Метаморф | Что меня не убивает...

Варил проснулся оттого, что в левое плечо упёрлась щепка. Он перевернулся на спину, отодвинул деревяшку ногой и лежал, глядя в крышу лачуги — доски, щели, пятна плесени. Снаружи слышались шаги по грязи, чей-то кашель, скрип телеги. Утро в трущобах Рилма начиналось одинаково: холодно, сыро и голодно.

Он поднялся, потянул на себя рубаху — та была жёсткой от соли и пота — и ощупал карман. Пусто. Вчера последнюю мелочь отдал за корку хлеба. Варил провёл языком по зубам, чувствуя кислый привкус голода, и встал.

Рядом с ним на полу валялась связка тряпья, которую он использовал как подушку, и пара чужих сандалий без ремешков — их он нашёл у причала три дня назад. Сандалии были велики, но ходить босиком по булыжникам и осколкам стекла хуже.

Варил надел их, поправил верёвку на штанах и вышел из лачуги.

Утренний воздух пах солью, дымом от костров и застоявшейся водой. Трущобы расползались вдоль восточной оконечности города, где земля дешёвая и никто не станет строить настоящие дома. Здесь стояли времянки из досок, обломков лодок и ржавого железа; меж ними вились узкие проходы, где нельзя было разойтись двоим взрослым без толчков.

Варил выбрал путь меж двумя покосившимися сараями, где никогда не стояла стража — слишком тесно и слишком бедно даже для проверок. Он шёл быстро, огибая лужи и кучи мусора, держась ближе к стенам. На углу одного из переулков сидел старик без ног, растянув перед собой шапку с дырой. Варил прошёл мимо, не останавливаясь — отдавать было нечего.

Улица расширилась, и впереди показался базар.

Базар в Рилме был не местом торговли, а местом выживания. Купцы раскладывали товар на грубых досках, рыбаки швыряли в вёдра мелочь, которую не взяли большие лавки, торговки криками зазывали к корзинам с овощами. Воздух пах рыбой, гнилью и дымом от жаровен.

Варил остановился у края площади и оглядел ряды. Сегодня народу было меньше, чем обычно — должно быть, после шторма часть торговцев ещё не вернулась с дальних причалов. Это хорошо: меньше глаз, меньше рук, которые могли схватить за воротник.

Он двинулся вдоль рядов, держась у края толпы. Подошёл к рыбному прилавку, где крупный мужик с ножом разделывал тушу. Под доской валялись обрезки — головы, хвосты, требуха. Варил присел, вытянул руку и подцепил кусок плавника. Мужик дёрнул головой, но Варил уже отпрыгнул в сторону, сжимая добычу в кулаке.

— Шакал! — рявкнул мужик, но не пошёл следом.

Варил прижал плавник к груди и пошёл дальше. Плавник был склизким, в нём почти не было мяса, но можно было сварить или сжевать сырым, если станет совсем плохо.

У жаровни с печёными корнями он остановился, чувствуя запах, от которого слюна наполняла рот. Торговка, женщина с широким лицом и грязным фартуком, смотрела на него без выражения.

— Есть монета?

Варил покачал головой.

— Тогда иди.

Он пошёл дальше, мимо овощных корзин, мимо мешков с мукой, мимо лотка с ножами и старыми инструментами. Народ толкался, кричал, торговался. Варил скользил между людьми, подбирая то, что падало: обрывок моркови, раздавленную картофелину. Всё шло в карман.

На краю базара стоял мальчишка постарше — лет пятнадцати, с широкими плечами и шрамом на щеке. Калеб, которого все звали «Крюк» — за привычку таскать с собой ржавый багор. Он был из тех, кто держал окрестности и брал дань с младших. Варил замедлил шаг, намереваясь обойти стороной.

Крюк заметил его и усмехнулся.

— Эй, Варил. Что нашёл?

Варил молчал.

— Показывай.

Варил вытащил из кармана плавник. Крюк скривился.

— Дерьмо. — Он сплюнул. — Ладно, проваливай.

Варил быстро убрал плавник обратно и пошёл прочь, не оглядываясь. Сердце колотилось. Крюк мог отобрать и меньшее — просто потому, что мог.

От базара Варил направился к причалам. Там иногда удавалось схватить подёнщину — перетащить ящик, подмести палубу, сбегать за верёвкой или водой. Платили мало, но хоть что-то.

Причалы встретили его шумом, скрипом досок и криками матросов. Вдоль деревянных настилов качались лодки и небольшие суда, пахло смолой, рыбой и мокрым деревом. Варил прошёл мимо связок канатов, мимо бочек с грузом, остановился у группы грузчиков, которые перетаскивали мешки.

— Помочь? — спросил он, обращаясь к старшему — коренастому мужику в кожаном жилете.

Тот оглядел его сверху вниз.

— Сколько тебе?

— Тринадцать.

— Слабый. — Мужик махнул рукой. — Иди, мешаешь.

Варил отошёл. Он не обиделся — так было почти всегда. Взрослые предпочитали своих, тех, кого знали, кто мог таскать тяжести без жалоб.

Он прошёл дальше, вдоль причала, и увидел рыбака, который чинил сеть. Старик с седой бородой, в грязной куртке.

— Дедушка, помочь?

Старик поднял глаза.

