Месть за род

Холодный воздух рассвета кусал щёки, но ладони Айны были теплыми и влажными. Она сидела на мшистом камне у Серединного Ключа, положив руки на зеркальную гладь запруды, которую поколения её рода выложили из округлых валунов. Вода здесь не замерзала даже в лютую стужу, и от неё поднимался лёгкий, едва видный пар, смешиваясь с первым дыханием просыпающейся тайги.

Айна закрыла глаза. Дыхание её стало ровным и глубоким, как всплеск большой рыбы на затоне. И постепенно, через точку соприкосновения кожи с водой, мир начал натекать в неё — не через уши или глаза, а через саму эту древнюю, вечную влагу.

Она чувствовала.

Не вдалеке, под корягой, спал, свернувшись клубком, старый барсук. Тяжёлое, сонное тепло его тела слабой дрожью передавалось по подземной жилке, выходящей прямо в Ключ. Где-то выше по ручью, на перекате, вода бойко и весело перепевала с камнями, и Айна ощущала эту беззаботную дрожь, эту чистую радость течения. Далеко-далеко, за многими холмами, Большая Река несла в своём горле первую утреннюю шугу — острые, едва сформировавшиеся льдинки, и их колючий, предвещающий зиму холод был едва уловимым привкусом в общей песне.

Но самое ясное, самое родное приходило из стойбища. Вода помнила всё, к чему прикасалась. Сейчас она приносила отзвуки спящих душ. Тёплая, медленная волна — это дыхание отца, старейшины, тяжёлое и мудрое. Рядом — лёгкий, беспокойный поток: младший брат, Олег, которому снилась погоня за оленем. Пульсирующий, ровный ритм — мать, её сердце, отбивающее такт под тихое посапывание. Айна мысленно прошлась по каждому чуму, по каждой спящей фигуре. Бабка Веда, знахарка, спала сидя, и сон её был похож на тихое, глубокое омутное течение, полное скрытых смыслов и образов. Вода доносила до Айны даже вкус дыма от вчерашних очагов, запах выделанных шкур и кисловатый дух забродившей морошки из берестяного туеска у входа.

Она была ушком, приложенным к самому сердцу мира. Все дороги для воды были открыты. Все тайны — прозрачны. И в этом заключалась одновременно благодать и ужас её дара.

Айна приоткрыла глаза и медленно подняла правую ладонь. На кожу, покрытую узкими серебристыми шрамами-запятыми от старых ожогов, легла тонкая плёнка воды. Она не стекала, а оставалась, переливаясь в первых лучах солнца, которое только-только золотило макушки кедров. По мановению мысли Айны вода на ладони зашевелилась. Она потекла не вниз, а по кругу, образуя идеальную спираль — древний знак рождения, роста, бесконечности. Спираль вращалась, ловя свет, и казалась живым, мыслящим существом.

Но мысль Айны дрогнула. Она вспомнила вчерашний разговор с отцом о скудной добыче, о тревожных знаках на границах угодий. Лёгкая морщинка беспокойства прорезала её лоб.

И вода на ладони мгновенно отреагировала.

Мирная спираль взорвалась. Тонкая, как игла, и невероятно сильная струя рванула вверх с резким, хлюпающим звуком, брызги веером разлетелись по мху, зашипели на холодном камне. Айна вздрогнула и судорожно сжала кулак, разрывая связь. Остатки воды с глухим шлепком упали в запруду, нарушив идеальную гладь рябью.

Тишина после этого казалась оглушительной. Только Ключ по-прежнему тихо бормотал, вытекая из-под корней древней лиственницы.

Сердце Айны бешено колотилось где-то в горле. Она смотрела на свою ладонь, на исчезающие капли, и внутри неё поднимался знакомый, холодный ком страха.

«Опять, — прошептали её мысли, чистые и ясные, как эта же вода, но отравленные сомнением. — Снова не сдержала. Всё так же хрупко, всё так же ненадёжно. Ты — как берестяной котелок, в который пытаются влить целый водопад. Сейчас держит шов, держат обручи, но одна трещина, одно неверное движение…»

Она обхватила колени, прижалась лбом к прохладной, шершавой коре лиственницы. Внутренний голос продолжал, неумолимый и тихий:

«Вода слушает тебя, Айна. Она читает твою душу, как страницу, написанную росой. Твоя радость — это плавное течение. Твоя грусть — это тихий туман. Но твой страх… твой гнев… твоя боль… Они для неё — внезапный паводок, сокрушающая лавина, ледяная стена, что ломает деревья и сносит стойбища. Как можно держать в руках такую силу, если внутри тебя живёт обычная девушка, которая боится за брата, тоскует по ушедшей подруге, злится на несправедливость?»

