Метамаг. Том 3. Кодекс Мстителя

Тьма. Она была не отсутствием света, а его антиподом - живой, дышащей, вязкой субстанцией, впитавшей в себя запахи столетия: сырость камня, кислую вонь крысиного помета, сладковатый, тошнотворный душок гниющей где-то в углу органики и – поверх всего – медный, всепроникающий привкус моей собственной крови, запекшейся на губах, смешавшейся со слюной. Время потеряло форму, расползлось, как черви в падали. Сутки? Двое? Неделя? Не имело значения. Имело значение лишь то, что горло пылало раскаленным шлаком жажды, а язык, распухший, как губка, пропитанная пеплом, прилип к нёбу. Каждый глоток спертого, смердящего воздуха обжигал, словно я глотал песок, раскаленный в горне злого кузнеца, что выковал этот мир.

Боль была моим единственным хронометром. Тупая, ноющая – в сломанных ребрах, отдававшаяся острым ножом при каждом движении. Резкая, пульсирующая – в ступне, куда впился ржавый гвоздь. Глухая, разлитая – во всем теле, избитом до состояния кровавого месива. Но хуже всего была боль в запястьях, сведенных холодным, неумолимым железом наручников. Они впивались в кости, напоминая о своем присутствии каждую секунду, каждое неудачное движение. Они были олицетворением этой ямы, этой беспомощности. Физическим воплощением власти Тита надо мной.

Сначала был страх. Липкий, парализующий, звериный. Страх перед следующей пыткой. Перед его сапогами. Перед его монотонным, мертвым голосом. Перед крысами, шуршавшими где-то в углу. Потом пришло отчаяние. Черное, густое, как подвальная смола. Оно накатывало волнами, уговаривая сдаться, закрыть глаза, перестать дышать. Образы мелькали в темноте: Анна с ее ледяным, всевидящим взглядом, Николай с его обрубком плеча, Чижов с зеленой дырой в спине… За что? Ради чего? Ради жалких копеек, отданных Седову? Ради иллюзии значимости в жалкой игре между крысами и пауками?

Но из самой глубины этого отчаяния, словно росток из навоза, проросло что-то иное. Твердое. Острое. Холодное. Не желание выжить. Жажда. Жажда жизни, чтобы дышать этим вонючим воздухом. Жажда жизни, чтобы чувствовать эту боль – знак того, что я еще не сломлен. Жажда жизни, чтобы… отплатить. Образ Тита – его мертвенные глаза, его сапоги, его кинжал – больше не пугал. Он зажигал. Зажигал холодное, ясное, испепеляющее пламя ненависти. Не слепой ярости. Расчетливой. Методичной. Как у него самого.

Мысль кристаллизовалась, оттачиваясь болью и голодом, как алмаз под давлением горной породы. Чтобы выжить – надо бежать. Чтобы бежать – надо быть свободным. Чтобы быть свободным – надо избавиться от этих оков. И от кольца. Кольца, что душило во мне последнюю искру, превращало в беспомощного червяка.

Наручники. Сначала наручники. Я перекатился на живот, стиснув зубы от белой вспышки в боку. Лицо уткнулось в холодную, скользкую плиту пола. Пахло сильнее. Я уперся лбом в шершавую поверхность стены, пытаясь приподнять корпус, чтобы уменьшить натяжение рук. Суставы хрустели, мышцы горели огнем. Я попытался свести лопатки, провернуть запястья, нащупать слабину. Железо неумолимо впивалось в кости, сдирая кожу. Глухой стон вырвался из пересохшего горла.

Бесполезно. Значит, иначе. Я снова рухнул на пол, на спину, и начал медленно, мучительно подтягивать сведенные за спиной руки к себе, подворачивая их под поясницу. Каждый сантиметр давался ценой нечеловеческих усилий. Казалось, кости вот-вот треснут, мышцы порвутся. Боль в плечевых суставах стала острой, невыносимой. Я закусил губу до крови, чтобы не закричать, чувствуя, как теплая соленая жидкость растекается по языку. Еще. Еще немного.

Руки были подведены под себя. Теперь нужно было вывернуть их. Просто. Всего лишь вывернуть суставы так, как они не предназначены природой. Я зажмурился в темноте, сосредоточившись на этой мысли. На единственном выходе. На цене, которую я был готов заплатить.