— Умеешь узлы вязать?

Варил кивнул. Мать учила, давно, когда он был совсем маленьким.

— Тогда садись.

Варил присел рядом и взял в руки край сети. Старик показал, какие узлы нужны, и они работали молча минут двадцать. Пальцы Варила быстро устали — верёвка была жёсткой, узлы тугими, — но он не жаловался.

Когда работа закончилась, старик полез в карман и достал медяк.

— Держи.

Варил взял монету, кивнул и ушёл. Медяк был тёплым от чужих пальцев. Варил сжал его в кулаке и вернулся к базару.

На медяк он купил кусок чёрного хлеба — твёрдого, как камень, но съедобного. Он съел половину сразу, стоя у стены, жуя медленно, чтобы хватило дольше. Вторую половину спрятал в карман.

День тянулся медленно. Варил вернулся к причалам, побродил меж складов, прислушивался к разговорам. Говорили о шторме, о том, что кого-то смыло с палубы, о том, что цены на рыбу поднимутся. Варил ничего не запоминал — это была чужая жизнь, где решения принимали другие люди.

Он нашёл тень под навесом старого склада и присел, прислонившись спиной к сырой стене. Отсюда было видно движение у воды, видно, как грузчики таскают тюки, как матросы курят, как стража медленно обходит ряды, проверяя товар.

Варил закрыл глаза. Усталость навалилась сразу — он почти не спал ночью, потому что кто-то рядом в трущобах дрался, кричал, бил посуду.

Он вспомнил мать. Её лицо стёрлось в памяти, но голос остался — тихий, усталый, с хрипом в груди. Она умерла, когда ему было шесть. Лихорадка. Говорили, что это из-за воды, что трущобы гниют, что магам плевать на низовых. Варил тогда не понимал слов, но запомнил запах — сладковатый, мокрый, как от тряпок, которые долго лежали в луже.

Пришли люди в синих плащах, сказали, что это «санитарные меры», забрали мать на телеге. Варил бежал следом, но его оттолкнули. Он стоял на углу улицы и смотрел, как телега уезжает.

Больше он её не видел.

После этого он жил один. Сначала пытался попрошайничать, потом научился воровать, потом — работать за гроши, когда повезёт. Мать осталась в памяти как тепло, которое больше не вернётся, и как страх, что он кончит так же — на телеге, без имени, без следа.

Варил открыл глаза и поднялся. Солнце клонилось к закату. Воздух стал тяжелее, влажнее — наползал вечер. Он достал из кармана вторую половину хлеба, откусил, медленно разжевал.

В городе чувствовался след прошедшего шторма. Вода у причалов была мутной, с плавающим мусором. На камнях лежали обломки досок, куски верёвок, водоросли. Варил знал: после таких штормов море выбрасывало на берег не только мусор, но и другое — железо, стекло, иногда что-то ценное. Редко, но бывало.

Он принял решение идти к берегу.

Варил вышел из зоны причалов и пошёл окраинными тропами, где земля становилась рыхлой, а дома — всё реже. Здесь жили те, кто вообще не считался даже в трущобах, — калеки, больные, те, кого выгнали из последних лачуг. Варил шёл быстро, не глядя по сторонам. Патрули сюда не заходили — слишком грязно, слишком бедно. Но и помощи ждать было не от кого.

Тропа вывела его на песчаную полосу. Слева громоздились скалы, справа шумело Серое море, тёмное и холодное. Волны накатывали на гальку с глухим шорохом, оставляя на камнях пену и мусор.

Варил пошёл вдоль берега, всматриваясь в то, что море оставило после себя. Водоросли. Обломок весла. Кусок парусины, разорванный в клочья. Пустая бутылка. Ничего ценного.

Он шёл дальше. Ветер трепал рубаху, соль оседала на губах. Под ногами хрустела галька. Варил наклонялся, поднимал куски дерева, осматривал, бросал обратно.

Впереди, у самой кромки воды, что-то блеснуло.

Варил ускорил шаг. Подошёл ближе, присел на корточки.

Это был камень. Гладкий, тяжёлый, размером с кулак. Поверхность его была тёмной, почти чёрной, но когда Варил повернул его, в складках между гранями мелькнуло слабое свечение — не яркое, но заметное. Не местное. Не с берега.

Варил поднял камень и взвесил в руке. Тяжёлый. Слишком тяжёлый для простого булыжника. Он провёл пальцем по грани — гладко, холодно, как стекло, но твёрже.

Он попробовал отколоть край, надавив ногтем. Ничего. Попробовал другим камнем, ударил несильно. Грань не треснула, но острый край оцарапал ему ладонь. Варил дёрнул рукой, поднёс её к лицу — тонкая красная полоска, из неё выступали капли крови.

Он посмотрел на камень снова. И почувствовал, как внутри что-то изменилось.

Сначала холод. Лёгкий, почти незаметный, будто кто-то положил ледяную монету ему на грудь. Потом холод пополз глубже — в рёбра, в живот, в горло. Дыхание стало коротким, неровным. Варил выронил камень.

Ноги подкосились. Он упал на колени, потом на бок. Галька впилась в щёку. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Он пытался вдохнуть — не получалось. Воздух застрял где-то в горле.

Последнее, что он услышал, — шум волн. Потом тьма.