Она вспомнила лицо бабки Веды, сухое, как корень, испещрённое морщинами-руслами прожитых лет. «Сила — это не палка, чтобы бить, дитятко, — говорила та. — Это река. Ты можешь построить плотину и погубить всё вокруг засухой. Можешь пустить её свободно — и она размоет твои же берега. А можешь научиться быть руслом. Принимать её всю, но направлять. Держать в берегах терпения и мудрости. Это и есть ответственность».

Стать руслом. Какие красивые, какие невозможные слова.

Ответственность висела на ней тяжёлым, мокрым плащом. Она чувствовала её каждый раз, когда сородичи смотрели на неё с надеждой, когда отец в трудный день молча подводил её к Ключу, когда дети просили «сделать дождик из ладошек». Они ждали чуда. А она боялась, что однажды чудо обернётся бедой. Что её горе, её мимолётный гнев, её человеческая слабость вырвутся наружу через этот древний, всеслышащий канал и натворят такого, что не исправить.

«А если не я? — подумала она, и мысль эта была подобна тёплому камню, упавшему в холодный ручей. — Если я зажму глаза, отдерну руки, перестану слушать? Если я стану просто Айной, дочерью своего отца, сестрой своего брата, а не этим… этим ухом, приложенным к пульсу мира?»

Но даже сама эта мысль вызвала новый, крошечный всплеск в запруде. Вода отвечала на её намерение ещё до того, как оно оформилось. Нет. Нельзя просто перестать. Дар — это не украшение, его нельзя снять и положить в сундук. Это часть её, как эти глаза, как это сердце, стучащее сейчас в тревоге. Отказаться — значит, перекрыть часть собственной души. Осушить себя изнутри.

Солнце поднялось выше. Золотой луч пробился сквозь хвою и упал прямо на Серединный Ключ, превратив его в чашу из живого, движущегося света. Рябь успокоилась. Вода снова стала зеркалом, отражающим небо, облака и склонённое над ней лицо девушки с глазами цвета глубин озера, в которых плескались и свет, и тень.

Айна медленно выдохнула. Она разжала кулаки, снова опустила ладони в воду. Не для того, чтобы командовать. А для того, чтобы чувствовать. Чтобы слушать. Чтобы напомнить себе, что она — часть этого. Часть спящего барсука, бегущего ручья, дыхания матери и мудрого сна бабки. Её страх — это тоже часть течения. Его не нужно ломать. Его нужно… признать. Принять, как принимает русло внезапный приток от ливня.

«Ладно, — мысленно сказала она воде, источнику, тайге. — Ладно. Я буду стараться. Я буду учиться быть руслом».

И вода под её ладонями, казалось, вздохнула чуть теплее, чуть покойнее, приняв это не как клятву, а как тихое, честное признание. Начинался новый день. Айна поднялась с камня, стряхнула с подола капли. Впереди был путь к стойбищу, к урокам у бабки Веды, к обычным трудам и к невидимой, давящей тяжести ожиданий всего её рода. Тяжести, которую она одна несла в своих, казалось бы, таких хрупких и таких могущественных руках.

Дорога от Серединного Ключа к жилищу бабки Веды была недолгой, но каждый шаг Айны отмерялся тяжёлым биением сердца. Её мокасины бесшумно тонули в ковре из прошлогодней хвои и мха, а в ушах всё ещё стоял настойчивый шёпот воды, смешанный с тревожным гулом собственных мыслей. Солнце, поднявшееся выше, пробивалось сквозь свод вековых кедров редкими пыльными столбами, в которых кружились, словно золотая пыль, мириады мельчайших мошек.

