Метод

Баранов курил всегда и везде. По крайней мере, делал это, пока мог — пока лёгких в груди было ещё два, а рёбер хватало для того, чтобы нормально дышать. Чего только стоил его первый визит в издательство, когда он притащил рукопись бездарного романа с дурацким названием «Факел». Я даже не запомнил о чём была эта графомань. Кажется, там какой-то персонаж-неудачник написал личный список жизни, состоящий из заветных желаний, а тот стал мистическим образом сам по себе сбываться, независимо от его хотения. При этом последнее желание в этом списке было «умереть счастливым». И вот, вроде, замысел интересный, но реализация…

Впервые я увидел его в октябре восемнадцатого. Отвратительная выдалась осень, а второй месяц вообще стал апогеем промозглой мерзости с дождями, ветрами и ночными заморозками. В окно смотреть было страшно — свинец осенних туч грозил раздавить весь город тоннами уныния.

Это была, кажется, среда. Рабочий день закончился, редакция опустела, народ разбрёлся по домам, я торчал в своём кабинете один. Пятый день донимала простуда, на губе вскочил здоровенный герпес, а тело знобило, несмотря на флисовый свитер и шерстяные подштанники под джинсами.

Настроение и так ни к чёрту, а тут ещё и план горит: на утро была назначена редакционная планёрка, и нужно было принести хотя бы одну рукопись, годную для включения в издательский план. Дыра в сентябрьском слоте, а я всё ещё с пустыми руками. По-хорошему, к вечеру уже должен был быть утверждён новый автор, чтобы отдать главреду краткую аннотацию, прикинуть объём и срок вёрстки. В реальности же у меня — пара писем от графоманов и один недороман, который даже стажёр отказался читать до конца.

Пришлось ворошить email, извлекая из-под завалов и ворохов электронных писем с бездарными рукописями, экземпляры с более-менее складным слогом или заманчивым синопсисом. Такие письма я всегда старался помечать, как «важные», хотя слово это, конечно же, не подходит. Важного в таких письмах было меньше, чем в истории болезни безнадёжного больного: написано много, а результат всё равно один — в топку!

Но вот так выходит иногда — приходится их откапывать, немного причёсывать первые страницы, чтобы текст не казался откровенным шлаком, и выдавать перед начальством за потенциально коммерческую литературу. Конечно, ни в какой издательский план такая графомань в итоге не попадёт, но на планёрке у меня будет гарантированный щит, который наверняка прикроет от нападок главреда Полуванова и гарантирует квартальную премию, не хуже, чем у той же Зиновьевой — завглавреда по художественной литературе и суки в третьем поколении по совместительству.

Так я торчал в душном кабинете поздним вечером, открывал письмо за письмом, удивлялся тому, как много бездарных идиотов мнят себя писателями, плевался, матерился и терял надежду… Всё-таки, для железного щита нужна была хотя бы железная руда, а под руку попадалось сплошное дерьмо. Не понимаю, зачем вообще было помечать такой мусор, как «важное»…

Не сдержавшись, я выругался вслух как раз тогда, когда ручка двери скрипнула. Она вечно так делает. Внутри скрипит несмазанная пружина, делая незаметное проникновение в кабинет невозможным. За годы работы я так привык к этому звуку, что практически перестал замечать, но в тишине обезлюдевшего офиса скрип превратился в пусть и узнаваемый, но вполне зловещий скрежет. Была в этом звуке какая-то необъяснимая тревога, какой-то знак, которому я тогда не придал значения. Да я вообще не суеверен! Был…

Входящий не соизволил даже коротко постучать. Скрипнув, дверь распахнулась, на пороге объявился высокий и седой мужик лет пятидесяти в сером узком пальто, чистых лакированных туфлях, элегантных очках и в тёмно-бордовом шарфе на шее. Я сразу про себя отметил, что шарф присутствует исключительно для придания писательского понта. Ну не носят в наших широтах шарфов в октябре! Рано ещё. А этот напялил. Кстати, красивый был шарф, надо признать.

