, разумеется, он посторонится, и этот день, как всегда, добавит славы не жалкому хормейстеру – главному Дирижёру.

Мэтр и правда вскоре вернулся. Вид у него был куда бодрее. Пение хора всегда вселяло в него силу. Он напитывался звуками голосов, сливающихся вместе в прекрасные созвучия, как вампир кровью. Он молодел. Он хотел жить и творить.

Сейчас он поднимет руки, и всё по его команде стихнет. Он управляет их дыханием, их вниманием, биением их сердец. Они любят его, они готовы отдать жизнь ради него! Они замерли и ждут, когда он подаст им знак. Он взмахнёт руками, и всё оживёт. Он взмахнёт руками, и всё зазвучит в едином порыве. Руки взмыли ввысь и…

Все ахнули в ужасе. Дирижёр, великий прославленный маэстро упал замертво.

Звон камертона, оглушающий звон и заполняющий голову писк. Вокруг была суета, паника, летали листки партитур, кто-то бегал, ронял стулья, вопили и причитали женщины, ошарашенно ругались мужчины. Первое Сопрано надрывно рыдала над телом мужа. Хормейстер сидел посреди этого хаоса и не мог пошевелиться. Он был не в состоянии поверить. Что теперь будет? Надо всем рассказать, объяснить, уладить всё с организаторами, спонсорами, чёрт-пойми-с кем… Это катастрофа. Конечно же, это катастрофа. Но… Внутри него против воли расползалось мрачное торжество. Теперь Его нет. Есть только он, Хормейстер. Нет – новый Главный Дирижёр! Он выступит сегодня со своим хором! Это ли не победа? Это ли не то, к чему он готовился, боясь признаться даже самому себе, всю свою жизнь? Он вцепился в свой чемоданчик. Наконец-то, дождался своего часа! Теперь не только Альт – все на свете увидят, чего он стоит! Но панику всё же пора прекращать. Он встал в полный рост:

– Тишина!

Его не послушали.

– Тихо!!! – что есть мочи гаркнул он.

Никакого результата. Это обескуражило. От собственного крика шум в ушах ещё больше усилился. Ладно. Он терпеливый, он уже столько ждал, столько терпел незаметность, вытерпит и ещё. Всё постепенно. Он подошёл к судорожно всхлипывающей новоиспечённой вдове и мягко отвёл её руки от мёртвого тела. Та не сопротивлялась, сил у бедняжки совсем не осталось. Он усадил её на один из немногих неопрокинутых свободных стульев и долго обнимал, отпаивал водой, гладил, как маленькую, по голове, по спине, гладил дрожащие пухлые ручки. С её постепенным успокоением умерилась и паника вокруг. Все перешли к тоскливому ожиданию решения, что делать дальше. Его решения. Но не потому, что признали в нём нового руководителя – о нет, тут можно было не обольщаться. А просто потому, что привыкли спихивать на него все неудобные вопросы и хлопоты. Альт же смотрела на него странно, он не мог понять её взгляда. Пока не сообразил, что слишком недвусмысленно обнимает Первое Сопрано. Неужели ревнует? Или, скорее, брезгует…

Всеобщее замешательство прервал настойчивый стук в дверь. Что делать? Кто-то догадался запереться? Вряд ли. В один прыжок Хормейстер оказался у двери и выглянул наружу. Хористы на всякий случай встали за его спиной, закрыв тело Дирижёра собой. За дверью стоял директор концертного зала. Наверняка он услышал крики, но не знал, как поделикатнее спросить, что случилось, боясь помешать творческому процессу.

Скрывать не было смысла. Хормейстер рассказал всё как есть. Директор сбледнул. Потом покраснел, продолжая напряжённо молчать. Не желая ждать очередной перемены цвета лица этого хамелеона, Хормейстер начал заверять его, что он полностью способен заменить почившего маэстро. Он работал над программой на всех этапах, хор прекрасно знает и слушается его, к тому же эти певцы – высокие профессионалы, они могут спеть и без главного Дирижёра на непревзойдённом уровне.

