Метаморфоза

«If you're praying for me

Destroy what's inside

Afraid to die is not my final will

Wherever you are

Deleting my name

To hide myself by your arms, Motherland»

Dark Lunacy

– Всеволод Николаевич, первую бобину, будьте добры.

– Один момент… Так. Всё работает.

– Благодарю, присаживайтесь.

***

– Представьтесь, пожалуйста.

– Стёпа.

– По форме, товарищ красноармеец. Довожу до вашего сведения, что мы ведём запись.

– А, так звиняюсь. Николаевский Степан Андреевич, двадцатого года рождения. Рязань. На фронт отправился добровольцем в августе сорок первого, службу проходил в рядах сто тридцать четвёртой стрелковой дивизии. Холост.

– Холост… Национальность?

– Русский, слава Богу. Отвело в итоге. А вот Павлуша мой сгинул.

– Не отвлекайтесь. Звание, воинская специальность?

– Ефрейтор, гранатомётчик ружейный. Товарищ военврач, а вам часто говорят, что у вас глаза красивые?

– Товарищ Николаевский, прошу вас, соберитесь. Давайте по делу. Когда попали в плен?

– Так это же я на радостях, товарищ военврач. Только-только грудью дышать начал, войдите в положение… Число не скажу, с календаря сбился малость. Весна точно была. То ли март, то ли апрель… Пишите апрель, чтобы проще было. Сорок второго.

– При каких обстоятельствах?

– Так это, из окружения выходили. Из тридцать третьей армии мы. Нам комдив сказал, что от командарма приказ прошёл прорываться. В район Мосальска вроде. Ну, на Калугу, если проще говорить. Там после мясорубки той, которая под… а, бес, название города забыл. На рэ что-то вроде. Ай, да ладно, на Мосальск уходить сказали. Ну, мы и пошли, прям по болотам. А там у немцев, в душу мать, всё перекопано было, зарылись чуть ли не по самые яй… уши. Ну, мы раз накатили, второй. Часть потопла в топях этих, часть положили. А как снаряд рванулся над ухом, так я и окосел. Сижу, головой мотаю, ни черта не вижу. Винтовка хрен пойми где, в кустах валяется, взрывом отбросило. А ружье я ещё когда в окружении сидели потерял. Осколками побило. Ну, сижу, мамку ищу. Тут немчура. Я дёрнулся было, думаю, дай хоть ножом их. Да куда там. Так меня и поволокли, я только глазами хлопал да руками махал. А потом что… Да, ничего, в лагерь меня. Уже сказал – пронесло, что русский. Павлушу, вон, тоже взяли. И в душегубку, царствие небесное. Ну, или в кого они там верят. А меня… ох, даже вспоминать не хочется.

– Вспомните потом, обязательно. Не переживайте главное. Так, с анкетой кончено. Ваше состояние опишите.

– Экий вы особист, товарищ военврач, чего так официально-то? Вас, кстати, как зовут?

– Товарищ Николаевский, я прошу вас…

– Ну что вы, в самом деле? Человек только-только из застенок, хуже царских, тут такая девушка красивая сидит, а вы всё: товарищ Николаевский, товарищ Николаевский. Да уже двадцать пять лет как товарищ Николаевский. Прошу вас, не мучайте. Давайте по имени. Или хотя бы по имени-отчеству. Что вы с этим протоколом носитесь? Не убудет от него.

– Хорошо, раз вам так легче… Меня зовут Анна. Вадимцева Анна Николаевна, если хотите по отчеству. Военврач третьего ранга. Будем знакомы?

– Будем, чего нет. Анюта… красивое имя.

– Степан Андреевич, я прошу вас. Идёт запись. Её потом будет офицерский состав слушать. Давайте без фривольностей. Анны достаточно.

– Офицерский… как при старом режиме теперь. Хорошо, Аня. Состояние удовлетворительное. Накормили, напоили. Мало, правда, ещё хочется. Рука болит. Ну так, ноет чуть-чуть. И шевелиться не могу. Ну, как не могу. Могу, только не шустро, кхе-кхе. Вялость.

– В вашем состоянии это нормально. Истощение есть истощение. Руку покажите.

– …

– Ага, вроде явных повреждений нет. Согните. Разогните. Болит?

– Не-а.

– Значит, и перелома нет. Военфельдшер приходил, температуру замерял?

– Так точно, тридцать шесть и шесть. Готов приступить к выполнению обязанностей лётчика-испытателя.

– Шутник. Это уже после поправки. Хронические заболевания имеются? Сердце, почки?..

– Да вы чего? Я в колхозе когда работал после школы, вместе с конями посевную тягал. Какое там сердце? Покалечили меня только, это да. Да и всё остальное… Ну, ничего, до свадьбы заживёт. А вы, кстати…

– Я вас очень прошу…

– Да всё-всё, Аня. Это я так, шучу.

– Раз так, то поводов для беспокойства действительно нет. В таком случае, отдыхайте, Степан. Сейчас только, кровь у вас возьму.

– Это ещё зачем?

– Как зачем, для анализов. Предписание генерал-майора медицинской службы.

– Ну, раз предписание… Колите, чего уж.

– …

– Ай!

– Вот тебе раз. Такой герой, ружейный гранатомётчик, плен прошёл, а иголки боится.

– Да я… да блин, у меня этой крови знаешь сколько попили? Вёдрами, во.

– А я – всего лишь капельку. Р-раз… и всё. Так. Ватку пять минут держим, потом выбрасываем. Всё ясно?

– Так точно.

– Ну, всё, тогда отдыхайте… Степан.

– Будет исполнено, Анют.

– Чертёнок какой…

***

– Как я понимаю, Всеволод Николаевич, на данный момент ещё рано говорить об активной фазе, к-хм, следствия?

– Всё верно. Прикажете перемотать плёнку?

– Почему же? Товарищ Ленин писал, что основой успеха революции является…

– Полное и всеобъемлющее понимание политической обстановки?

– Верно. А как же мы будем полно и всеобъемлюще понимать, если станем пропускать целые куски? Нет, против Ленина не пойдём. Включайте вторую запись.

***

– О, здравствуй, Анечка.

– Привет, Стёпа, привет…

– Анечка, а тебе говорили, что сегодня ты особенно прелестна?.. Нет?! Какой ужас. А я даже больше скажу – я знаю почему.

– И почему же?

– А всё потому что весна, Анечка. Весна. Всё цветёт, всё оживает. Сирень распустилась?

– Да какая там сирень, начало мая. Да и нету тут сирени. Всё выбомбили.

– А-а-а… то-то я гляжу из окна и думаю, чего всё пыльное такое. Ну, ладно, нет сирени, так нет сирени. Что у нас сегодня? Опять кровь брать будешь? Или капельницу поставишь? Согласен на всё, окромя клизмы.