В том, что передо мной не кто-то там, а именно писатель, с самого начала сомнений не было. За двадцать лет редакторской работы я успел насмотреться на этих странноватых, часто даже чудаковатых граждан, среди которых доля носителей психических диагнозов определённо выше доли здравомыслящих и адекватных. Этот ввалившийся без приглашения экземпляр явно относился к тому самому неуравновешенному большинству. Он дёрнулся, было, сделать шаг внутрь, но тут же замер на пороге, глядя в пол, затем коротко кивнул, и тихо сказал:

— Баранов. — Кивнул ещё раз и добавил: — Александр.

Что-то в нём было... что-то от уставшего фанатика, что ли. То, что заставило меня тяжко вздохнуть, вместо того чтобы грубо выгнать из кабинета. Конечно, я мог бы сказать, что рабочий день окончен, а являться без предварительной договорённости, как минимум, неприлично… Готов поклясться, сделай я так, это всё равно ничего не изменило бы. Не тот человек Баранов, чтобы вот так просто отступать! Скорее всего, он бы просто проигнорировал мои слова. Но я не выгнал, поэтому и гадать теперь ни к чему.

Он вошёл в кабинет, продолжая пялиться под ноги. Вернее, молча ввалился, волоча за собой этот идиотский портфель ядовито-жёлтой телячьей кожи с измятыми и потрёпанными хлястиками-застёжками, зацепился рукавом пальто за ручку двери, чертыхнулся, а освободившись, растерянно похлопал ладонью по карманам, будто за пару секунд нелепой неуклюжести оттуда могло успеть что-то исчезнуть. В кармане негромко затарахтело.

Как я понял позже, жест этот был для него чем-то вроде ритуала, больше похожего на некую форму невротического расстройства, когда человек паникует от одной только мысли, что в кармане нет чего-то важного, что там быть должно — телефона, бумажника, ключей от машины. В случае с Барановым такими предметами была пачка синего «Винстона» и коробка спичек. Именно спичек, а не зажигалки. Он никогда не подкуривал от зажигалки, и это была только одна из его бесконечных условностей, личных ритуалов. Ума не приложу, как он все их запоминал, чтобы с такой неукоснительностью соблюдать. Но соблюдал!

Баранов в два шага преодолел приличное расстояние между дверью и гостевым креслом, стоящим с противоположной стороны моего рабочего стола, быстро сел, нервно перебирая пальцами хлястики замков на кожаном портфеле, открыл его, достал папку с бумагами и рывком протянул её в мою сторону. Всё это он проделал в полнейшем молчании, от чего его жест оказался настолько неожиданным, что я чуть со стула не грохнулся, отшатываясь назад.

— Почитайте, — не извинившись за резкость, тихо то ли попросил, то ли приказал Баранов.

Я не торопился брать папку в руки, ошарашенно глядя на странного гостя. В конце концов, психические диагнозы бывают разные, а в офисе, кроме него, никого, поэтому стоило бы проявлять осторожность. Мало ли, что в башке у этого безумца. Сейчас достанет из жёлтого портфельчика фомку или здоровенный кухонный нож и аля-улю…

Так размышлял я, глядя на Баранова, который, протягивая мне рукопись, как истинный псих, продолжал пялиться в пол.

— Прошу прощения, — осторожно начал я. — Вы, простите, кто?

Рукопись в руке Баранова дрогнула. Тяжело вздохнув, он убрал папку из-под моего носа и положил себе на колени.

— Это вы меня простите, — уже менее решительно пробубнил тот, впервые взглянув мне в глаза, но буквально на долю секунды. Он тут же вернул свой взгляд на место — куда-то под ноги. — Меня зовут Александр Баранов. Я издавался в двенадцатом году. Наверное, вы ещё здесь не работали. Корсунская была моим редактором. Фаина Михайловна. Может, слышали о такой…

Ещё бы я не слышал! Корсунскую знали все. Если в редакторском деле и была вершина ремесла, то единственным человеком, который её достиг, была Фаина Михайловна, которая за два года до этой моей встречи с Барановым благополучно преставилась от инфаркта миокарда, а всех её, несомненно, ценнейших авторов, которых она курировала, распределили между остальными редакторами.