Жилище бабки стояло на отшибе, у самой кромки старого ельника, где воздух всегда был прохладней и пах сыростью и преющими целебными травами. Это был не чум, не временное кочевое пристанище. Это была добротная, почерневшая от времени и дымов изба-зимница, срубленная ещё прадедом из толстенных лиственничных плах. Её вросшие в землю стены хранили прохладу даже в самый жаркий полдень, а покатая, поросшая зелёным бархатом мха крыша будто вырастала прямо из лесной подстилки. К высокому порогу вела тропка, уложенная плоскими речными камнями, которые бабка сама когда-то натаскала из ручья. Возле двери, под деревянным навесом, висели пучки сушёных трав, связки грибов-чаг и берестяные туески, от которых веяло горьковатыми, терпкими и сладковатыми запахами одновременно — дыханием спящей в сухих стеблях и коре лесной аптеки.

Айна на мгновение задержалась на пороге, прикладывая ладонь к прохладному, шершавому дереву косяка. Здесь всегда была особая тишина. Не пустота, а густое, насыщенное безмолвие, похожее на тугое полотно, сотканное из знания, терпения и вековой памяти этого места. Она сделала глубокий вдох, отгоняя остатки утреннего страха, и вошла внутрь.

Полумрак зимницы был живым и тёплым. Сквозь маленькое, затянутое промасленным пузырем окошко лился скупой луч света, в котором плясали мириады пылинок. Воздух был густ от запахов: сушёных ягод, древесной смолы, старых книг (их у бабки было несколько, потрёпанных, в кожаном переплёте, доставшихся от странствующих монахов), и, конечно, дыма — не едкого кострового, а тонкого, струящегося от тлеющих в глиняной плошке особых трав. В центре стояла невысокая, массивная печь-каменка, сейчас холодная, а вдоль стен тянулись лавки, заставленные берестяными коробами, деревянными чашами, плетёными корзинами. Всё здесь было на своих местах, каждая вещь знала своё дело и свою историю. И в центре этого упорядоченного мира, на низкой табуретке из корня дерева, сидела сама хозяйка — бабка Веда.

Её не назовёшь ни высокой, ни статной. Она была скорее похожа на старый, могучий корень, вывороченный бурей из земли — согнутый временем, извилистый, весь в узлах и наростах прожитых лет, но исполненный невероятной, сконцентрированной силы. Лицо её, темное, как старая кожаная поршня, было испещрено морщинами. Это были не просто следы возраста, а целые карты — русла высохших рек, границы пережитых бед и радостей, горные хребты былых решений. Её волосы, цвета пепла и первого инея, были заплетены в две тонкие, тугие косы, убранные за спину. Но главное — это были глаза. Глубоко посаженные, цвета мутного янтаря или старого мёда, они казались слепыми для обычного мира, но зрячими для чего-то иного. Они видели не лица, а души, не предметы, а их суть и связь со всем вокруг.

Бабка не повернула головы, когда Айна вошла. Её костлявые, с выпуклыми суставами пальцы медленно перебирали сухие стебельки чего-то сизого, раскладывая их по кучкам на широком плоском камне, служившем столом.

— Садись, родниковая, — проговорила она, и голос её был похож на шорох сухих листьев под ногами лося — тихий, но отчётливый, наполняющий всё пространство. — Не топчись на пороге. Твоё место тут.

Айна молча подошла и села на разостланную у ног бабки медвежью шкуру, стёртую до блеска. Её собственные ладони, казалось, всё ещё излучали влажное тепло от источника. Она ждала, опустив взгляд на затейливый узор шкуры.

— Руки покажи, — негромко приказала бабка.

Айна протянула ладони. Старуха взяла их в свои, холодные и сухие, как осенняя кора. Её пальцы скользнули по линиям, по шрамам от ожогов, по подушечкам. Казалось, она читала по ним, как по странице берестяной грамоты.

— Опять бурлила, — констатировала она без упрёка, просто как факт. — У Серединного Ключа. Страх твой пахнет, как мокрая зола. Смешалась с радостью пробуждения леса и тревогой спящего стойбища. Вода всё донесла.

Айна лишь кивнула, не находя слов. Бабка отпустила её руки и указала на глиняный кувшин, стоящий в тени у стены.

— Принеси.