– Какую тебе клизму, и так почти ветром сдувает. Нет, Стёп, сегодня только анализы. Опять кровь.

– А никак без этого?..

– Никак. Плохие у тебя результаты, плохие. Надо ещё один забор сделать.

– Чего там?

– …

– Вот, блин, как я не люблю все эти иглы ваши.

– Терпи, боец, генералом станешь. А анализы – плохие. Воспалительный процесс начался. Будем лечить.

– Чего лечить-то?

– А вот не знаю пока, будем думать.

– Сильно плохо?

– Да не то чтобы. По верхней границы нормы. Но сигнал чёткий: что-то организму не нравится, что-то там сломалось. Поэтому будем искать.

– Правильно. Миноискателем меня, миноискателем.

– Дошутишься – в инфекционное положу. Общее самочувствие как у тебя?

– Бодрое. Рука только побаливает. И горло саднит. А ещё лежать надоело. К коллективу хочу.

– Ну, про руку я твою знаю. Скорее всего витаминов не хватает, боль как при судорогах?

– Что-то вроде того.

– Так и думала. Хорошо, выпишем тебе… А горло – потому что нечего форточку нараспашку оставлять. Сказано же, проветривание только в отведённые часы. Зачем лазал? Не май месяц.

– Так ведь май…

– Кому сказано? С таким поведением – никакого коллектива.

– Есть не проветривать в неположенное время, товарищ военврач.

– Вот и всё. Сиди. Через полчаса ужин будет, кашу дадут. И чай с сахаром.

***

– Дальше?

– …

***

– Ефрейтор Николаевский? Степан Андреевич?

– Так точно…

– Ну, здравия желаю тогда, будем знакомы. Капитан Лестницкий, старший оперуполномоченный особого отдела сто семьдесят первой стрелковой дивизии. Удостоверение показать?

– Да не, не надо. Так верю. Вон, кобура на поясе.

– А вот это зря. Плакатик на стене читал? «Находясь за рубежом родной земли, будьте особенно бдительны!» А ты чего? Разве так можно? Приходит какая-то держиморда, представляется непонятно кем. А может, я шпион?

– Чей? Победили же всех.

– Всех, да не всех. Строго говоря, брат мой ефрейтор, победили мы, так сказать, только тех, кто больше всех высовывался. Лишь верхушку айсберга империализма, самую вооружённую, самую агрессивную его форму. Лишь одну башку срубили, у гидры-то. Так что моя кобура, пусть и застёгнутая, тебя смущать не должна. Понял? Про гидру слыхал хоть?

– Не-а.

– Была такая… у греков. А, ну и бес с ней. Не про то разговор. Куришь?

– Не откажусь. О-ба!

– Да, это тебе не махор через газетку.

– С-а… са-ме… Черте что. Вроде буквы знакомые, а ничего не понимаю.

– Так конечно, союзнические. И не «са-ме», а «камель». Верблюд по-английски.

– Это где же вам таким разжиться удалось, товарищ капитан?

– А ты плакатик почитай получше.

– Кха-кха…

– …

– …

– Ладно, брат мой ефрейтор. Давай, знаешь что, к серьёзным вещам перейдём. Тянуть не буду, с делом я твоим ознакомился. По существу вопросов нет. Сразу скажу, ни партия, ни советское правительство к тебе претензий не имеет. Дрался отчаянно, сопротивлялся до последнего. В плену показывал себя достойно, стойко, на сотрудничество с фашистской администрацией не шёл. Высокое звание воина Красной армии не опорочил. Это нам известно и документально, и со слов свидетелей. Так что, от лица всех честных людей Советской Родины, объявляю тебе, ефрейтор Николаевский, благодарность.

– Служу трудовому народу!

– Ну, орать-то полно. По палатам больных куча, раненых. Им покой нужен. Ты лучше в другом инициативу прояви.

– Так, я-то всегда…

– Вот и посмотрим. Ещё одну?

– А можно?

– Спрашиваешь. Бери.

– …

– Так вот, ефрейтор, довожу до твоего сведения краткую политическую обстановку. Положение таково, что страны-союзники решили устроить всей гитлеровской верхушке международный трибунал. Настоящий суд, по всем правилам. С прокурорами и опросом свидетелей. Судим до войны был?

– Никак нет, какое… Я же… Ни копейки вообще.

– Верю. Верю. Тогда не сталкивался, а объяснить надо. Так вот, чтобы эти орлы по полной программе получили, обвиняющей стороне нужно собрать материал. А то сядут на скамью все эти Геринги и Геббельсы, да и начнут отмазываться: я не я и хата не моя. Знакомая история? То-то. А мы им р-раз, и все доказательства налицо. Поэтому от тебя, дорогой мой ефрейтор, мне нужно особое участие. Как от пострадавшей стороны.

– Товарищ капитан, я, конечно, помогу. Но, я-то что могу?

– Как что? Ты же в лагере был? Был. Вот и расскажи, как был. Как сидел, как обращались. Как кормили. Какие зверства чинили. Короче говоря, давай. Всё как на духу.

– Так, а… Что говорить-то?

– Всё, товарищ Николаевский. Всё.

– Ну… сидел. Били. Кто из командного состава – пытали, руки-ноги ломали. Есть почти не давали, так, чтобы с голоду не подохли. Кто из жидков – тех забирали, как я слышал, в душегубки. На работы гоняли. А так… ничего не помню. Не до того было, товарищ капитан. Как бы не окочуриться.

– Нет, так не пойдёт. Что это такое, «били»? Мне что на суде говорить? Что красноармеец Николаевский попал в плен с оружием в руках, а ему по морде дали? Да меня же эти самые Геббельсы засмеют. Давай-ка, товарищ ефрейтор, мне фактуру. Захвачен где был?

– Так вы же читали, товарищ капитан. Калужская область, РСФСР, возле Мосальска. У вас же, вон, в папочке написано.

– Верно, попал. И куда вас дальше повезли? Куда распределили?

– Э… ну, лагерь там был. База старая какая-то, кхе… То ли склад, то ли ещё чего.

– Зернохранилище?

– Вроде да, а вроде нет. Не помню я, товарищ капитан. Бараки какие-то… вышки.

– Название Дулаг тебе о чём-нибудь говорит? Дулаг-240?

– Дайте-ка подумать… Н-нет, ни о чём, кхе.

– Как же так, товарищ Николаевский? Вот у меня записано тут, по-немецки, правда, из их записей: содержался в пересыльном лагере за номером двести сорок, рейхскомиссариат Московия. Затем перенаправлен в концентрационный лагерь Цвайбург. Тоже не помните?