Авторитет Корсунской был настолько велик, что все отобранные ею лично авторы по умолчанию считались (а по сути, даже не считались, а были) талантливыми и коммерчески успешными. Их знали даже те, кто книг не читает, поскольку эти фамилии были на слуху всей страны — о них писали в новостях, по мотивам их книг снимались фильмы, вокруг их имён создавались культы, их книги издавались огромными тиражами и продавались в каждом букинистическом магазине. То есть, если автора вела Корсунская, это по определению значило, что автор действительно стоящий. Да, их было немного, но я знал каждого по имени. И вот беда — ни одного Александра Баранова среди них не было. Выходило, что мужик в шарфе мне нагло врёт.

— Как вы сказали вас зовут? — осторожно поинтересовался я.

— Александр Баранов, — повторил тот, ничуть не прибавив ясности.

— А издавались вы под псевдонимом?

Тот быстро замотал головой.

— Нет-нет, под своим именем издавался. Одна книга. «Вишнёвый пирог». Но лучше бы под псевдонимом…

Я попытался вспомнить, что издавалось шесть лет назад, но в этом постоянном конвейере художественной литературы было так много всего…

— Простите, не припоминаю… — сказал было я и тут же осёкся.

Стоп! На мгновение я даже не поверил в происходящее. Перебирая в голове старые тиражи, я прогонял в памяти исключительно проходняковые, однотиражные издания, но никак не задумывался о том самом «Вишнёвом пироге». Точно! Баранов же!

— Да! — выпалил я, чувствуя, как кровь приливает к лицу то ли от смущения, то ли от радости, что такой персонаж, как бывший подопечный самой Корсунской, лично явился ко мне в такой нужный момент прямиком с рукописью. — Вспомнил, простите. Конечно! Баранов…

Я протянул ладонь для рукопожатия, но тот, вместо своей ладони, вложил в неё папку. Я ухватился за неё, как за ручку удочки в момент поклёвки.

— Это не «Вишнёвый пирог», — справляясь с учащённым от волнения дыханием, протараторил Баранов. — Это совершенно другая проза. Это… Это важнее. Простите, я не спросил, как вас зовут?

Я представился, смущаясь и краснея. В ответ тот коротко кивнул.

— Это важнее, понимаете?

— Надеюсь, что да. Для любого автора их произведения — это нечто личное, нечто особенно важное, — ляпнул я первое, что пришло в голову.

— Нет, — быстро закивал тот, жестикулируя ещё и пальцами. — Нет! Не все истории важны. Я хочу, чтобы вы это поняли. «Вишнёвый пирог» был написан с определённой целью –коммерческий успех. Я должен был стать популярным. Это была продуманная сделка с совестью. Издание этой книги — это самое большое унижение, которое я вообще испытывал в жизни. Понимаете?

Я поверить не мог, что слышу это об одной из самых успешных книг издательства «Логос».

— Унижение? Вы серьёзно?

— Я вам больше скажу — это была пощёчина самому себе.

Он продолжал пялиться в пол, лишь изредка поглядывая на меня, будто боясь смотреть в глаза. Сложно было поверить, что писатель такого масштаба может быть настолько неуверенным в себе.

— Послушайте, я работаю в «Логосе» больше двадцати лет. За эти годы у меня не было ни одного автора, который бы продавался такими тиражами. Если для вас это унижение, то что тогда успех?

Тут я немного слукавил. Правильнее было бы сказать, что такими тиражами не продавалась ни одна из первых книг новоиспечённого писателя. Но это было не так уж и важно. Мне в тот момент нужно было только одно — чтобы Баранов не соскочил. Для этого надо было его нахваливать. Творческие товарищи любят лесть.

— Я же говорю, — судя по тону голоса, он начинал не на шутку нервничать. — Дело не в тиражах. Я написал то, что было востребовано читателем.

Он, наконец, обернулся ко мне.

— Вы знаете группу «Сплин»?

Я развёл руки в стороны, давая понять, что вопрос риторический. Все знают группу «Сплин»!