Айна встала, взяла кувшин и два простых деревянных ковша. Вода в кувшине была из того же Серединного Ключа, но отстоявшаяся, абсолютно спокойная. Бабка взяла свой ковш, отпила маленький глоток, подержала воду во рту, будто пробуя на вкус не просто влагу, а целую историю — путь от родника до её избы.

— Сегодня не будем гнуть ручьи и крутить спирали, — начала она, поставив ковш. — Эти фокусы — для ярмарочных скоморохов. Ты — не скоморох. Твой дар — не для услады взора. Забудь про манипуляции. Научись слушать.

Айна насторожилась. «Слушать» она и так, казалось, умела. Утром же слушала…

— Ты слышала отголоски, — как будто прочитав её мысли, продолжила бабка. — Чувствовала краем души. Это как стоять у края большого собрания и ловить обрывки разговоров. Тебе нужно не слушать у края. Тебе нужно сесть в самом центре круга. И понять язык, на котором говорит вода.

Она сделала паузу, её янтарные глаза пристально смотрели на Айну.

— Вода помнит. Каждую каплю дождя, упавшую с неба ещё при нашем пра-пра-прадеде. Каждую слезу, пролитую от горя или радости. Каждую каплю крови, ушедшую в землю. Она течёт в жилах земли, давая силу корням дубов и кедров. Она бежит соками по стволам, питая листву. Она выпадает росой на паутину и поднимается туманом от болот. Она есть в дыме костра — посмотри, как пар поднимается от горячего камня. Она есть в нашем дыхании. Она — летопись мира. Самая честная, потому что не умеет лгать. Она только отражает, сохраняет и передаёт.

Бабка обвела рукой вокруг, включая в этот круг и избу, и лес за стеной, и далёкое стойбище.

— А ты, дитятко, для нашего рода — её уши и её руки. Через тешь род слышит шёпот земли и шелест подземных потоков. Через тебя он может попросить о помощи, направить живительную влагу к засохшему корню, узнать, что несёт с собой весенний паводок или где таится болезнь, отравляющая ручей. Ты — мост. Самое хрупкое и самое важное место в мосту — его середина. Она держит весь вес. Если дрогнешь — рухнет. Если ожесточишься — станешь непроходимой скалой, и вода уйдёт в обход, оставив нас в сухости и неведении.

Слова бабки ложились на душу Айны тяжёлыми, тёплыми камнями мудрости. Ответственность, о которой она думала утром, обретала форму, вес и древние, уходящие в глубину веков корни.

— А как… как стать центром круга? Как понять язык? — тихо спросила Айна.

Бабка тронула тлеющие в плошке травы. От них потянулась ровная, почти невидимая в полумраке струйка дыма. Он поднимался прямо вверх, тонким сизым столбиком.

— Вот он, — сказала бабка. — Дым. В нём тоже есть вода — пар, память о травах, о огне, что их сжёг. Он лёгок, податлив. Его голос — шёпот. Попробуй его не толкнуть силой. Не заставляй его рисовать круги или буквы. Просто… пригласи. Дай ему понять, что ты его слышишь. И направь чуть в сторону, к окошку, чтобы он нашёл дорогу к свету. Без усилия. Как направляешь взгляд. Не рукой — намерением.

Айна сосредоточилась. Она устремила взгляд на тонкую струйку дыма. Внутри неё всё сжалось в тугой комок сосредоточенности. Она представила, как дым мягко, сам собой, отклоняется к окошку. Она захотела этого. Сильно. Изо всех сил.

И вода в ней откликнулась.

Не в кувшине, не в её ладонях. Та самая, что была в дыме, та, что жила в её собственной крови и в каждом клеточном соке её тела, — она услышала приказ. Сильный, жёсткий, порывистый приказ, рождённый не спокойным намерением, а отчаянным желанием сделать правильно, не подвести.

Струйка дыма дёрнулась. Но не плавно, не к окошку.

Будто невидимая кузнечная меха дунула на плошку. Дым рванул в сторону, столкнулся со стеной, завихрился и… из самой плошки, из тлеющих трав, с резким шипением вырвалась струя пара — густого, влажного, горячего. Айна, не сознавая того, сконцентрировала не на «приглашении», а на «направлении», и её сила, ища выход, потянула за собой всю влагу из воздуха, из собственного дыхания, из пор деревянных стен.