– Нет, почему, лагерь помню. Оба помню. И у нас, и здесь, в Германии. Как в вагонах везли – тоже помню. А номера-названия не скажу. Не запоминал.

– Чего так?

– Да плохо у меня с названиями, с самого детства-то, кхе. Говорят мне: иди на Ленина, а я на Маркса прихожу. А тут-то, какие названия? Одни мысли – как бы не окочуриться.

– Когда перевозка из одного лагеря в другой осуществлялась?

– З-зимой… вроде.

– С какого на какое?

– Ну не помню я, товарищ капитан. У нас часы у всех отняли, календарей не было. Ни месяца, ни дня недели, ничего не знали. Из новостей – каждый день офицеры говорили, что Москву взяли. А как там на самом деле, только когда новых пленных привозили, можно было понять.

– Что, даже год не можете вспомнить?

– В первую зиму было… Весной сорок второго я попался, значит, на сорок третий и перевозили.

– Мгм, сходится. Так. Отправкой кто руководил? Доктор Айдингер?

– Какой доктор? Не помню никакого доктора, кхе-кхе. Офицеры были…

– Посмотри сюда… Видел такого?

– В очках, в халате. А я думал, немцы усов не носят.

– Ещё как носят, придумал тут. Гитлера хоть вспомни. Ну, так что? Видел?

– Не, товарищ капитан. Такую рожу я бы запомнил.

– Что с тобой делали в Дулаге?

– А?..

– Двести сороковой лагерь. Вспоминай! Имена, фамилии, звания. Факты! Мне нужны факты!

– Товарищ капитан, я не понимаю… Истязали, блин. Били. Холодной водой обливали, камни заставляли с места на место перекладывать. Песок в вагоны руками грузить. Кто не справлялся – всю группу наказывали. Жрать не давали. У кого близнецы были – забирали, потом не видели их. Детей забирали.

– Там дети были? В лагере для военнопленных?

– Так точно. Дети, женщины. Всех их забирали. Помню ещё…

– Что помнишь?

– Дустом опыляли. Какой-то пылью, как из баллонов. Завели однажды в камеру, согнали пяток человек. Думаю – всё. Душегубка. А нет. Газ ядрёный, желтоватый такой, глаза режет. Но ничего, прочихался только и всё. А потом…

– Что потом? Да говори уже, не тяни.

– Не помню…

– Да етит твою мать, Николаевский! Ты говорить будешь или нет?!

– Я н-не… не помню, т-товарищ капитан, кхе-кхе.

– Ну ладно, ладно, всё. Всё, говорю тебе, не трясись. Успокойся. Понимаю. Всё понимаю. Тяжело вспоминать. На-ка, попей.

– …А то что вы. Когда привезли, когда увезли. Доктора какие-то сраные. Не хочу вспоминать, не желаю. Кончилось всё. И слава Богу.

– Правильно, кончилось. Всё, Николаевский, не переживай. Отдыхай. Давай, потом ещё загляну, когда чуть получше себя чувствовать будешь. Хорошо?

– Хорошо.

– Вот и славно. Бывай, ефрейтор.

***

– Плохо ваши сработали, Всеволод Николаевич. Он был на грани провала.

– Внештатная ситуация, сами понимаете. У Лестницкого уже был опыт, но к такому привыкнуть невозможно, моё мнение. Стресс, страх, нежелание пускать всё на самотёк. Но вы правы, да, сработал человек крайне непрофессионально.

– Оперативник государственной безопасности на то и оперативник, чтобы ни панике, ни стрессу не поддаваться. Ну да ладно, тут признаю. Не будем вешать на капитана всех собак. Его оправдывает то, что даже мы, здесь, наверху, не до конца в тот момент владели обстановкой…. Нежелание пускать всё на самотёк, говорите? А мне вот что интересно, могло ли действия капитана послужить катализатором?

– Конечная логика, так сказать, событий нами до конца не понята даже теперь. Но в общих чертах можно заявить, что да. Он шёл на риск, я это признаю. И конечный результат…

– Я в курсе. Включайте дальше.

***

– Прекратите, прекратите немедленно! Либо вы оставите ваши ежовские замашки, товарищ капитан, либо я доложу командиру дивизии. Вы не имеете права, это мой пациент!..

– Я имею полное право, товарищ военврач. И любая инстанция вам это подтвердит.

– Когда это кончится уже? Вы угомонитесь хоть теперь?! Война кончилась, всё кончилось. Человек лагерь прошёл, человек болеет. А вы его – снова в застенки? Я не позволю. Слышите, не позволю!

– Ещё как позволишь, сука. Ещё как позволишь или я тебя…

– Ах!

– …

– Анют, что там такое? Чего дверью громыхаешь? Я аж проснулся.

– …

– Ань?

– А?.. Да нет, ничего. Так… разногласия с сослуживцами.

– Всё точно нормально?

– Точно, не волнуйся. Как рука?

– Да уже прошла почти. Хоть завтра кожу мять, ха!

– Так, покажи. Что за покраснения… Тут болит?

– Не-а. Да какие там покраснения. Так, отлежал, наверное.

– А тут?

– Тоже нет. А может это клопы, Ань?

– Какие, к чёрту, клопы?

– Германские. Они же тут непуганые. Меня в колхозе гнус вообще не брал. Знали, сволочи, что я невкусный.

– Не придумывай. Температуру меряли?

– Тридцать шесть и шесть.

– Вот и славно. Ну, сойдёмся тогда на клопах. Как ты там говорил, лётчик-испытатель?

– Он самый, кха-кха. Как отпустите – сразу пойду записываться. Кстати, Ань. Мне бы прогуляться. А то, блин, меня из четырёх стен – в другие четыре стены. Я людей не видел чёрт знает сколько. Поговорить хочется, на лавочке посидеть, покурить. Ну, ты понимаешь.

– Выпить…

– Кха-кха, ну не без этого же. А что, нальёте?

– Степан! Какое тебе выпить? Ты на себя посмотри. Кожа да кости, обсыпало вон. Ты если по тропке пройти сумеешь – уже подвиг совершишь, а всё к водке тянется. Допросишься у меня, пропишу витаминные уколы. В жопу. А они самые больнючие.

– Да ну нет, на уколы я не согласен.

– Вот и лечись тогда. А про водку в ближайшее время забудь вообще. Даже про фронтовые сто грамм. Если к концу недели эту дрянь на руке сгонишь – выпущу на улицу. А то и в общую палату переведу.

– Да нет там никакой дряни. Ох тыж!..

– Товарищ капитан!

– Прошу прощения, поскользнулся. Ничего там не разбил?