– Это всё понятно, – медленно процедил директор. – Я не сомневаюсь ни в вашем профессионализме, ни в способностях ваших певцов. Но вы же прекрасно понимаете, что у каждого коллектива есть лицо. Есть бренд, если хотите. И этот бренд, простите, не вы. И даже не они. Это ваш маэстро. Он и только он.

Снова пронзительно звякнул камертон. До Хормейстера доносились как через толщу воды полившиеся нескончаемым потоком и приобретающие всё более надрывную интонацию слова про неустойки, приглашённые иностранные делегации, неизбежные потери спонсоров и финансирования. Про то, что сегодняшнее выступление должно было стать вехой, энергетической подпиткой, грандиознейшим событием. Директор беспощадно обрисовывал в красках запустевающие руины его родного концертного зала, полную нищету и бесславный конец и его, и самого города, и, конечно же, заслуженного-перезаслуженного хора. Аргументов возразить ему у Хормейстера не было, кроме одного:

– Но маэстро же умер. Это форс-мажор… В любом контракте есть пункт про непредвиденные непреодолимые ситуации. Это же общенациональное горе. Неужели спонсоры не поймут?

– Нет, – отрезал директор. – Всё это на бумаге смотрится красиво. А на деле им всем нужен их великий Дирижёр, их кумир. Никто и ничего не поймёт.

– Так что же я сделаю? Что?! Воскрешу его?

– А это думайте. Делайте что хотите, но сохраните лицо. Всё, что я могу – отогнать от вас пока репортёров. До концерта вас никто не потревожит. И, разумеется, распространяться о произошедшем я вам категорически не рекомендую. Также не советую никому покидать территорию КЗ. – И как-то весь замигал, снова меняя цвет. – А то нам всем наваляют… кто следует.

Дверь закрылась.

– Да пошёл ты к чёрту! – в отчаянии выплюнул в неё Хормейстер. Впрочем, достаточно тихо, так, что тот не смог бы его услышать. Он вообще вмиг стал каким-то тихим и маленьким, словно севший после стирки шерстяной свитер. Он никто и звать никак. Всем нужен мэтр. А он… он мелок. Мелок и жалок. Вот как оно вышло.

Но хористы… За его спиной сейчас толпа людей, смотрящих на него с надеждой. Быть может, ещё есть шанс вырасти в их глазах, стать для них героем, который не допустил краха родного коллектива. Камертон в его голове снова звякнул, но на этот раз он стал для него звуком надежды. Они примут его, обязательно примут! Но сейчас надо сыграть тоньше. Он ведь уже много лет руководил ими невидимо, закулисно – так, что они и не осознавали. Дирижёр же был лишь видимостью. Его марионеткой. Да, ему придётся снова побыть в тени, но всемогущий кукловод ведь тоже не выходит под свет софитов! Хорошо же! Им всем нужен Дирижёр? Они получат Дирижёра.

Мысль работала стремительно, и он бормотал как одержимый:

– Провода, кабели, верёвки – всё не то! Нужно тоньше. Нужно так, что если зрители заметят – решат, что это задумано специально. Вот он, обещанный сюрприз!

Он повернулся к ожидающему в напряжённом молчании хору:

– Соберите цепочки, золотые и серебряные, от крестиков, какие у кого есть. Не жалейте и не жмитесь, вы же понимаете, что у нас на кону, и сейчас каждому важно внести свою лепту. Вот, что мы сделаем…

План был, конечно, из серии «что может пойти не так?» Но других вариантов не предвиделось. Они поставят перед хором мёртвого Дирижёра, привяжут к рукам две тонкие длинные цепочки, а Хормейстер залезет наверх, на колосники над сценой, и будет оттуда управлять его движениями, словно куклой.