Пар с шумом ударил в низкий потолок, сконденсировался и обрушился вниз настоящей, пусть и небольшой, но очень густой и мокрой завесой. Микроскопические капли осели на всём: на седых волосах бабки, на её одежде, на травах, разложенных на камне, на страницах старых книг. Вся изба наполнилась запахом сырости и припаренной зелени. Капли забарабанили по берестяным коробкам, зашипели, попадая на холодную поверхность печи.

Наступила тишина. Только капли падали с потолка с тихими, размеренными щелчками.

Айна сидела, окаменев, с широко открытыми глазами, полными ужаса и стыда. Её руки дрожали. Опять. Снова всё пошло не так. Не хрупкий мост, а сокрушительный паводок.

Бабка Веда не шелохнулась. Не вскрикнула, не бросилась спасать свои сокровища-травы. Она медленно подняла голову, смахнула каплю воды с кончика носа и посмотрела на Айну. В её янтарных глазах не было гнева. Не было и разочарования. Была суровая, беспощадная ясность.

— Видишь, — сказала она тихо, и её голос в наступившей тишине прозвучал, как удар палкой по льду. — Это не дым не послушался. Это ты не услышала ни дым, ни саму себя. Ты крикнула на шёпот. Ты попыталась сломать травинку ударом топора.

Она поднялась с табурета, движением неожиданно лёгким для её возраста, и подошла к Айне. Её сухая рука легла на мокрые от брызг волосы девушки. Жест был не нежным, а твёрдым, оценивающим.

— Сила в тебе — как река весной, полноводная, бурная. А твоя воля, твой разум, твоё спокойствие — это берега. Сейчас берега в тебе — из песка, родниковая. Они размываются от первого же сильного чувства: страха, нетерпения, желания угодить. Ты тратишь всю воду на один порыв, а потом остаёшься пустая, иссушенная, и река превращается в грязный ручей, который не может донести ни одного чистого слова.

Бабка наклонилась ниже, чтобы её глаза были на одном уровне с глазами Айны. От неё пахло мокрой шерстью, травами и той самой древней, каменной мудростью.

— Тебе нужна плотина, дитятко. Не там, на реке, чтобы сдержать поток. А здесь, внутри. Внутренняя плотина. Из терпения, выкованного, как лёд. Из принятия, глубокого, как озеро. Из тишины, прочной, как скальное дно. Пока ты её не построишь, сила будет литься через край и жечь тебя изнутри. Она сожжёт твои нервы, иссушит душу, превратит сердце в камень. Ты станешь не ушами и руками рода, а его бедствием. Поняла меня?

Айна кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ком стыда и осознания стоял у неё в горле. Она чувствовала себя именно так — выжженной, пустой после этого нелепого, неуклюжего взрыва.

— Хорошо, — бабка выпрямилась. — Теперь иди. Вытри книги. Разложи травы сушиться на солнце. Убери воду с пола. Работа руками успокаивает ум. А потом возвращайся. Мы будем учиться не двигать, а чувствовать. Не командовать, а спрашивать. Не кричать, а слушать. Самый долгий путь — от твоего нетерпеливого сердца до спокойной глубины источника. Но идти по нему надо. Иначе река смоет тебя самой первой.

Айна, всё ещё молча, поднялась. Её движения были механическими. Она взяла кусок мягкой замши и направилась к столику с книгами. Вода на страницах уже впитывалась, оставляя тёмные, расплывающиеся пятна, похожие на следы слёз. Каждая капля, которую она стирала, была немым укором. Но в глубине души, под грузом стыда, начало зреть крошечное, твёрдое понимание. Бабка не отворачивалась от неё. Не называла безнадёжной. Она показывала пропасть не для того, чтобы испугать, а чтобы указать, где нужно строить мост. Тяжёлый, каменный, требующий всей жизни мост под названием «внутренняя плотина».

И Айна, вытирая воду, впервые по-настоящему задумалась не о том, как сделать, а о том, как стать. Как стать тем руслом, о котором говорила бабка. Как найти в себе скалу, способную выдержать напор целой реки. Это был вопрос не на день, и не на год. Это был вопрос на всю оставшуюся жизнь.