– Вы в сарае что ли родились, так дверь распахивать?

– Прощу прощения ещё раз. Анна Николаевна, можно вас?..

– Нельзя.

– Анна Николаевна, дело особой важности. С санкции бригадного врача.

– Да что же такое, что вам нужно, в конце-то концов?!

– Пара минут буквально. Николаевский, я у тебя товарища военврача украду ненадолго? Ты же не против?

– Против.

– Конечно против, я бы тоже против был, если бы от меня такую красавицу крали. Пусть даже офицер. Но я всё равно украду. Ненадолго. И верну в целости и сохранности. Анна Николаевна, можно всё-таки вас?

– Вы мне, товарищ капитан… Ладно, что вы хотели?

– Буквально на минуту.

– Стёп, отдыхай, я ещё приду сегодня.

– Да, Николаевский, давай, выздоравливай.

– Служу Советскому Союзу!

***

– А, товарищ капитан? Заходите.

– Он самый, товарищ ефрейтор, он самый. Ну, как оно? Врачи говорят, на поправку идёшь.

– Говорят…

– А чего так грустно?

– Да потому что хрен их поймёт, врачей этих. То на поправку, то «прогулки в вашем положении не рекомендованы». То всё нормально, то «контакты с другими пациентами вам пока нежелательны». Так, конечно, положение таким будет. Каким ему ещё быть, если я целыми днями тут сижу как сыч, света белого не вижу? А мужику двигаться надо, понимаете? Вот у меня дед, в поле пахал до седой бороды. И до девяноста лет прожил. Никакая хворь к нему не липла. Потому что от рассвета и до заката в поле. А я что? Лежу тут и плесенью покрываюсь. Хоть бы в общую палату перевели, а то у меня из собеседников – только вы да Анна Николаевна. Разве так можно?

– Прав. Прав, чертяка… Человек, в первую очередь, существо социальное. Коллективное. И от коллектива отрываться не должен, верно я говорю?

– Так и я про что!

– Вот и славно, что мы с тобой одинаково думаем. Знаешь, Николаевский, я попробую похлопотать насчёт перевода. Но сперва…

– Ох, вы опять про лагерь?

– Да, Николаевский. Мне отчаянно нужна твоя помощь. И не только мне, всем советским людям. Да что там, смотрите шире. Всему миру. Всем народам, которые ценой стольких жертв сбросили с шеи ярмо тирании. Преступников надо наказать, понимаешь?

– Я понимаю, товарищ капитан. Но я правда ничего не могу добавить. Мне… стыдно признаться.

– В чём, Николаевский?

– Я боялся. До ужаса боялся, до одури. Особенно, когда Пашку забрали. Смерти боялся. Одно дело, когда с винтовкой в руках, грудь на грудь, когда в строю. Так вроде и не погибаешь вовсе, мы же все понимали, что за правое дело бьёмся. За свободу нашу, за социализм. У нас, чёрт, у половины хаты родные за спиной стояли. С этим хоть под танк, хоть на амбразуру. А вот так, когда в лагере, как скотину, ей-богу… Страшно. Глупо. Бессмысленно. Замучают тебя, а никто не узнает даже. Был такой Стёпка Николаевский, и не стало. Как пропал, за что погиб, никто и не узнает, даже мать родная. Так трясся, что даже помнить-то ничего не помню. Три года – а всё как в тумане.

– Ну, это ты зря, про мать-то. Мать всегда знает. А за всех остальных мы спросим. За каждого, Николаевский, слышишь? И ты нам в этом поможешь.

– Я завсегда. Только как? Я же особо ничего и не помню, говорю же.

– Значит, смотри. Вот, Павлик твой, про которого ты говоришь. Он кто тебе?

– Так это… корешок мой. Мы ещё в учебке сдружились, а потом всю войну не разлей вода. В одном расчёте служили. Он жидом был, но таким, если бы не фамилия – ни за что не догадаешься. С морды – хохол хохлом.

– Говоришь, забрали его?

– Ага. Приехал важный кто-то из ихних. Нас построили, начали фамилии зачитывать. Кого назвали – шаг из строя. Потом отвели их, якобы на помывку. Суки, там вместо помывки этой… Полдня из крематория дым валил. Собственными бы руками удушил, гниды.

– Павел Самуилович Допельштейн?

– Ну… да. А вы как узнали?

– Ну-ка, посмотри на фотографию. Похож?

– Похож, ха. Да это он и есть. Вы нашли его что ли?

– К сожалению, только в списках на ликвидацию.

– Паскуды…

– Они самые. А теперь скажи, Николаевский, кто конкретно к вам приезжал? Перед которым строили.

– Ну, как… черт его знает, кто. Приехал… одет был… кхе, не помню…

– Офицер?

– Вроде того.

– Усы, борода, шрамы, другие отличительные приметы?

– Да нет, говорю же, кхе-кхе, обычное лицо.

– На эту фотографию посмотри. Он?

– Кхе-кхе, не… кхе, не он. Вроде. Или он. Не помню, кхе.

– Это доктор Айдингер. Вспоминаешь?

– Да, кхе-кхе, вы же спрашивали уже про него. Не, кхе, видел такого.

– Точно не видел?

– Ух-х… не… видел.

– Понял. Так, ладно, это я уяснил. Давай тогда дальше. Павла когда замучали?

– А, так это. Летом. Не, даже к осени ближе. Он что-то… что-то мы с ним… как-то… как-то удалось ему протянуть так долго. А как – не помню. Скрылся. Документы что ли, кхе-кхе…

– Как ему удалось спрятаться Николаевский? Кто ему помог?

– Помогли, да… кто-то помог. Не помню кто, кхе-кхе.

– А почему тогда в душегубку определили?

– Он, кхе-кхе… Не, не он. Точно не он, но как-то попался. Не помню, товарищ капитан, хоть убейте.

– Уже неплохо. Так, а теперь расскажи, ты с кем из заключённых больше всего общался? Ну, кроме Павла, само собой? Были у тебя какие-то особые отношения с кем-то? Может быть, с ячейкой лагерного подполья? Или с кем-то в пару тебя поставили на работы?

– В пару ставили, да. Но у них такой распорядок был, чтобы дважды с одним и тем же не вставать. Побега боялись. А так – ни с кем.

– А скажи, фамилии Горбунов, Люменский и Прейскус тебе о чём-нибудь говорят? Слышал о таких?

– А? Не… кхе-кхе, нет. Первый раз, кхе.

– Угу. Угу. Ты же знаешь, кем они были?

– Да откуда? Яж говорю, в первый раз слышу.

– А они члены лагерной ячейки были, между прочим. Трёх человек от расстрела спасли. Ну ладно, будем считать, что на сегодня всё.