Хор поохал, посомневался, попричитал, но в конце концов согласился на всё. Один только Концертмейстер вскинулся:

– Вы в своём уме?! Это… Да это вообще ни в какие рамки… Нет, нет, я даже названия этому подобрать не могу! Фарс! Ересь! Если вы тут все с ума посходили, то не ждите, что я вместе с вами буду… – он аж задохнулся, – плясать под дудку мертвеца!

– Не плясать, а играть на рояле… – осторожно подал голос кто-то из теноров.

– Слушай, ну никто тут не в восторге, – попытался успокоить его Хормейстер. – Но ты же понимаешь, что мы все вылетим на улицу, никто нас никуда по специальности не возьмёт, если мы сейчас сорвём это выступление. Ты же слышал, что говорил директор здешний. Всё рухнет.

– Да плевать мне! Я в дурдом работать не нанимался. Лучше уж совсем без работы! – не унимался Концертмейстер.

– Ага, конечно, тебе легко говорить, ты ещё в десяти коллективах! А как же мы, ты подумал? У тебя совсем никакой ответственности? – зашёл Хормейстер с другой стороны. – Никакой благодарности? Именно наш хор дал тебе путёвку в жизнь, сделал из тебя человека!

– Человека, простите, я сам из себя сделал своим трудом. Мне ничто и нигде не давалось просто так, если ты об этом. Я сам заработал своё положение, и то, что меня теперь везде приглашают, исключительно моя собственная заслуга. Так что не надо этих дешёвых манипуляций!

Пока шло препирательство, женщины, что поактивнее, стали собирать и сплетать в одну нить цепочки. Кто-то вёл учёт – кто и сколько отдал для общего дела. Мужская же часть стала потихоньку под шумок утекать в сторону буфета «поскорбеть».

Щупленький Тенорок, пользуясь всеобщей суматохой, начал незаметно обшаривать карманы брошенных хористами на стульях вещей. Он был клептоманом, об этом в хоре знали и привычно держали ухо востро. Уволить же его было нельзя – старый Дирижёр питал слабость к голосу своего солиста. Хоть после очередной выходки грозно надвигался и рыкал:

– Ух и вылетишь ты у меня сейчас отсюда!

Тенорок каждый раз заглядывал ему в глаза умильно, и кротко запевал:

– Что-о день грядущий мне готовит…

Дирижёр фыркал. Тенорок ещё проникновеннее продолжал:

– Его-о мой взор напрасно ловит…

Тут мэтр сдавался, трепал того по волосам и усмехался:

– Ну и как такого выгонишь? Вы только послушайте, как поёт, как поёт, стервец!

Сегодня же по понятным причинам всем было не до него, и воришка ушёл в отрыв, подбирая всё, что «плохо лежит». Плохо лежал сейчас, по его мнению, и чемоданчик Хормейстера, который тот обычно не выпускал из рук, что вызывало насмешки и пересуды. Слишком уж спор с Концертмейстером был горяч, и забытый чемоданчик притулился к ножке рояля. Тенорок подлез под инструмент, подполз поближе: как бы в него заглянуть? Не открывается… Решил утащить его пока целиком и разъяснить где-нибудь в коридорах. Но на выходе из репетиционной чемоданчик в его руках всё же заметили и отбили. Вообще, чего греха таить, всем было интересно, что же там. Наверняка есть и какая-нибудь еда! Первый шок от смерти художественного руководителя прошёл, и хор почувствовал, насколько оголодал. Заперт! Не взламывать же замок, в самом деле…

– Проветрите, у вас тут трупом несёт! – выкрикнул напоследок Концертмейстер и хлопнул дверью.

Раздосадованный его уходом Хормейстер процедил сквозь зубы:

– Ну что ж, значит, сегодня поём акапельную программу. Даже и лучше, – повернулся ко всем: – Цепи готовы?