Возвращение из избы бабки Веды в сердцевину стойбища было похоже на переход из храма в родной дом. Густой, насыщенный тишиной сумрак зимницы сменился ясным дневным светом, наполненным живыми звуками и запахами повседневной жизни рода. Солнце уже поднялось высоко, растопив ночной иней, и воздух пахвал нагретой хвоей, дымом очагов и сладковатым ароматом томлёной на углях рыбы.

Стойбище раскинулось на пологом берегу тихой речной протоки, в защищённой от северных ветров ложбине. Невысокие, аккуратные чумы из оленьих шкур, натянутых на стройные лиственничные жерди, стояли широким кругом, лицом к центральному месту — общему кострищу, над которым уже вился, смешиваясь с солнечным светом, прозрачный дымок. Здесь не было суеты, но каждое движение было наполнено глубоким, привычным смыслом. Здесь жила община, единый организм, чьё дыхание Айна чувствовала утром через воду, а теперь видела собственными глазами.

Она направилась к своему семейному чуму, и её сердце, ещё недавно сжатое в ледяной ком стыда и тревоги, понемногу оттаивало в этом знакомом тепле. Первым делом её глаза отыскали мать. Лада, мастерица рода, сидела на низкой скамье у входа, погружённая в работу. Её пальцы, быстрые и точные, как у птицы, плетущей гнездо, двигали костяной иглой с тончайшей сухожильной нитью. На коленях у неё лежала почти законченная парка — верхняя меховая одежда для отца, украшенная по подолу и груди сложным орнаментом из синих и белых бусин, изображавших звёзды и следы зверей. Лицо Лады, обрамлённое седыми, убранными в тугой узел волосами, было сосредоточено и спокойно. В её спокойствии была сила гранита, надежность скалы, о которую разбиваются все бытовые волнения. Она подняла взгляд, встретился глазами с дочерью, и в уголках её глаз, иссечённых лучами морщинок-лучиков, дрогнула тёплая, безмолвная улыбка. Ничего не спрашивая. Просто принимая. Айна ответила кивком — тихим, благодарным.

Рядом, растянув на двух воткнутых в землю кольях большую, порванную в нескольких местах сеть, работал средний брат, Олег. Он был похож на молодого лося — долговязый, угловатый, полный сдержанной, пока ещё не направленной никуда силы. Его рыжие волосы, вечно выбивающиеся из-под малахая, пылали на солнце медным пожаром. Он ворчал себе под нос, распутывая узлы и вплетая новые крепкие нити из крапивного волокна.

— Опять щука порезвилась, будь она неладна, — буркнул он, заметив Айну. — Или это водяной сеть порвал? Может, уговоришь своих подводных друзей быть поаккуратней?

В его голосе не было злобы, лишь привычная, братская дразнилка. Айна улыбнулась, присела рядом и молча протянула руку. Олег, не глядя, передал ей моток нити и шило. Их пальцы встретились на мгновение — его, грубые, в царапинах и занозах, и её, гибкие, с серебристыми шрамами-запятыми. Они работали молча, в ритме, отточенном годами. Айна находила разрывы, аккуратно стягивала края, а её пальцы, будто помня утренний урок, двигались нежно, почти ласково, стараясь не рвать старые волокна ещё сильнее. Она чувствовала в сети память о воде, о рыбе, о руках всех, кто её чинил до неё. Это была своя, тихая магия — магия ремесла, магия восстановления.

— Где Игорь? — спросила она через некоторое время, имея в виду старшего брата.

— С отцом ушли, — Олег махнул головой в сторону леса. — На ту самую границу, к Священному озеру. Хотят своими глазами… — он оборвал, скривился, снова впиваясь зубами в особенно туго затянутый узел.

Айна не стала допытываться. Тревога, лёгким холодком пробежавшая у неё между лопаток, была ответом сама по себе. Она закончила свой участок сети и встала.

— Дай его пояс, — сказала она брату. — Тот, что с развязавшимся узором.

Олег кивнул, отложил шило и полез в глубь чума, вынеся оттуда широкий, прочный кожаный пояс, на котором обережная вышивка — спираль, переходящая в волны, — местами истёрлась, а нитки порвались. Пояс пах дымом, лесом и братом — знакомой, родной смесью пота, кожи и хвои. Айна устроилась поудобнее на солнышке, достала из своего берестяного туеска мотки нитей: тёмно-синих, как глубина озера в полночь, и серебристых, как лунная дорожка на воде. Она разгладила пояс на коленях, и её пальцы сами нашли места, где защита ослабла, где злой взгляд или тёмная случайность могли найти лазейку.