– Что, вот так просто?

– Из мелочей, Николаевский, складывается общая картина. Ты сегодня, возможно, помог стране больше, чем целая гаубичная батарея.

– Да уж прямо.

– Именно, Николаевский, именно. Ну, ладно, отдыхай. А насчёт перевода, я не забыл. Похлопочу.

– Спасибо, товарищ капитан.

– Не за что, Николаевский, не за что…

***

– Добрый день.

– Добрый день… Товарищ капитан, а это кто?

– Как кто? Доктор Васнецов, твой врач лечащий. Товарищ Васнецов, видите?

– Что? Какой Васнецов? А Аня где?

– Ну, вы были правы, товарищ Лестницкий. Клиническая картина на лицо.

– Какая картина? Товарищ капитан, о чём он говорит?

– Вот именно, я же говорил вам… секунду, Стёп, ты чего буянишь?

– Где Аня?

– Какая Аня?

– Анна Николаевна, мой врач. Который меня лечил с самого начала.

– Стёп, ты как себя чувствуешь? Тебе приснилось что ли что-то?

– Что приснилось? Да я с самого утра ни в одном глазу!

– Пьяный что ли?

– Никак нет.

– А про какую Аню ты мне тогда твердишь тут?

– Военврач…

– Вот врач. Товарищ Васнецов.

– И правда. Голубчик, вы меня не узнаёте разве?

– Какой я вам, к чёрту, голубчик?! Да я такую бороду мигом бы узнал. Товарищ капитан, это провокация такая? Я отказываюсь. Я требую себе своего врача!

– Николаевский, ты чего? Бредишь что ли? Вот же он.

– Да не он это!

– Товарищ Лестницкий, передайте, будьте так добры, вон ту папочку.

– Прошу.

– Ага, ага… Да, вижу. Все показатели на месте, всё как Аня и говорила…

– Вот! Аня! Она у меня анализы брала.

– Какая Аня, Стёп?

– Да про которую вы сейчас говорили, ёшкин свет. Что я, глухой по-вашему? И хватит переглядываться, вы, эскулапы. Что происходит?

– Мы молчали.

– Так, хорошо. Давайте скоренько, товарищ капитан, всё, как и договаривались. Я сейчас подготовлю бригаду, а вы, пожалуйста, займитесь изоляцией. Только прошу вас, полная изоляция, абсолютная. Не как в случае с… ну, вы поняли. Договорились?

– Мне надеть?..

– Безусловно. Если хотите присутствовать, то безусловно. Противогаз, перчатки, Л-1 обязателен. Лично проверю.

– Не стоит, не мальчик, но хорошо.

– Тогда всё по договорённости. Блок «О».

– Конечно, уже бегу.

– Так, голубчик, личные вещи ваши где? В тумбочке? Прекрасно, соберите их. Карточку, записные книжки, если есть. В общем, всё. Мы вас несколько потревожим, переведём в инфекционное.

– Да хватит говорить со мной, как с ребёнком. Отвечайте, пока я вам бороду не выдрал, я заболел? Что за шухер такой?!

– О чём вы, голубчик? Вы абсолютно здоровы…

***

– Васнецов?

– О, да. Первоклассный специалист, прекрасный врач. Мы его привлекали для осмотра и работ над… прочими фигурантами. Стоит сказать, что из всей команды он добился наибольших успехов. На Николаевском, кстати говоря, была опробована новая методика, которая позволила…

– Я читал отчёт.

– В таком случае, не буду больше утруждать. Дальше?

– Пожалуйста.

***

– Товарищ Лестницкий, запись включена?

– Да.

– Тогда начинаем. Двенадцатое мая сорок пятого года, Берлин. Исследование проводит профессор Васнецов. Ассистирует доктор Кузминцева и военфельдшер Бражкин. Со стороны НКГБ в качестве наблюдателя присутствует капитан Лестницкий. Настенька, нулевую фазу, будьте добры.

– Вы уверены, товарищ Ванецов? В конце концов времени прошло…

– Товарищ Лестницкий, я ведь не учу вас, как выискивать вредителей и диверсантов? Вы выполнили свой долг, теперь позвольте мне выполнить свой. Будьте добры быть молчаливым наблюдателем.

– …

– Что… что происходит?

– Андрей, внеси в протокол: пациент пришёл в сознание.

– Где я?

– В палате, голубчик, где же ещё?

– Я в другой лежал.

– Конечно. А потом мы вас перевели, вы помните? Впрочем, вряд ли. Как только мы вас на носилки уложили, вы сразу уснули.

– Доктор, что со мной?

– Вы в полном порядке, голубчик, в полном. Настенька, вводи нулевую фазу. Закрепи, будь так добра, сульфадиазином. Физраствор внутривенно.

– У-уберите шприц…

– Андрей, зафиксируй пациента.

– Уберите шприц!

– Чёрт, да держи ты его. Вот так. Николаевский, успокойтесь. Что вы себе позволяете?

– Какого хрена вы мне колите? Какого чёрта?! Я здоров! Здоров!

– Здоров-здоров, никто не спорит. С вами никто ничего не делает. Просто профилактический осмотр. Где вы вообще этот шприц увидели?

– Вы его убрали только что!

– Не несите ерунды. Товарищ Лестницкий, время стандартное, две минуты.

– Зафиксировал.

– Что зафиксировал, сволочи? Вам чё от меня надо?

– В первую очередь, мы заботимся о вашем же здоровье…

– Да я вижу нахрен как вы заботитесь! Врачи-убийцы сраные, в рот вам ноги. Отпустите, отпустите меня немедленно.

– Фёдор Дмитриевич, может быть амобарбитал?

– Настенька, ни в коем случае. Нам товарищ Николаевский необходим в сознании. Тем более, ты сама помнишь, каким образом нулевая сыворотка входит в реакцию с барбитуратами. Нет, нет и ещё раз нет.

– Суки! Вы что мне вкололи?!

– Николаевский, успокойтесь. Мы вам ничего не кололи. Андрей, затяни ремни. Капитан, обратите внимание. Видите?

– Да. Никакого эффекта. Когда мы тестировали первый уровень…

– Отпустите!

– …сильнее, вы правы. Но, капитан, нам нужна выборка. Нужно отследить все поведенческие реакции. Без этого я просто не смогу продолжить исследования. Если мы будем лишь пичкать испытуемых первым уровнем или выше, то будем получать ровно тот результат, который есть сейчас. А мы же не хотим этого?

– Не хотим.

– Вот и я о том же. Боль должна…

– А-а-а!

– … в течении стандартного времени…

– А-а-а!

– Ага, смотрите, потоотделение прекращается. Как вы себя чувствуете, Николаевский?