Так, вроде все распоряжения раздал. Дражайшего покойника накрасят, переоденут и перенесут на сцену для прогона в зале. Теперь и ему надо подготовиться к выступлению. Наконец-то он имеет право занять дирижёрскую гримёрку. Где там его чемоданчик?

– Да не румяньте вы его так сильно, он же не Дед Мороз! – хористки уже вполне приняли ужасные реалии как данность и даже веселились в процессе.

К тому моменту, когда мэтр был подготовлен, мужчин в репетиционке не осталось – все окончательно переселились в буфет. Ничего не поделаешь – сознательные вторые сопрано взяли Дирижёра за руки и за ноги и, придерживая голову, потащили его впятером по переходам и лестницам. Плана здания как следует никто из них не знал, и они вскоре заплутали.

– А с какого там этажа проход к залу, кто помнит?

– Точно не туда… Обратно несём, девочки!

– Настоящий лабиринт!

– Ну вы, конечно, в самом узком месте развернуться решили. Сдайте просто назад.

Уже почти за кулисами они наткнулись на директора КЗ.

– Что вы так рано тут с ним делаете?

– Так у нас прогон должен быть, – ответила одна из хористок.

– Никаких прогонов, там у нас в зале уже народу полно: журналисты берут интервью у представителей зарубежных делегаций.

– Что ж нам его, назад, что ли, нести? – надулась другая. – Как-то не думала я, что, окончив консерваторию, придётся трупы туда-сюда по лестницам таскать!

– Ладно, – смилостивился директор. – Оставляйте тут, но только чтобы тихо. Чуть позже, когда все уйдут, расставитесь.

По пути в гримёрку Хормейстер снова увидел задумавшуюся у лестничного окошка Первое Сопрано. Она уже не плакала. Теперь в её взгляде была тихая, почти светлая грусть. Вот на вдову времени жалеть не стоит. Это, возможно, поважнее любой подготовки к выступлению будет.

– Я тут вспоминала, как совсем юной сельской девчонкой пришла в наш хор. Он был так добр ко мне, помог с жильём, сказал, что мне обязательно нужно учиться. Потом как-то раз подарил мне гвоздичку и сказал, что она вроде и простая, но такая яркая. А когда я получила диплом – вручил алую розу. Говорит, смотри, яркость осталась, но появилась изящная огранка. Это обо мне, значит. А я что? Я тогда мало что понимала, кроме того, что он, такой величественный и прекрасный, обратил своё внимание на меня, и была счастлива этим вниманием. Он умел воодушевлять, правда же?

– Да… А я, можно сказать, пришёл в хор с улицы, и он в меня поверил, позволил набираться мастерства рядом с ним, а потом и помогать ему. Где бы я был без него, кем бы я был?

– А наши первые гастроли! Вы помните? Мы тогда отправились на теплоходе, и он, в капитанской фуражке, на мостике у штурвала… А мы все пели, пели…

Они стояли и вспоминали свою молодость, разные смешные случаи, какие-то поездки, выступления. И всегда в этих историях был Он. Всегда на первом плане. Изъять Его – и, кажется, ничего не останется. Их прибило друг к другу волной ностальгической любви к нему, к их Дирижёру, сейчас он казался им воплощением самой их юности и надежд, и они, как-то сами не заметив, как это вышло, поцеловались.

Смущённый смех, робость, щепотка чувства вины, и всё перевешивающий, такой манящий давно забытый трепет. Немного мягкой настойчивости – и Хормейстер вместе с Сопрано оказались в гримёрной.

– Я не хотел бы прерываться с вами ни на миг, но… – Хормейстер показал ей на свой чемоданчик. – Мне нужно подготовиться к выступлению.

– Ох, конечно! Мне выйти?

– Нет-нет, я… Мне очень важно знать, одобрите ли вы.