Она начала вышивать. Игла в её руках двигалась медленно, вдумчиво. Каждый стежок был не просто соединением нити с кожей. Это было плетение заклинания, намерения, пожелания. С каждым вплетением синей нити она мысленно желала брату связи с родной землёй, её силами, чистыми ручьями для утоления жажды. Серебристая нить — остроты глаза, быстроты ног, лёгкости, подобной отражению в воде. Спираль — знак непрерывности жизни, удачи, возвращения домой по любому следу. Волны — защиты от всего чужеродного, что могло прийти с воды или подобно воде просочиться в душу.

Пока её руки были заняты тонкой работой, глаза наблюдали. По стойбищу двигались люди. Женщины несли корзины с собранными по окраинам ягодами — последней, уже примороженной брусникой. Другие выделывали шкуры, растянув их на рамах и скобля каменными скребками, и монотонный, шуршащий звук сливался с шёпотом листвы. Двое малышей, завернутых в меховые комбинезончики, с упоением гоняли палкой деревянное колечко, их звонкий смех был самым чистым звуком в этом мире. Старик, дед со стороны матери, сидел на солнцепёке и медленно, с наслаждением, вырезал из куска корня какую-то фигурку, а его пальцы, трясущиеся от возраста, становились твёрдыми и точными, когда касались резца.

Всё это было её миром. Плотной, тёплой тканью, сотканной из доверия, общих трудов, молчаливого понимания. Каждый здесь был нитью в этом полотне, и Айна чувствовала свою нить — ту самую, особую, синюю и серебристую, что пыталась сейчас вплести в пояс брата. Она была частью этого. Но иногда, как сейчас, глядя на спокойные, занятые делами лица, она ощущала себя и немного отдельно. Как будто между ней и ними стояла невидимая, прохладная струящаяся стена — её дар, её знание, её ответственность. Она защищала этот мир, но и отгораживала её от его простой, бесхитростной ясности.

Её размышления прервали шаги и низкий, озабоченный говор. Из-за дальних чумов показались отец и Игорь. Они шли быстро, их лица были закрыты для чтения, но походка, жёсткая и упругая, говорила сама за себя. За ними плелись две охотничьи собаки, обычно бойкие, а сейчас с поджатыми хвостами и опущенными головами.

Отец, Тихон, старейшина рода, был невысок, но в его ширине плеч и прямой, как ствол лиственницы, спине чувствовалась несокрушимая внутренняя крепость. Его лицо, обветренное и тёмное, как земля после дождя, с густой, уже седеющей бородой, напоминало старую, мудрую скалу. Сейчас эта скала была окутана лёгкой, но зримой дымкой тревоги. Игорь, старший брат, вылитый отец в молодости, только без седины, нёс в руках что-то, завёрнутое в кусок грубой ткани. Его обычно спокойные, карие глаза метались по сторонам, оценивающе, будто выискивая что-то в знакомом пейзаже.

Они направились к центральному кострищу. Не нужно было звать или кричать. Люди, словно уловив изменение в ритме дыхания стойбища, начали понемногу откладывать дела и подтягиваться к огню. Женщины оставляли скребки, мужчины — инструменты. Даже дети притихли, инстинктивно чувствуя смену погоды в мире взрослых.

Айна, закончив последний стежок на поясе, откусила нить зубами и встала. Она подошла к краю собирающегося круга, чувствуя, как влажные от сосредоточенности ладони холодеют на ветру.

Тихон выждал, пока соберутся все, кто был в стойбище. Он не садился, стоя перед огнём, и пламя отбрасывало на его неподвижное лицо длинные, пляшущие тени.

— Собрал я вас, — начал он, и его голос, низкий и густой, как гул большого барабана, накрыл все остальные звуки. — Не для страшной вести, но для тяжёлых слов. Мы ходили с Игорем к Священному озеру, к границам наших угодий, что отмечены старыми зарубками и каменными гурами.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Озеро спокойно. Вода чиста. Но берега… берега говорят. Добычи этой осенью мало, все видели. Зайца — раз-два и обчёлся. Белка шкурки не нагуляла. Рыба в протоках мелка, будто испугана чем-то. Мы думали — может, год такой, цикл. Но нет.