– Да пошёл ты!

– Прекрасно. Настенька, стандартные процедуры анализа. Лестницкий, обратите внимание на язвы. Заметили скорость реакции?

– Нулевой уровень – катализатор?

– А вы быстро понимаете. Да, он необходим для импринтинга с сывороткой первого уровня.

– Что вы делаете, скоты?!

– И незачем так ругаться, Николаевский. Вас никто даже пальцем не тронул.

– Вы мне три укола сделали!

– Вам кажется. Так, хорошо. Андрей, протитруй на наличие кортизола.

– Момент, Фёдор Дмитриевич.

– Настя, термометр.

– Уже несу.

– Прекрасно, тридцать шесть и девять. Андрей, что там?

– Тысяча пятьдесят наномоль.

– О как. Плохо, половина реакции. Так, сворачиваемся на сегодня. Лестницкий, выключите запись.

– Что вы со мной…

***

– …цатое мая сорок пятого года, Берлин. Действующие лица – те же самые. Товарищ Лестницкий, запись идёт?

– Да, всё в порядке.

– Тогда приступаем. Данные визуального наблюдения. По всему телу пациента Николаевского образуются язвы, характерные при рассматриваемом случае. На ногах обнаружены подкожные кровоподтёки, характерные для геморрагического васкулита. Потоотделение повышено. Температура – тридцать семь и пять.

– Да что ты несёшь, борода? Какие язвы? Я абсолютно здоров!

– Вы правы, Николаевский, вашему здоровью ничто не угрожает… Товарищ Лестницкий, поправьте маску.

– Прошу прощения.

– У себя попросите. О чём я? Ах, да. Фурункулы на лице, особенно на щеках и лбу, за время отсутствия наблюдения лопнули. Жидкость, вытекшая в результате, больше всего по виду напоминающая гной, дала, если так можно выразиться, начало образованию новых нарывов по всей поражённой области. На левой руке можно отметить деформацию кожного покрова и мышечных тканей, явно видную даже невооружённым глазом…

– Какую деформацию?! Хватит нести чушь, сволочь такая. Моя рука абсолютно здорова. Отвяжи меня и я покажу, насколько.

– Николаевский, не выдумывайте, вас никто никуда не привязывал. Продолжим. На недавнем консилиуме персонала уровня «О» было принято коллективное решение о введении пациенту сыворотки первого уровня. Прогноз: замедление деформации организма, открытие окна возможности для вскрытия наиболее поражённых участков тела и изучения степени поражения тканей. Для понижения уровня кортизола, чей всплеск ожидается при операции «наживую», принято решение производить вскрытие при местной анестезии. Настенька, сыворотку первого уровня.

– Отлезь, гнида! Отлезь, шлюха, падла, сука, отлезь!

– Прекратите материться, Николаевский. Тем более на даму. Вы вообще осознаёте, что себе позволяете?

– Какая операция? Какое вскрытие? Я не давал согласия. Не давал! Эй, вы, там, слышите, не давал! Я абсолютно здоров. Нет никаких язв. Нет никакого гноя. Они всё выдумывают. Это неправда!

– Голубчик, прошу вас, тише. Никто не собирается проводить над вами никакую операцию.

– Да я же слышал!

– Вам показалось. Андрей, левая рука, новокаин.

– Секунду… готово.

– Прекрасно, ожидаем. Производить вскрытие будет профессор Васнецов, ассистировать – военврач Кузминцева.

– Нет! Нет, вы не посмеете. Я запрещаю!..

– Николаевский, прошу вас, вам никто не угрожает. Никакой операции, тем более без согласия пациента, мы проводить не будем…

– Рот закрой свой, тварь. Они врут! Они всё врут! Они меня щас резать будут! Я здоров. Выпустите меня немедленно. Товарищ капитан, скажите…

– О чём, Стёп?

– Скажите им…

– Так я скажу, я не понимаю только, о чём?

– Что нельзя… Нельзя вскрывать. У меня здоровая рука. Всё хорошо с ней. Я шевелить могу, я всё…

– Ты чего плачешь-то, Стёп? Всё нормально. Тебя никто и пальцем не тронет. Чего за операцию ты выдумал?

– Они же говорят… под запись.

– Под запись, да. Но ни слова про операцию нет. Ну ты чего? Хватит реветь, чего распереживался-то? Взрослый мужик, воин, а слёзы льёшь, как баба.

– Да я… я… я хочу домой.

– Отпустим. Конечно отпустим. Как только выпишем, сразу на поезд посадим.

– Всё готово.

– Благодарю, Андрей, начинаем. Продольный разрез…

– О, чёрт.

– Именно он, Настенька, именно он…

– Уйдите. Уйдите, уйдите, уйдите, уйдите… Не трогайте мою руку.

– Заметила очаг поражения? Как будто что-то вылупилось. Мне коллеги рассказывали об этом. В Африке есть специальные осы-наездники. Они откладывают яйца в телах своих жертв, а затем личинка использует носителя в качества еды.

– Вы полагаете, паразит?

– Я ничего не полагаю, общей картины у меня нет. Тут, как и в случае с прошлыми… к-хм, пациентами, однозначно что-то сказать сложно.

– Никаких ос, нет ос, нет, нет, нет, нет. Отпустите… пожалуйста. Я хочу… домой…

– Отпустим, голубчик, отпустим. Не переживайте. А теперь обратите внимание сюда.

– Некроз, Дмитрий Фёдорович?

– Похоже, но нет. Я бы назвал это сращиванием мышечных тканей и их деформацией. Смотрите сюда, видите? Кости как бы вросли в мышцы, впитались в них и перемешались. Натуральная каша.

– Да, вижу.

– Та же картина, что и у других.

– Ампутация?

– Не хочу-у-у…

– Результат очевиден, но… Да, пробуем. Андрей, проба крови и общий наркоз.

– Секунду.

– Отстаньте, отстаньте от меня. Выпустите. Я здоров, там нету ничего. Я хочу к людя-я-ям…

– Вы уже среди людей, Николаевский, успокойтесь. Андрей, кортизол?

– Тысяча пятьсот.

– Наркоз, срочно. Настя, пилу.

– Не трогайте руку!..

***

– …Двадцатое мая сорок пятого года, Берлин. Состав тот же. Как и ожидалось, введение сыворотки первого уровня результатов не принесло. Клиническая картина почти в точности повторяет все предыдущие случаи. Ампутация оказалась бесполезна. Деформация плоти заходит всё дальше и дальше…

– Отпустите меня!

– … тридцать девять и один…

– Я здоров!

– … открытые раны по всей площади кожного покрова…

– Это фашизм! Они самые настоящие фашисты. Меня пытают. Я здоров, я абсолютно здоров. Они отрезали мне руку, просто так отрезали. Выпустите меня!