Щёлкнул замок, и нутро чемоданчика явило тайну, так интересовавшую всех хористов на протяжении многих лет. В нём лежали аккуратно свёрнутый парадный дирижёрский фрак и пара сияющих лаковых ботинок. Костюм ничуть не уступал богатству и лоску нарядов почившего Дирижёра. Хормейстер забежал за ширму и вскоре выплыл из-за неё в новом облачении.

Даже осанка его изменилась. Сопрано с изумлением увидела перед собой не того достаточно невзрачного мужчину не вполне в её вкусе, хоть, к её смущению, и завладевшего с недавних пор её мыслями. Не скромного Хормейстера. Нет. Это был он. Ну, конечно, не прямо совсем Он, но всё-таки что-то такое в нём определённо было. Эта величественная стать, эта уверенность и даже некоторая будоражащая строгость и жёсткость. Она разволновалась.

– Вам нравится?

– Я в восторге, – зарделась Сопрано.

Он кинулся целовать ей ручки. Его одобрили, приняли! Неужели наконец, наконец…

– А я теряю от вас голову!

Он лихорадочно целует её плечи, шею…

Дирижёр был с нею так холоден, уже давно так холоден. А тут так пылко, как будто снова всё вернулось, как будто снова, как тогда…

– Ах, вы меня смущаете, что за поползновения, – смеётся она кокетливым колокольчиком, – у нас в хоре секса нет. И… – она осеклась, опомнилась, – я не могу… так сразу.

Пережал. Надо было осторожнее. Да она и сама хороша.

– Что вы, я бы и не посмел сейчас. Я слишком уважаю вас и… его память. Но я имею на ваш счёт самые серьёзные намерения, так и знайте!

– Посмотрим-посмотрим на ваши намерения, – вновь заиграла Сопрано, – но сначала – вы-сту-пле-ни-е! Надо проверить, как там дела. Ох, всё это, конечно, так ужасно…

Снова напустила на себя подобающую случаю смурь, но он уже чувствует, что больше для виду. Послала ему воздушный поцелуй, выпорхнула воодушевлённая, обновлённая.

Хормейстер подошёл к зеркалу. Долго вглядывался в своё лицо. Надо же, оказалось, всё так просто! Ещё ничего не потеряно. Он попытался представить, как будет управлять руками Дирижёра. Надо просто выдержать этот адский концерт, а дальше…

Резко распахнулась дверь. В гримёрку ворвалась взбешённая Альт. Камертон в его голове снова задрожал пронзительной нотой, а следом резанули слова:

– Я видела вас!

Хор расползся. Кто-то успел напиться, кто-то ел, некоторые просто слонялись, изучая нутро концертного зала. Многие вставали у грязноватых законопаченных окон и бессмысленно смотрели вдаль, на ползущий по улице в две стороны серый поток машин. Дирижёр лежал за сценой, никто не хотел подходить к нему, в его сторону старались даже не смотреть. Запертые с трупом… На прогон никто звать не спешил, и, пока возникла вынужденная пауза, все хотели максимально забыться.

По дороге к сцене Первое Сопрано изо всех сил и довольно безуспешно старалась вернуть себе вид, приличествующий скорбящей вдове. За кулисами её тут же обступили встревоженные хористки и запричитали наперебой:

– Нам надо его ставить, уже давно пора, а этот противный директор…

– Помогите нам, он нас не слушает!

– Журналисты там какие-то в зале у него!

Окрылённой Сопрано сейчас было море по колено, что ей какой-то там директор? Мелочь!

– Дайте мне его.

Директор честно не хотел поддаваться. Какая-то видавшая виды крашеная блондинка что-то там от него хочет? Ну и пусть хочет. Но что она с ним делает? За пуговку рубашки прихватила нежно, томно заглядывая в глаза, промурлыкала невинную просьбу. А ничего такая, манкая… Отчего бы не помочь симпатичной женщине? Тем более что это в его интересах. Пусть приготовят всё как следует. Занавес плотный, плюшевый. Если не будут сильно грохотать, журналисты и гости в зале ничего не услышат.