Я сделал резкий, отчаянный рывок, сконцентрировав всю волю, всю ненависть, всю накопленную ярость в этом движении.

Хруст. Не громкий, но отчетливый, сухой, как щелчок оборвавшейся струны. Он прозвучал где-то внутри моего тела, отозвавшись в мозгу ослепительной вспышкой белого, немого крика. Мир пропал. Осталась только всепоглощающая, вселенская боль в левом плече. Сустав вышел из сумки, кость сместилась, освобождая пространство. Я задрожал мелкой, частой дрожью, как в лихорадке, чувствуя, как холодный пот заливает лицо. Воздух свистел в горле, сдавленный, прерывистый. Рука повисла на сухожилиях и мышцах, неестественно, жутко.

Но наручник действительно ослаб. Я рванул кистью, и она, окровавленная, онемевшая, но свободная, выскользнула из железной петли. Правую руку было проще – я просто потянул ее на себя, и она, лишенная поддержки соседки, высвободилась. Я лежал на спине, раскинув руки, и хрипел, захлебываясь болью и диким, животным ликованием. Первый шаг. Первая победа. Купленная ценой вывиха, но победа.

Теперь кольцо. Проклятое кольцо, холодным мертвым грузом сидевшее на среднем пальце правой руки. Я потрогал его левой, нащупал холодный, гладкий металл, идеально пригнанный к коже. Его не снять. Не выкрутить. Не спилить. Мысль, которая зрела в подкорке все эти дни, выплыла на поверхность, четкая и неумолимая. Единственный способ.

Отвращение скрутило желудок спазмом. Меня едва не стошнило скудной желчью. Нет. Нельзя. Не смогу.

А что? Остаться здесь? Ждать, когда Тит придет снова? С клещами? С раскаленным железом? Чтобы он отрывал по кусочку уже по-настоящему? Чтобы он сломал эту новую, хрупкую твердость внутри?

Ненависть пересилила отвращение. Холодная, кристальная ярость затопила сознание, вытесняя страх, сомнения, боль. Я поднес палец ко рту. Рука дрожала. Запах крови, грязи, пота ударил в ноздри.

Я закусил.

Сначала – просто кожу у сустава. Резкая, острая боль. Соленый, железный вкус заполнил рот. Я сглотнул, чувствуя, как подкатывает тошнота. Глубоко вдохнул. И снова. Зубы впились в плоть, пробиваясь к связкам, к сухожилиям. Боль стала невыносимой, огненной, рвущей на клочки рассудок. Я завыл сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как слезы ручьем текут по вискам, смешиваясь с потом и кровью. Я жевал. Жевал свою плоть, свою кровь, свою боль. Слышал хруст, хлюпанье. Мир сузился до этого ужасного звука, до этого адского вкуса. Я рвал, тянул, отворачивал голову, пытаясь оторвать, отделить…

Щелчок. Палец отделился.

Я отпрянул, зажимая культю другой рукой, чувствуя, как горячая кровь хлещет мне на грудь, на лицо. Тошнота накатила волной. Я сглотнул, давился, плакал, смеялся – тихим, безумным, истеричным хрипом. Лежал, уставившись в темноту широко открытыми глазами, ничего не видя, ощущая только пульсирующую, огненную агонию в руке и дикую, первобытную эйфорию.

Свобода. Она была так близко. Один шаг.

Кольцо. Его нужно было снять с… с того, что осталось. Я, рыдая, скользнул пальцами по окровавленному обрубку, нащупал холодный металл, стянул его. И отшвырнул в темноту. Он звякнул о камень, и этот звук прозвучал, как падение гильотины.

Теперь магия. Она должна вернуться. Я должен ее почувствовать.

Я сосредоточился, сквозь боль, сквозь тошноту, сквозь предобморочную слабость. Искал внутри ту самую, слабую искру. И – да! Она была там. Слабенькая, затравленная, но живая. Теплая струйка энергии потекла по жилам, встречаясь с ледяной волной боли, смешиваясь с ней.

Огонь. Самое простое. Мне нужен был огонь. Чтобы прижечь рану. Чтобы осветить эту могилу. Чтобы выжечь ее дотла.

Я сжал культю, представил себе не пламя, не свечу – а белую, сконцентрированную точку ярости. Ту самую ненависть, что горела во мне холодным звездным светом.

