Мейшу и Эхнатон 2

Ярон ушел. Мейшу остался один на один со всем тем, что его терзало. Слова царицы вновь молотом застучали в его голове, отдаваясь в сердце мучительным эхом. «Я еврей, еврей, сын грязной еврейки, отпрыск презренного народца, отпрыск тех, кого предки ее хотели истребить с лика земли. Я еврей, а не египтянин. Я чужак. Чужак, которого пригрели, приласкали из жалости, а не от любви. Я тот, кто существует снисходительностью истинных господ, тот, кто не имеет права владеть страной и людьми, владеть водой, владеть солнцем этой земли. Это солнце не моё, и если оно греет меня своими лучами, то из милости, а не по праву. Я не принадлежу к законным наследникам дома. Меня терпели, меня признавали равным себе до тех пор, пока я ни на что не притязал, но как только я возжелал того, чего мне не полагалось, как мне указали на мое истинное место. Как долго мог я жить иллюзиями, как долго мог заставлять себя не видеть истины, ясной, как свет дневной?! Я делал всё, чтобы не заглядывать туда, куда мне заглядывать не следовало. Я не один из вас, я другой, не похожий на вас, потому что во мне кровь другого народа, не египетская кровь. Я еврей…»

Задумчиво, словно в бесчувствии, он какое-то время взирал на устремленный на него взгляд бронзового бюста, чьи медные черты он словно бы видел впервые. В сознании его эти черты расплывались, превращаясь в те, какие были некогда так любимы им, те, к которым был он так привязан…

«Мама, мамочка, неужели не ты родила меня?.. Не твои ли губы ласкали меня, не твои ли руки пеленали меня. Ты исцеляла мои душевные раны, ты вынимала те незримые шипы, что вонзались в мое сердце, заставляя его кровоточить. Ты была для меня ангельским крылом, укрывающим от истощающего солнца этого мира. Ты… которая меня не рождала, не дала мне жизнь, выпустив меня в этот мир, прекрасный и яростный. Не может быть так, чтобы узы, навеки скрепившие нас, распались, чтобы пуповина, соединяющая нас воедино, оборвалась? Разве можешь перестать ты быть моей матерью, а я разве могу перестать быть твоим сыном?!»

Оторвав взгляд от бюста, он с отчаянием во взоре окинул окружающее пространство:

— Нет… я должен ехать! Не найти мне иной опоры в мире сем, чем ты! Я тону, я снова гибну. Ты, спасшая меня единажды, спаси и теперь. Больше мне не за что уцепиться, не на что надеяться в этом мире и не во что верить!

Он принялся нервно, рассеянно расхаживать меж стеллажей, роняя свитки, и наступая на них, но не замечая всего этого. Умом своим он был уже не здесь, в душном хранилище мысли, а под дующим в спину ветром, и цокот копыт, отбивающий свой такт, уже стоял в его ушах. Ехать, ощутить на своем теле тепло материнских рук! Как холодно, мрачно и пусто в этом склепе, склепе его души и как жаждет она солнца, солнца во всей своей яростной силе.

Ярон все не было. . Минуты тянулись как целая череда вечностей. Наконец он пришел, чем-то взбудораженный и озадаченный. Справившись о сестре — не приходила ли, сказал тоном, в котором чувствовалось смущение:

— Ты, наверное, не поверишь мне, если я тебе скажу, но это правда, я не хочу ничего сочинять. Ханфер в городе и недавно я виделся с ним. Он спросил о тебе. Не во дворце ли ты? Я ответил, что нет, и что как тебя, так и царицу он больше не увидит, по крайней мере до тех пор пока в Мемфисе правят варвары. Он спросил, все ли нормально с тобой. Я спросил в свою очередь, что ему до тебя? Он с миной таинственности сообщил мне, что у него есть к тебе некое дело весьма деликатного свойства и он не хотел бы объясняться. Но видимо у него чесалось на языке. С видом заговорчика он сказал, что его миссия — лелеять и охранять будущего фараона Египта. Да, так он и сказал мне. Я, конечно, выразил недоумение по этому поводу: с чего бы это ненавистник реформ и реформатора исполнился бы любовью и заботой к тому, чье имя для всех ненавистников Атона стоит на третьем месте после божественной пары? На это он мне ответил тем, что показал перстень, массивный золотой перстень с агатом и сказал:

— Этот перстень дала мне в знак особой милости мать Мейшу, того, кому выпало счастье быть следующим фараоном, после низвержения еретика, когда ересь его будет отвергнута, истинная же религия, попранная им, восстановлена. (Амон да воссияет над нами!) Стоит ему, Мейшу, увидеть этот перстень, как он тут же убедится, что Ханфер — тот человек, которому стоит доверять без сомнений. Ибо как иначе могло оказаться у меня это кольцо, как только не по доброй воле его владетельницы… И что же ты думаешь, дружище, обо всем об этом? Было у твоей матери такое кольцо?

— Она всегда носила его на среднем пальце руки, насколько я помню…

— Значит, все так. И не верить нельзя, и не верится. Ты — фараон! — Ярон повел пальцем, словно перекладывая из стороны в сторону костяшки счетов — И будешь править страной, в которой всем будет заправлять ненавистная мне каста пьяниц, лгунов и развратников, с которыми я борюсь всю жизнь! И вот, именем твоим они снова будут заправлять всем, жрать, пьянствовать, предаваться сладострастию. Может и мне светит что-нибудь в грядущих днях? Могу я рассчитывать, — он иронично посмотрел на собеседника, — на скромную придворную должность?

— Сразу разочарую тебя, чтоб ты не обольщался, — Мейшу был суров. — Корону из их рук я не приму.

— Не примешь? — Ярон состроил недоуменную мину.

— Нет!.. Мы едем с тобой в Фивы, к матери, и едем немедленно!

— Зачем, позволь спросить тебя?

— Не спрашивай меня о том, объяснить чего тебе я не в состоянии. Я хочу видеть её, видеть мать!.. Мне тяжко, тяжело моей душе. Но не будем об этом. Пусть все разрешится! А оно должно разрешиться. Не знаю, правда, чем… Не думать — действовать!.. Едем!

— Столько душе моей не странствовать в мире ином, как странствую я в эти безумные дни… — Ярон вздохнул. — Нет, не могу! — внезапно переменился он. — Не могу я ехать с тобой, извини. Сегодня на Совете должен решиться вопрос о выступлении… — он прислонил ладонь ко лбу. — И ты отправишься к матери своей вместе с нами, нашим войском и не иначе!

— Как это, «не иначе»? Ты что, приказываешь мне?! Какое мне дело до вашего Совета и до того, что он решит! Выступите вы или нет, но мои дела касаются только меня.

— В моей власти арестовать тебя, — произнес Ярон, выдержав паузу.

— То есть?!..

— Как шпиона, подосланного врагом.

— Что за штучки? В своем ли ты уме?! Ты арестуешь меня?.. Ты забылся, что ли, кто есть кто… Я принц царствующего дома, равный фараону, и останусь им независимо от того, какой бог правит на небе — Амон или Атон. Как смеешь ты возвышать себя надо мной?

— Выйдем из этой комнаты, и ты узнаешь, кто из нас чего стоит! — в голосе Ярона засквозила холодная нотка.

— Безумец! Мимолетно возвысившись, ты тут же падешь, растеряв свои перышки. Через считанные дни все вернется на круги своя. Что скажешь ты мне тогда? Тебе, впрочем, повезло — ты был при мне, оказывал мне услуги — это тебе зачтется, ты будешь избавлен от наказания. Большего ничего не обещаю.

— Вот как он заговорил! — процедил Ярон. — Ладно, — он потупился, гася свой гнев, — я сейчас ухожу. Ты же останешься здесь. Посмеешь ослушаться — пожалеешь!

— Не приказывай мне!

Ярон молча шагнул к двери. Мейшу двинулся вслед за ним.

— Ты арестован! — «бросил» ему Ярон через плечо, не оборачиваясь — Следуй за мной.