– … решение – ввод сыворотки второго уровня…

– Кортизол две тысячи, Фёдор Дмитриевич.

– Проклятье! Настя, инъекция.

– Фёдор Дмитриевич, рука! Вторая, правая.

– А, черти бы его взяли. Быстро, коли. Да не тормози ты, дура. Это реакция, нужно остановить. Андрей, пилу срочно…

– ПОМОГИТЕ!

***

– Николаевский, ты слышишь меня?

– А? Товарищ капитан?

– Да я это, я. Слышишь меня?

– Где вы, я не вижу ничего.

– Я не включал свет. Скажи мне, Николаевский, как ты себя чувствуешь?

– Я здоров, товарищ капитан. Я здоров. Вы мне руки отрезали. Обе. Всё отрезали, сволочи. Я же как теперь… как буду? Я же инвалид теперь. Вы… вы хуже немцев. Твари. Скоты. Ненавижу вас. У меня нет никаких язв. У меня не болит ничего. Я нормальный человек. А вы мне – руки. За что? За то, что я про лагерь ничего не сказал? Я же… я же…

– Всё, успокойся, успокойся.

– Я же не знаю ничего…

– Ты здоров, я верю. А Васнецов – натурально мясник, я согласен. Скажи мне, Николаевский, ты хочешь, чтобы это всё закончилось?

– Да, товарищ капитан… Очень хочу. Очень. Мне домой надо. Мама же… мама думает… И друзья… Я жить хочу, товарищ капитан. Очень хочу. Небо увидеть. Я три года в лагере. Дайте пожить. Пусть так, пусть без рук. Я жить очень хочу. Пожалуйста. Я на колени встану. Только отпустите…

– Не плачь.

– Я не могу… Господи спаси, за что?

– Не плачь, ефрейтор. Слушай меня внимательно. Завтра мы снова придём. Я и Васнецов. Я буду тебе вопросы задавать. Если ты ответишь, всё кончится. Я тебе обещаю. Готов расписку написать. Ответишь?

– Отвечу…

– Отвечать нужно будет честно и быстро. «Я не знаю» или «Я не помню» не принимаются. Всё ясно?

– Да. Только…

– Что, Николаевский?

– Я хочу… хочу Аню увидеть.

– Какую Аню? А, Анну Николаевну? Чёрт, с этим-то как раз могут быть проблемы…

– Приведите… я хочу увидеть.

– Ладно. Хорошо, Николаевский. Приведу. Тогда будешь говорить?

– Буду. Поклянитесь.

– В чём?

– Клянитесь сердцем матери, что отпустите.

– Клянусь сердцем матери, что завтра всё кончится.

– Хорошо. Я верю.

– Завтра, Николаевский. И помни, нужно ответить.

– Я отвечу. Всё отвечу. Только отпустите. Я жить хочу…

***

– Анна Николаевна, проходите. Только акку…

– О, Боже!

– Аня? Анечка! Солнце моё, это ты. Поверить не могу, Анюта, ты пришла. Посмотри, Анют, посмотри на меня. Посмотри, что они сделали со мной. Я же здоров, здоров как бык, ты сама видела. Анечка, скажи им, пожалуйста…

– Анна Николаевна, прошу вас помнить о том, что я вам говорил…

– А? Да, да, конечно. Привет… Стёпа.

– Анечка, Боже ты мой. Аня, ты видишь? Ань, скажи им. Скажи, они же фашисты. Они хуже, хуже Айд… кхе-кхе, хуже немцев. Они мне руки отрубили. Анечка, скажи им, что я здоров.

– Николаевский, ты помнишь, о чём мы ночью говорили?

– Сволочь ты, капитан… помню.

– Отвечать готов?

– Готов. Только пусть сперва… А пусть сперва Аня меня поцелует.

– Я…

– СТОЯТЬ! Анна, ни шагу. Николаевский, ты помнишь уговор?

– Да подотрись им. Пока Анька не поцелует – хер я тебе что скажу.

– Профессор, я умываю руки. Это провал. Делайте, что требуется, продолжайте эксперимент. Анна Николаевна, я думаю, что вам следует покинуть…

– Нет! Сука такая, капитан, стой!

– Говорить будешь?!

– Буду.

– Тогда вспоминай. Вспоминай, паскуда. Дулаг. Двести сороковой Дулаг, в который ты попал вместе со своим взводом. Когда вас построили на плацу и Павлика твоего забрали, почему вас построили?

– Кхе-кхе, плюс-ск…

– Капитан, метаморфоза…

– Вижу, ебёнать! Отвечай, Николаевский.

– Кхе-кхе, потому что… потому что…

– Ну?!

– Фёдор Дмитриевич, Господи, смотрите.

– Тихо!

– Плюс-ск… потому что Горбунов облажался. Офицер заметил, как он… кхе, у-у-у, плюс-ск, документы Паши… перекладывал.

– Вы попались? Ячейку разгромили? Быстрее, Николаевский, время на исходе.

– Да, кхе-кхе…

– Вас отвели в лабораторию, там вас ждал доктор Айдингер. Сколько человек отобрали для экспериментов?

– Они растут!

– Молчать! Сколько человек?

– Плюс-ск, плюс-ск… пятеро.

– Фамилии!

– Горбун… ов. Кхе-кхе. Плюс-скус. Люмен… кхе-кхе, ский. Пав-пав-пав… плюс-ск.

– Павлик. Кивни!

– …и я.

– Боже мой! Что с ним?

– Плюс-ск…

– Всем назад! Назад, я сказал!

– Плюс-ск, плюс-ск, плюс-ск!

– Стреляй, Лестницкий, стреляй, ёб твою мать!

– А-а-а!

…

…

…

– Готов.

– Твою… твоюж маму. Лестницкий, бляха-муха, ты нас чуть всех тут не угробил. Он едва Ани не коснулся. Она же без защиты.

– Но не коснулся ведь.

– Это оправдание, по-твоему?!

– Да. Фамилии мы знаем. Теперь всё.

– Ты сволочь натуральная.

– Я знаю.

– Что здесь происходит?! У него… у него щупальца выросли. Из рук. И когти. Это… это же не человек!

– Анна Никол… Ань, уже всё кончилось. Всё… позади.

– Но ведь было!

– Было. Но ради твоей же собственной безопасности, прошу. Забудь. Как можно быстрее забудь…

***

Папироса с отчётливым бумажным треском сломалась под давлением старческих пальцев. Мелкий и терпкий табак «Герцеговины Флор» неровной кучкой просыпался на лакированную поверхность стола. Из-за сероватого осеннего света, пробивающегося сквозь широкое кремлёвское окно, она была похожа на кучу пепла.