– Девочки, ставим! – торжествующе объявила первая леди хора.

Дирижёра подняли и, стараясь не шуметь, попытались установить на пьедестал посреди сцены. Разумеется, мёртвый мэтр на ногах держаться не хотел.

– Тут как с ёлкой, распорка нужна! – пропыхтела одна из хористок, подпирая его сбоку.

– Что-то у тебя сегодня целый день какая-то новогодняя тематика, то Дед Мороз, то ёлка… – мрачно фыркнула другая.

– Сразу видно, это просто праздник какой-то! – усмехнулась третья, кивнув на цепь, привязанную к руке и пока обмотанную вокруг тела. – Вон, даже бусы на ёлке имеются, или дождик…

– Стоп! – замерла вдова. – А где вторая?

И правда, второй цепи не было. Хористки кинулись было искать на полу, но она остановила их. Сама отвязаться и убежать цепь не могла, и долго гадать не нужно, кто мог сделать ей ноги. Отдав распоряжение приспособить в качестве распорки пюпитр, Сопрано помчалась искать воришку-тенора.

За негодником, конечно, пришлось побегать по коридорам. Но он никогда не имел в себе сил долго отпираться. Цепь вернул без сопротивления, даже виновато – он, в общем-то, совсем не хотел краха любимому хору. Просто… вот как-то так оно всё само…

В гримёрке тем временем от напряжения разве что искры не летали. Хормейстер судорожно пытался понять, что именно могла увидеть Альт. Она не желала помогать. Уничтожала взглядом. Наконец заговорила:

– Между нами всё кончено! Как ты мог предпочесть мне – мне! – эту…

Ага. Она хочет объяснений, хочет, чтоб он её переубедил. Если бы всё действительно было кончено – и говорить бы с ним не стала. Ну, с этим уже можно работать.

Он начал горячо заверять её, что никого он ей не предпочёл. В ней и только в ней вся его жизнь! Но это его план, долгосрочная стратегия. Ему только и нужно, чтобы она поверила ему, поверила и помогла.

Вот, в глазах уже нет той ярости, лишь сомнение и вопросы.

– Я не хочу потерять тебя, радость моя, счастье моё! Я вижу своё будущее только с тобой! А она мне нужна лишь для одного – чтобы полностью занять место Дирижёра. Ты же знаешь, что это всегда было моим стремлением. Она ­– это статус, хор примет меня, раз первая леди со мной. Подожди-подожди… Конечно же, скоро ты будешь первой леди! Всё, о чём я прошу – совсем немного потерпеть. Я делаю это исключительно ради нашего славного будущего. Возьму всё, что она сможет мне дать, а потом, если захочешь, даже и уволю по-тихому. Обещаю. Ну? Ты мне веришь?

– Но… Ты же будешь с ней… это самое…

– Да может, даже и не буду, – бросил Хормейстер, с облегчением чувствуя, что бастион пал. – Не потребуется. Скорее всего. Этой дурочке ведь достаточно просто нащебетать в уши побольше нежностей.

– Прямо как мне, да? – игриво захихикала Альтушка.

Да, прямо как тебе.

– Ну что ты такое говоришь! Ты умница, и на простые слова не поведёшься, ради тебя я готов действовать, – заверил он.

Вроде не обратила внимания на поплывший слегка не туда смысл фразы. Для верности всегда можно подкорректировать поцелуем.

Первое Сопрано, радуясь своей победе над мелкой преступностью, решила отдать цепь прямо Хормейстеру. Так кошка, доказывая свою привязанность и полезность, приносит хозяину мышь. Тем более что уже пора бы позвать его – надо собрать хор, до концерта осталось совсем немного времени. Подпорхнув легко к гримёрной, она услышала голоса. Услышала достаточно, чтобы с той высоты, на которую её вознесли всколыхнувшиеся давно забытые чувства, сверзиться прямо в бездну. Она убежала прочь, не разбирая дороги.