– Гори, – прохрипел я.

Вспышка. Ослепительная, короткая, как удар молнии. Она на миг вырвала из тьмы отвратительные подробности подвала: мокрые стены, покрытые плесенью, груду тряпья в углу, окровавленный камень подо мной. И мою руку. Искалеченную, страшную.

Боль от ожога слилась с болью от ампутации в один сплошной, огненный костер. Я закричал. Не от боли. От торжества. От ярости. Это был вопль зверя, сорвавшегося с цепи.

Я поднялся. Ноги подкосились, мир поплыл. Я уперся спиной в холодную, шершавую стену, чувствуя, как слабость пытается свалить меня обратно в грязь. Нет. Я встал. На ноги. Дышал, как загнанная лошадь, выплевывая слюну и кровь.

Дверь. Где дверь? Я повернул голову, вглядываясь в темноту, все еще слепой после вспышки. Воспоминание подсказало: там, откуда приходил Тит.

Я вытянул вперед руку – не поврежденную, левую. Снова собрал энергию. На этот раз – не точку, а таран. Сгусток слепой, разрушительной силы. В нем была вся моя боль. Весь мой голод. Вся моя ненависть.

– Гори! – заревел я уже во весь голос, и голос мой сорвался на визгливый, безумный вопль.

Из ладони вырвался сноп пламени – не яркий и чистый, как у академического мага, а багрово-черный, коптящий, как адское пламя. Он ударил в предполагаемое место нахождения двери с гулом взрыва.

Дерево треснуло, железные петли взвыли, не выдержав. Вспышка осветила коридор, а затем – обломки двери, развороченные и дымящиеся.

Я стоял, пошатываясь, в облаке пыли и дыма, вдыхая воздух свободы – тот самый, вонючий, пропитанный дегтем и потом Тита, но теперь такой сладкий. Я был воплощением боли, ярости и мести. Избитое, окровавленное, полубезумное существо, вырвавшееся из могилы.

Где-то сверху послышались крики, топот. Они услышали. Они бежали.

Я ухмыльнулся в темноту, оскалив окровавленные зубы. Пусть бегут

Кровь стучала в висках отчаянным, лихорадочным молотом, сливаясь с гулом в ушах и свистящим хрипом в груди. Каждый вздох обжигал огнем сломанных ребер, а культя на руке пылала ослепительным костром, затмевая все остальные муки – и рану на ноге, и вывернутое плечо, и бесчисленные синяки, покрывавшие тело, как гнилые пятна. Я стоял у развороченного дверного проема, опираясь плечом о косяк, и вдыхал воздух свободы. Он был густым, пропитанным пылью, запахом гари от расплавленного металла и едкой вонью пороха. И был сладок, как нектар.

Сверху, сквозь гул в ушах, донеслись голоса. Приглушенные, но ясные – слух, отточенный днями в абсолютной тишине подвала, выхватывал каждое слово.

– …бросился вниз? – это был хриплый, знакомый голос одного из «собратьев».

– Сидит там, как крыса в норе, – прорычал в ответ бас, от которого сжалось все внутри. Тит. – Не суйся. Пусть подышит еще. Маги, как он, опасны, говоришь? – Последовало короткое, грубое похмыкивание. – Студентишка сопливый. Напуганный щенок. Бояться его – себя не уважать. Сиди и жди. Сам вылезет, когда сдохнуть захочет.

Студентишка. Щенок. Слова обожгли больнее, чем раскаленный металл. Они всколыхнули в памяти все унижения: его пальцы на моей шее, его сапоги, его мертвенный, безразличный голос. Тот самый холодный огонь ненависти, что выжег из меня страх и жалость, вспыхнул с новой силой, затмив на миг даже физическую боль. Он ошибался. Страшно ошибался.

Я оттолкнулся от косяка и, тяжело переставляя ноги, словно налитые свинцом, начал подниматься по лестнице. Каждая ступенька отдавалась молотом в висках. Дерево под ногами скрипело жалобно, предательски. Сверху мгновенно стихли голоса. Их сменила звенящая тишина, напряженная, как тетива лука.

Я вышел в коридор. Тот самый, по которому меня вели под мешком. Теперь он был пуст и мрачен. В конце его виднелся просвет – дверь в ту самую богатую гостиную. Из-за угла, из-за массивного дубового буфета, блеснул металл.