Тихон взглянул на Игоря. Тот молча развернул ткань. На ней лежали несколько обломков. Осколок глиняного чёрного горшка с грубым, чуждым узором. Обгорелая щепка, на которой ножом был вырезан знак — не спираль и не волна, а нечто угловатое, похожее на сломанный клык или наконечник копья. И несколько перьев ворона, перевязанных грубой, чёрной нитью.

— Это не наши знаки, — просто сказал Игорь, и в его голосе прозвучала сталь. — Это не работа рук наших соседей, рода Оленьего Брода. Их метки мы знаем. Это — чужие.

— На старом пограничном кедре, — продолжал отец, и его слова падали в тишину, как камни в воду, — том, что с дуплом, где мы всегда оставляли дар духу межи, висит чужой охотничий тотем. Вырезан из сосны, пахнет дымом другого леса. И дерево вокруг него… будто болеет. Хвоя желтеет.

В кругу пронёсся сдавленный вздох, шёпот. Кто-то перекрестился старым, дохристианским жестом, прикрыв ладонью лоб и грудь.

— Помеченные деревья — это заявка, — сказал один из дядьёв, седой, с лицом, как дубовый корень. — Это как пахтать землю палкой. Кто эти люди? Из долины? С юга?

— Не знаю, — честно ответил Тихон. — Следов лагеря не нашли. Только эти знаки. И чувство… чувство чужака в лесу. Как будто воздух где-то портится. Вода в ручье у той границы на вкус… пустая. Без силы.

При этих словах несколько взглядов непроизвольно скользнули в сторону Айны. Она почувствовала их, как лёгкие уколы. Вода без силы. Это был её удел, её территория тревоги. Она опустила глаза, сжимая в кармане только что вышитый пояс. Оберег казался сейчас смехотворно малым и слабым против этой невидимой, растекающейся по лесу угрозы.

— Что будем делать, старейшина? — спросила одна из женщин, мать двоих детей, и в её голосе была не паника, а усталая готовность к худшему.

— Усилим дозоры, — твёрдо сказал Тихон. — Будем ходить парами. Детей и стариков не отпускать далеко от стойбища. Оружие держать наготове, но не выказывать первыми вражду. Может, это просто заблудившиеся, поставили знак и ушли. А может… — он не договорил, но все поняли. — Завтра Игорь с Артемом пойдут на разведку дальше, по течению реки. Посмотрят, нет ли дыма, не слышно ли стука топоров. А мы… — он обвёл всех взглядом, и в его каменных глазах зажёгся знакомый, несгибаемый огонь, — мы будем жить. Работать. Смотреть. И помнить: лес — наш, вода — наша, земля — наша. Пока мы едины и помним заветы предков, нас не так просто согнуть.

Собрание начало понемногу расходиться. Разговор не стал паническим, но привычный, трудовой ритм дня был теперь нарушен. В каждом движении, в каждом украдкой брошенном взгляде на опушку леса читалась настороженность. Тревога, долго тлевшая под пеплом будней, вырвалась наружу и теперь висела в воздухе, осязаемая, как запах далёкой грозы.

Айна подошла к Игорю, молча протянула пояс. Он взял его, кивнул в благодарность, его пальцы провели по свежей, ещё выпуклой вышивке.

— Спасибо, сестра. Пригодится, — сказал он тихо, и в его глазах она прочитала не братскую дразнилку, а серьёзную, взрослую озабоченность. Он уже видел то, о чём отец не стал говорить при всех.

Она хотела спросить, хотела узнать подробности, почувствовать ту «пустую» воду, но слова застряли в горле. Вместо этого она лишь положила руку ему на плечо, ощутив под тонкой кожей твёрдые, как канат, мышцы. Потом развернулась и пошла к реке, к воде, которая теперь казалась не просто зеркалом мира, а его первой, самой чуткой границей, куда уже ступила чужая, неведомая тень. И её тихие воды больше не были просто тихими. В их глубине, казалось, уже отражалось что-то тёмное, угловатое, похожее на сломанный клык, медленно приближающееся к родному берегу.