Мейшу промолчал. Ему ничего не оставалось, как идти за Яроном вслед, на полушаг отставая. Так, в молчании, двигаясь почти вровень, они прошли хорошо знакомым им полутемным тоннелем коридора к выходу из дворца.

Не успели они сойти со ступеней, как почти нос к носу столкнулись с идущей им навстречу сутуловатой фигурой, с выбритой головой. Это был Ханфер. На лице его, сначала не выражавшем ничего, кроме унылой сосредоточенности, в течение нескольких секунд отразилась сначала настороженность, затем подозрительность, затем изумление. Какое-то время он, застыв недвижимо и приоткрыв рот, всматривался, как прикованный, в удаляющееся от него фигуры, и, наконец, глаза его расширились, на лицо легло выражение экзальтированного восторга, и, бросившись на колени, протягивая руки вслед удаляющемуся от него Мейшу, он заорал:

— Ваше величество!.. Приветствую Ваше величество!.. Ханфер, раб ваш, у ваших ног, распростертый приветствует вас!

Ярон и Мейшу невольно остановились. Слова жреца, произнесенные громко, его движения, сразу обратили на них, троих, внимание множества глаз гиксов, заполнявших собой, словно рой странных насекомых, большую часть двора. Гром среди ясного неба не мог бы в такой степени парализовать Мейшу, как этот возглас, заставивший все в груди его обмереть и похолодеть. Ханфер, между тем, словно не понимая того, что творит, уткнувшись носом в самую землю и выпятив зад, в такой позе прополз то расстояние, что разделяло их. Упершись лбом в его сандалию, он несколько минут только и твердил:

— Ваше величество, я Ханфер, раб ваш! Я раб ваш, Ханфер!

— Подымись! — преодолевая себя, произнес Мейшу.

— Нет, о, господин господ, не поднимусь! Я не смею стоять в присутствии равного богам!

— Встань, я приказываю тебе!

С реверансами, то приподымая голову, то снова утыкая ее в грязный щебень, Ханфер отполз на несколько шагов в сторону и лишь затем поднялся на ноги, застыв в почтительном полупоклоне, опустив глаза.

— Как ты посмел подвергать жизнь господина своего опасности? Разве ты не видишь, где мы находимся, и кто вокруг нас? Такое поведение не заслуживает одобрения.

— Простите меня, милостивый господин мой, если я, презренный, доставил вам неприятность! Готов загладить свою вину, чем смогу. Да будет вам известно, матушка ваша, да хранит Амон её дни, жива, здорова и хотела бы видеть и вас в добром здравии и благоденствии. Спешу передать привет вам от нее, да будет благосклонен к ней Амон в жизни сей и в вечной.

Он хотел еще говорить, но Ярон, не желая излишних словоизлияний, «обрезал язык его»:

— Отойдем куда-нибудь подальше с глаз варваров. Мы и так излишне привлекли к себе их внимание.

Они вышли за пределы цитадели и остановились в некотором удалении от её ворот.

— Ваше величество! — заелозил Ханфер — Я не сразу узнал вас. В том виде, в каком вы находитесь, вас узнать затруднительно.

— Покажи перстень! — приказал Мейшу.

Жрец извлек перстень, явно опасаясь, что у него могут отнять его драгоценность. Мейшу кинул на перстень беглый взгляд. «Да, это оно, — он перевел взгляд на лицо жреца. — Где-то я уже видел этого человека? Но где?!..» Он попробовал напрячь память, но тщетно, воспоминание оказалось скрытым под напластованиями событий и впечатлений последних дней. «Но он мне уже попадался на глаза, это несомненно».

— Помоги мне раздобыть колесницу и коней, — обратился Мейшу к жрецу, — я еду к своей бесценной матушке. Озаботься и о том, что я буду есть и чем утолю свою жажду в течение своего долгого пути.

— В долгой дороге нет нужды — заявил Ханфер — Матушка ваша находится намного ближе, чем вы думаете. Она здесь, недалеко от города, в доме деревенского старосты.

— Как, она не в Фивах? — изумился Мейшу. — Ты лжешь!