Вспышка. Резкая, ослепительная. Грохот выстрела оглушил, ударив по барабанным перепонкам. Что-то жаркое и стремительное просвистело в сантиметре от моего лица, вонзившись в стену с глухим шлепком. Второй выстрел. Третий.

Инстинкт опередил мысль. Я рванул вперед, падая на колени, и выбросил вперед левую руку – не раненую. Не ярость, не ненависть – чистое, животное желание жить сформировало барьер. Не щит, как в учебниках, а слепой, инстинктивный выброс энергии, сконцентрированной воли к существованию.

Воздух перед ладонью затрепетал, загустел, вспыхнул матовым, переливающимся заревом. Пули, выпущенные почти в упор, впились в него, как в масло. На миг застыли, раскаленные докрасна, а затем – поплыли. Металл плавился на глазах, капая на пол горячими, шипящими каплями. Одна из них брызнула на мою щеку, оставив тонкий, обжигающий след. Мелочи.

Из-за буфета выскочили двое. Молодой, с безумными глазами, и тот самый коренастый, с лицом-молотом. Их глаза были выпучены от неверия в увиденное, а руки дрожали, сжимая дымящиеся пистолеты.

У меня не было времени думать. Не было сил на сложные заклятья. Только сырая, грубая и необработанная сила. Та самая, что вырвала дверь из подвала. Я, не вставая с колен, рванул правую руку – и тут же взвыл от свежей волны агонии, хлынувшей из культи. Но жест был сделан.

Два сгустка слепой, неоформленной энергии, багрово-черных, коптящих, как адское пламя, рванулись из пальцев руки. Они не резали и не жгли. Они ударили, как кувалды, дробя кости и разрывая плоть. Молодой отлетел к стене, ударился головой о резной карниз с сухим щелчком и замер. Коренастый получил в грудь. Он не отлетел – его будто отшвырнула невидимая рука гиганта. Он перевернулся в воздухе и рухнул на пол, не издав ни звука. От него пахло паленой тканью и горелым мясом.

Тишина. Снова тишина, нарушаемая лишь треском горящей где-то древесины и моим тяжелым, хриплым дыханием. Я поднялся, пошатываясь, и двинулся к гостиной. Ноги подкашивались. Нужно было проверить, не остался ли кто за столом.

И тут – тень. Быстрая, как падение ножа. Из-за портьеры, скрывавшей нишу, метнулась фигура. Титан. Он не бежал. Он прыгнул, как дикий зверь, молча, с одним лишь свистом воздуха, рассекаемого кинжалом. Лезвие блеснуло в полумраке, целясь в горло.

Рефлекс спас меня. Я рванулся назад, споткнулся о тело коренастого, и пол ушел из-под ног. Падение казалось бесконечным. Весь мир сжался до острого, холодного клинка над собой. Боль от удара о пол была тупой, всепоглощающей, сотрясшей все кости, все раны. Но рука уже действовала сама. Еще в падении, почти на ощупь, я швырнул в него то, что первое пришло в голову – не огонь, не силу, а холод. Острые, как бритва, сосульки льда, вылетевшие веером из пальцев.

Тит, уже занося руку для следующего удара, с нечеловеческой ловкостью изогнулся, уходя от траектории. Ледяные осколки впились в портьеру, в стену, звякнули о паркет. Он не стал продолжать атаку. Его глаза, холодные, как всегда, но теперь полные не столько ярости, сколько изумления и животного испуга, метнулись на выход из гостиной. И он рванул туда, исчезнув в полумраке следующей комнаты.

Я поднялся. Казалось, кости вот-вот рассыплются в прах. Каждое движение отзывалось огненным эхом во всем теле. Но я поднялся. И пошел за ним. Шатаясь, хромая, истекая кровью и ненавистью.

Следующая комната была больше похожа на бальный зал, пустой и пыльный. В центре стояли двое. Тит и еще один, тот, что был с ним на чердаке. Их лица были искажены гримасами страха и злобы. У второго в руках – еще одна бомба, самодельная, уродливая, с торчащим фитилем.

– Давай! – проревел Тит.

Человек замахнулся. Я уже поднимал руку для барьера, но понял, что не успеваю. Фитиль шипел, оставляя в воздухе тонкий дымный хвост.