– Это всё, Всеволод Николаевич?

– Да, Иосиф Виссарионович. Эта последняя бобина.

– И последний из этих… оборотней, я правильно понимаю?

– Так точно.

Старик, чья голова за последние четыре года успела поседеть над военной картой, медленно смахнул табак в трубку. Поднес тонко чиркнувшую спичку к чаше. Закурил.

– Значит, вот какой подарок приготовил нам Гитлер. Оружие возмездия. Что же, тут бесноватый был прав в своих воплях. Если бы не случайность с тем еврейчиком…

– Оперативник попался дотошный. Начал вести расспрос по всем правилам. Вывел на подробности пребывания в лагере. А там… В общем, нам повезло, что при штабе находилось отделение огнемётчиков. Когда метаморфоза завершилась, они спалили эту тварь дотла. Если бы не они…

– То целые составы демобилизованных оказались бы заражены. А потом – и вся страна. Мы прошли по краю, Всеволод Николаевич.

Всемогущий глава государственной безопасности коротко кивнул.

– И всё же, я не понимаю, – продолжил Сталин, откидываясь в кресле, – как им это удалось? Что это было? Паразит? Какое-то излучение, как в американской бомбе?

– Достоверно установить не удалось, Иосиф Виссарионович. Ясно одно, спусковым крючком для оборотней были точечные расспросы о лагере. О докторе Айдингере. Очевидно, что именно он занимался работами по этому направлению в Дулаге-240. Они знали, что мы будем копать. И знали, что ложное сознание этих… существ не сможет закрыть все белые пятна при допросе. Сами слышали, даже когда тело Николаевского начало меняться, он всё равно упорно твердил, что здоров. И не замечал изменений. Но тут я с немцами согласен, хитрые сукины дети. Верно поняли, что лучшая защита – это нападение. Больше стресс, значит больше опасность быть раскрытым. Как только начинаются расспросы – процесс метаморфозы ускоряется в разы. Весь этот кашель, эти всхлипы. А стоит изменённой конечности оборотня, этого щупальца, коснуться другого человека, как и он сам становится оборотнем. Помните, случай с Горбуновым? Когда весь медперсонал оказался заражён и пришлось вызывать батальон НКВД?

– Я не об этом. Я о самом механизме. Как у них получилось создать… такое?

– Сложно сказать...

– Образованием попрекаешь, Всеволод?

– Как можно, Иосиф Виссарионович? Учитывая ваш, к-хм, опыт, вы-то как раз поймёте больше всех. Я имею ввиду, что касательно немцев однозначно говорить о чём-то сложно. Весь этот оккультизм, вся эта эзотерика… Может быть, действительно неизвестный науке паразит. А может быть, в своём «Аненербе» они всё-таки до чего-то докопались. Хоть это и противоречит марксистской науке…

– Только не надо вмешивать сюда ещё и Маркса.

Поднявшись с кресла, вождь медленно прошёлся по своему кабинету. Дошёл до окна. И замер, глядя сквозь стекло на осыпаемую мерзкой хлябью Красную площадь.

– Берия не звонил? Как у него дела с проектом?

– Никак нет, Иосиф Виссарионович. Но, пока мы не слишком отошли от темы, я бы хотел… насчёт Васнецова.

– Что с ним?

– Эти его сыворотки. Первого, второго уровня. Они ведь действительно помогали замедлить процесс метаморфозы. Он гений, Иосиф Виссарионович. Гений генетики. Создать такое, ещё и в полевых условиях. Да, при прослушивании записи могло сложиться впечатление, что он сумасшедший садист, но это не так. Я общался с ним. И готов заявить, что он искренне старался помочь оборотням. Спасти их, излечить. И даже эти его ампутации он делал только для того, чтобы сдержать заражение. Когда сдержать его было уже нельзя. Я бы хотел представить его к Ленинской премии. И к Герою Социалистического Труда. Само собой, причину засекретить, но…

– Нет.

Меркулов удивлённо уставился на вождя, когда тот соизволил обернуться.

– Знаешь, Всеволод, я тут задумался. У американцев есть бомба. У нас – пока нет. Но скоро будет, если Берия не врёт со сроками. А он не врёт, причин у него нет. Бомба – это страшно, Всеволод. Но каждую бомбу можно обезвредить. А каждый бомбардировщик – сбить. Этих же… этих оборотней, их быть не должно. Ни у кого. Ни у нас, ни у американцев. Это даже не война, не геноцид Гитлера, это что-то… что-то за гранью человеческого понимания. Да, каждого можно подкупить. Запытать. Сделать своим агентом, промыть мозги. Мы это знаем лучше всех, да не кривись ты, знаем, правда. Но ни один тиран, ни один деспот или царь не может отнять у человека главного. Того, что становится причиной любого бунта и любых революций. Свободу выбора. Подчиняться или восставать. Шагать вровень или бежать прочь. Я ведь видел дело этого Николаевского. Затворник, людей не любил, яркий индивидуалист и одиночка по жизни. Насчёт партии и советского строя высказывался критически, даже из комсомола был исключён. На войну пошёл только потому, что жена у него при налёте погибла. А на записи что? «Да я к людям, да сидеть в четырёх стенах не могу, служу трудовому народу». Это мерзость, Всеволод. Оставить в руках человечества инструмент, который каждого позволит превратить в подобную тварь, позволит каждому заменить память и воспоминания, это… Иуда поступил лучше.

– И… и что вы предлагаете?

– Союзники точно с таким не встречались?

– Точно. Я подключил всех. Кембриджскую пятёрку, агентов на местах, наших друзей из Лос-Аламоса. Тишина. С оборотнями столкнулись только мы.

– Тогда ликвидация. Каждого, кто был хотя бы как-то причастен к делу. Без исключений. Исполнителей, позже, тоже.

– Иосиф Виссарионович! Я готов поручиться…

– Я тоже, Всеволод. Я тоже. За каждого из них. Пережить такое и не раструбить об этом на весь мир – уже доказательство верности. Но я не боюсь предательства. Я боюсь именно верности. Боюсь того, что их лояльность однажды перевесит здравый смысл. И в один прекрасный день не мне, я не допущу, но моему преемнику ляжет на стол проект, озаглавленный этой проклятой буквой «О». Ликвидируй всех. Сожги документы, уничтожь записи. Не должно остаться даже памяти, ни единого клочка. Всё понял?

– Всё. Будет сделано.

– Иди.

Едва только Меркулов покинул кабинет, Сталин вновь обернулся к окну. По Красной площади, ещё недавно укутанной в маскировочные сети, барабанила мелкая противная морось.