Примирившаяся парочка вскоре тоже обратила внимание на время. Выпустив вперёд Альта, Хормейстер поправил свой роскошный костюм, ещё раз довольно оглядел себя с ног до головы, и заспешил по бесконечным лестницам и переходам. Там его поймала Второе Сопрано. В первый момент она даже все припасённые слова позабыла, так поразил её вид руководителя. Хормейстер отметил это как ещё одну свою маленькую победу. Немного справившись с собой, Второе Сопрано выдохнула и сдала всех – кто где прохлаждался и сколько выпивал. Пришлось вместе с ней идти в буфет за загулявшими басами, которые отказывались её слушаться и переодеваться в концертное. Хористы хаотично слонялись от курилки к курилке, и некоторые усилия потребовались, чтобы наконец направить всё это броуновское движение к сцене. Как ни странно, станки для хора там уже были расставлены изящным полукругом, а Дирижёр, аккуратно и незаметно привязанный к пюпитру, держал вертикаль на своём пьедестале довольно уверенно. Пора лезть наверх.

В кулисах Хормейстера снова подловила Альт. Лизнула свой изящный пальчик и ласково, но по-хозяйски пригладила им его бровь.

– И дался тебе этот хор… Никогда не понимала. Но, если для тебя это так важно… – чмокнула в щёчку в напутствие. – Удачи!

Судя по шуму по ту сторону занавеса, зал начал заполняться зрителями. Прозвучал первый звонок. Хормейстер немного побаивался высоты, в ушах звенело от волнения, но предвкушение пусть и незаметной, теневой, но такой желанной власти подстёгивало, гнало лезть вперёд. Хористы бесшумными тенями вышли и заняли свои места на станках. Даже пьяненькие басы собрались и смотрелись вполне солидно. Профессионалы. Один из баритонов, убедившись, что Хормейстер добрался по колосникам до места над Дирижёром, ловко закинул ему цепь от правой руки. Тот поймал, стараясь удержать равновесие под нависающим сводом арки.

Дали второй звонок.

– А где?.. – шёпотом донеслось до Баритона сверху.

– Что? – не понял тот.

– Вторая цепь где?

Баритон озадаченно завертелся, осматривая левую руку почившего мэтра:

– Нету…

– Как?! – Хормейстеру большого усилия стоило не перейти с шёпота на взвизг.

Тут с сипом подала голос одна из молоденьких вторых сопрано, которые устанавливали Дирижёра на постаменте:

– Ой, мы забыли вас предупредить, вторую цепь спёрли!

– Не «спёрли», а «украли» – шикнули поборники культурной речи из альтов.

– Как?! – в отчаянии Хормейстер всё-таки пискнул, дав петуха.

– Жена Дирижёра пошла искать. Сказала, что знает где, – ободряющим громким шёпотом постаралась успокоить его хористка.

Час от часу не легче! Только сейчас он заметил, что место его главной солистки пустует. Ушла искать… Куда?! Тенорок-то вон, стоит, разглядывает свою папку с партиями как ни в чём не бывало. Значит, он тут ни при чём? А кто тогда? Ладно, нет времени на эти вопросы. И, что самое скверное, времени решать что-то со второй цепью тоже нет.

– Значит, начнём с произведений без её соло, – яростно прошептал он подобострастно глядящей на него снизу вверх Второй Сопрано, которой доверил объявлять номера. – Не перепутай.

Два звонка прозвучали где-то на грани сознания Первой Сопрано. Разбитое сердце излилось рыданиями. Рыдания перешли в ярость, и когда слёзы высохли, не осталось ничего кроме неё. Как же подло! Как подло её обманули в момент, когда она была более всего уязвима. Заставили предать Его память! Такое невозможно простить! Ярость толкнула вдову и повела, повела к сцене, к кулисам, к её мерзкому обидчику. Как он мог осмелиться сравнить себя с НИМ?!