Я отпрыгнул назад, в проем двери, снова выбросив перед собой левую руку. Энергия хлынула из меня, густая, неистовая, формируя тот же матовый, дрожащий щит.

Взрыв.

Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки грохот. Ударная волна ударила в барьер, отбросила меня, как щепку. Я полетел назад, в коридор, ударился спиной о стену. Что-то хрустнуло в плече – кажется, ключица. Мир поплыл, наполнившись звоном и черными точками. Щит треснул, но выдержал – осколки и пламя брызнули в стороны, подпаливая обои, вздымая клубы пыли.

Едва я рухнул на пол, из дыма и гари на меня посыпались пули. Тит и его последний подручный стреляли почти вслепую, зажимая меня у проема. Я, не вставая, снова выставил барьер. Раскаленные свинцовые капли плавились на нем, стекая на пол ручьями жидкого огня. Боль в руке стала невыносимой, казалось, мозг вот-вот закипит от перегрузки.

Хватит. С меня хватит.

Я встал. Через боль, через звон в ушах, через затемнение в глазах. Я встал и, не убирая щита, сделал шаг вперед, в зал. Правую руку – искалеченную, окровавленную – я вытянул вперед. Не для силы. Для точности.

Лед. Чистый, острый, как моя ненависть. Сформировался в воздухе за долю секунды – не сосулька, а идеальное, длинное копье из голубоватого, прозрачного льда. Я рванул рукой вперед.

Копье просвистело сквозь дым, пронзило грудь последнего «собрата» и вонзилось в стену, пригвоздив его к ней. Он повис, беспомощно затрепыхавшись, как бабочка на булавке, и затих.

Остался Тит.

Мы стояли друг напротив друга в задымленном, разгромленном зале. От него пахло порохом, потом и звериной яростью. В его глазах не было страха. Было холодное, расчетливое безумие. Он швырнул пустой пистолет и рванул на меня, выхватывая из-за пояса запасной кинжал. Он бежал зигзагами, уворачиваясь от моих выстрелов – коротких, острых ледяных игл, что впивались в пол у его ног, в стены, в потолок.

Он приблизился. Занес руку. Его лицо, изрезанное шрамами, было совсем близко. Я видел каждую пору, каждый вздувшийся сосуд на виске.

И тогда я не стал уворачиваться. Я встретил его взгляд. И просто… подумал о жаре. О том, как плавился металл. О том, как плавится воля. О том, как должен расплатиться он.

Кинжал в его руке вдруг вспыхнул ослепительно-белым светом. Металл побелел, поплыл, каплями растекся по его пальцам. Тит вскрикнул – коротко, не по человечески – от боли и ужаса. Его рука дымилась, пахла горелым мясом.

В это мгновение, это крошечное мгновение шока, я собрал все, что осталось. Всю боль. Весь гнев. Весь ужас подвала. Всю жажду мести. В один-единственный сгусток чистой, неоформленной, разрушительной силы. И выпустил его ему в грудь с расстояния в полшага.

Эффекта взрыва не было. Был тихий, влажный хлопок. И затем… Затем Тит просто перестал существовать как целое. Его фигура дрогнула, расплылась, как изображение на мокрой бумаге, и разорвалась изнутри. Во все стороны брызнули клочья плоти, кровь, ошметки одежды. Что-то теплое и липкое хлестнуло мне в лицо, залило грудь.

Тишина.

Абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском догорающих где-то деревянных деталей и моим собственным, прерывистым, хриплым дыханием.

Я стоял посреди бойни. Весь в крови – и своей, и чужой. Культя пылала адским огнем. Ключица выпирала неестественным углом. Все тело ныло, гудело, кричало от непереносимой усталости и боли.

Я сделал шаг. И рухнул навзничь на пыльный, залитый кровью паркет.

Я лежал на спине и смотрел в высокий, темный потолок, затянутый уже порванной паутиной и ошмётками Тита, зацепившимися часть потолка. В груди что-то хлюпало и резало при каждом вдохе. Перед глазами плыли круги. Но сквозь боль, сквозь тошноту, сквозь предобморочную слабость пробивалась одна-единственная, простая, животная мысль, затмевающая все остальное.

Я жив.

Они мертвы. А я – жив.