— Как-то в одном интервью Александр Васильев сказал, что его «Гранатовый альбом» был для него эдаким намеренным тактическим ходом. «Выхода нет», «Орбит без сахара»… Всю эту попсовую чепуху для девочек-подростков он написал с весьма конкретным умыслом — слава, успех. Но давайте взглянем правде в глаза. Что Саша поёт сейчас? И его слушают! Его Олимп был слишком высок для того, чтобы его оттуда услышали, но с помощью «Гранатового альбома» ему удалось сделать так, что люди подняли глаза к вершине и смогли его узреть, услышать. Понять!

Я стал догадываться, куда именно клонит Баранов. Этот человек явно готовил красивую подстилку, собираясь втюхать издательству какое-то откровенное дерьмо на волне своего прежнего успеха. По крайней мере для меня было очевидно, что передо мной на столе лежит результат какого-нибудь очередного алкогольного бреда. А Баранов пил! Эти мешки под глазами, эта дрожь в пальцах, красная капиллярная сетка на щеках… Запойный алкаш, пропивший талант, но всё ещё не теряющий надежды на реванш. Таких литературных импотентов я тоже успел повидать немало, поэтому не удивился и даже не расстроился. Но какая-то призрачная надежда на то, что утром мне не влетит на планёрке, всё же теплилась.

Следующей фразой он подтвердил мою догадку. Баранов без зазрения совести и чести выложил на красиво подготовленную белоснежную скатерть убеждений то самое распечатанное дерьмо и даже попытался украсить его бантиком в виде вдохновенного взгляда и почти исповедального тона. Он стал говорить полушёпотом, как будто тайну мне доверял.

— «Вишнёвый пирог» был тем самым «Гранатовым альбомом», попсой, тактическим ходом. Теперь же вы держите в руках то, что я на самом деле хочу дать читателю. Вы понимаете разницу?

Я откинулся на спинку кресла, оттопырил губу и посмотрел на Баранова сощурившись — демонстрируя неприкрытое сомнение. Но тот, к моему удивлению, даже не подумал отвернуться. Вместо этого в его позе и взгляде теперь читалась полнейшая уверенность в себе. Забавно. Этот дёрганный и явно спившийся неудачник и в самом деле верил в то, что говорил.

— Я завтра вечером зайду, — сказал он, вставая.

Кивнул и быстро вышел. Ни контактов, ни согласия на следующую встречу — ничего! Эта бесцеремонность раздражала, но и интрига, если уж быть до конца откровенным, не отпускала. Мне, как минимум, было интересно, насколько я ещё способен раскусывать всех этих творческих психов. Правда держала эта самая интрига недолго. Я уснул на девятой странице, и единственной причиной, по которой не швырнул эту рукопись в урну, было уважение к покойной Корсунской. Домой ушёл с тяжёлым сердцем и предвкушением утреннего разноса от главреда.

А разнос мне всё-таки устроили. Правда не за завал плана, а за то, что не взял контактов Баранова.

— Если ты его упустишь, — шипя ядовитой коброй, выдавил из себя Полуванов, — я тебя…

Фразу он закончил хрустом костяшек сжатых в кулаки пальцев. Я, надев маску полнейшего пофигизма, кисло скривился и пожал плечами. Тоже мне! Носятся с этим Барановым, как с писаной торбой.

Оказалось, что пять лет назад, с выходом в свет первого тиража «Вишнёвого пирога», Александр Баранов исчез. Он перестал брать трубку, отвечать на письма, удалил все свои страницы в соцсетях. Он просто стёрся с горизонта, и даже за авторскими экземплярами не пришёл. Полуванов лично выезжал по месту прописки пропавшего денежного мешка, коим и был в глазах главреда Баранов, но ничего, кроме запертой квартиры в старой хрущёвке, не нашёл. И вот, после затяжного пятилетнего перерыва, Баранов объявился, вломившись в мой кабинет поздним вечером. Ну а я утром выгреб по полной программе и за отсутствие контактов, и за то, что не потрудился принести на планёрку тот бред сивой кобылы, который намедни получил от спивающегося литературного псевдо-гения.