Одна цепь. Нет солистки. Этот звон в ушах… Ещё недавно тебе казалось, что ты управляешь положением. Каким бы оно ни было идиотским. Звон… Или третий звонок? Посмотри на себя, вся твоя жизнь – нелепый фарс… Занавес! Занавес открыт. Звуки голоса объявляющей и аплодисменты смешиваются в единый шум. Как ты услышишь в этом шуме нужный тон?

Нарядный зал в красном бархате и позолоте полон гостей. Хормейстер не видит их, лёжа под потолком на перекладине лицом к хору, и закрытый от чужих глаз тяжёлой тканью поднятого занавеса. Хормейстер ударяет по камертону, подносит его к уху. В наступившей тишине потянулось тихое ля. Вопреки опасениям, он дал хору тон чётко. Ещё мгновение – и он дёрнул за цепочку. Мёртвый дирижёр взмахнул рукой.

Над зрительным залом поплыли, сливаясь в чарующие созвучия, прекрасные голоса. Заворожённых любителей хорового пения пробили мурашки. Журналист главной районной газеты, сидя во втором ряду, писал заметки в своём блокноте. Заглянув через плечо в его записи, можно было прочесть:

«Неужели и правда что-то новое? Маэстро ещё готов удивлять. Тон прозвучал так, будто кто-то свыше напел его».

«Он словно путается, он в смятении, рука его дёргается немного нервно, но он находит единственно верное – духовный путь! Настоящая находка – едва заметно посверкивающая нить. Он даёт высшим силам вести его. Эта нить – связь с высшими сферами, духовная связь. Идея. Высшие силы направляют его руку!»

«Перефразировать без повторов!!!»

«Великий Маэстро дирижирует сегодня лишь одной рукой. Каково же значение одной руки? Подумать!» – Два раза подчёркнуто.

«К сожалению, сегодня не видно прославленной солистки – супруги мэтра. Тут можно добавить слухов. Перчинка!!!»

Да, слёз у неё не осталось, только ярость! Первое Сопрано, прелестная солистка, вдова великого Маэстро и несчастная, подло обманутая женщина с ненавистью ищет взглядом маленького человечка на металлических конструкциях под аркой потолка. Вон он сидит! Жалкая козявка! Негодяй! Он управляет её Дирижёром как марионеткой, он и с ней играл как с глупой куклой! Он не заслуживает того, чтобы жить. Цепь, золотая цепь в её руках! Она задушит обидчика!

В состоянии, близком к аффекту, она полезла наверх, на колосники. Хормейстер, уже приладившийся к процессу после первых трудностей, был полностью поглощён дирижированием, поэтому заметил её не сразу. Он немного опешил:

– Дорогая моя, вы почему здесь?

– Я принесла тебе цепь, – дрогнувшим от ненависти голосом выкрикнула она, и в следующую секунду отчаянно кинулась на него, пытаясь придушить. Последовала короткая возня, но конструкция, не выдержав веса и темперамента пышнотелой солистки, выкорчевала собой кусок потолочной арки и с грохотом обрушилась.

Рука Дирижёра, более не сдерживаемая блеснувшей в свободном полёте цепью, описала в воздухе жест, похожий на снятие. Хор смолк, после чего потерявший опору мэтр ничком упал на сцену. Наступила полная тишина. Хормейстер, весь в крови, из последних сил поднялся на ноги. Мутным взором обвёл хористов, без движения лежащую в сторонке Первое Сопрано… И взмахнул руками. Ошарашенный хор продолжил петь с того же места, где остановился. Прозвучали последние аккорды. Хормейстер, додирижировав, повернулся к залу и, раскинув руки, отвесил низкий поклон. Он достиг цели, он – Дирижёр! Пусть даже лишь на короткий миг. Поклонившись, он упал замертво рядом со старым Дирижёром.

Зал, будто находясь под гипнозом, зааплодировал.