— Я правдив, как и всегда. Это совсем недалеко. Если вашему величеству будет угодно, Ханфер проводит вас туда, ибо найти дом самому вам может оказаться затруднительным.

— Обойдусь без тебя. Опиши мне дом и все приметы, того места, на котором он находится и все пути, ведущие к нему.

Ханфер обрисовал, как смог, местонахождение царицы.

— Вам лучше нанять здесь, в городе, лодку, и подняться до деревни водой, — под конец сказал он.

— Какой нашел ты мою матушку?

— Я сказал уже, что она жива и здорова — она с Амоном и Амон с ней.

— Ладно, иди, ты мне не нужен.

Низко кланяясь и строя подобострастную гримасу, жрец удалился.

— Это и есть твой Хампфер? — спросил Мейшу с усмешкой.

— Да, это он, — Ярон был немало смущен, — но мне приходилось наблюдать совсем другие стороны его натуры.

— Ну что, будешь меня арестовывать?

— Нет… не буду. Бог с тобой. Судьба есть судьба — кому-то в ней выпадает белый камень, кому-то черный… но молить палача о пощаде мне не придется, смерть свою я встречу в битве… Помни, «она» у меня! И если ты снова захочешь увидеть ее, тебе не избежать встречи со мной.

Не прощаясь, он развернулся и скрылся в щели переулка. Проводив его взглядом, Мейшу пошел своей дорогой. По одной из магистральных улиц, подобно ступицам колеса, рассекавших плоть жилой застройки, пересек город. Затем, перебравшись через канал, прошел до дамбы, предназначенной для защиты города от нильских наводнений. Взойдя на дамбу и оказавшись за пределами города, он бодро двинулся вперед. Беря на подъем, дамба перекрывала пространство нильской долины, упираясь в крутой обрыв плоскогорья. Там она переходила в дорогу, идущую вдоль края плоскогорного плато. Лентой стелясь под ногами, она вела в обе стороны, на север, в сторону дельты и на юг, упираясь в горизонт.

Солнце припекало, и Мейшу, оборвав подол хламиды, соорудил себе на голову нечто вроде тюрбана. Глядя на него, никому не могла бы и мысль в голову прийти, что это тот человек, что принадлежит к узкому кругу избранников судьбы, людей, с рождения вознесенных над всеми остальными, почти небожитель. Лицо его — грязное, обросшее щетиной, усталое, с заострившимися чертами, напряженный взгляд так не соответствовало его прежнему облику, что уже с трудом, лишь при большом желании, можно было узнать в нем того изящного, холеного аристократа, каким он был еще недавно. Взору людскому являл он сейчас нечто совершенно далекое от того, чем являлся в действительности — оборванный, грязный бродяга, в стоптанных сандалиях, хмурый, прячущий взор свой от чужого взгляда. Но дорога была пустынна. Лишь изредка ее переваливал груженый хворостом ослик, понукаемый своим хозяином — оба понурые, спешащие поскорей укрыться за ближайшим забором. Лишь зной, пыль, да ветер непрестанно сопровождали его. Голова была пустой. Он шел и шел, как в никуда, словно путь его лежал в бесконечность, не принадлежа более ни к чему из того, что раньше составляло его жизнь. Прежнюю жизнь. Как дух, не привязанный уже ни к чему земному, лишенный желаний и сожалений. Ветер поддувал ему в спину, сбивая на глаза импровизированный головной убор, солнце стелило перед глазами завесу знойного марева, плавя очертания древесных куп и скал. Ноги его, облепленные мельчайшим, жестким, словно наждак, песком, двигались как бы сами собой, помимо его воли и желания. Каждый пройденный шаг удалял его от того Мейшу, каким он был всю свою жизнь, прошлую, теперь уже, и приближал к тому, иному, неведомому еще ему самому, Мейшу, каким ему надлежало стать в грядущие дни.

Деревня обозначилась дромосом-сходом, ведущим к приподнятому на насыпной платформе селению — хаотическому скоплению беленых кривобоких строений, обнесенных оградами из обмазанных глиной плетней. Крики петухов, гогот гусей, собачий лай сливались в единую какофонию звуков. Запах навоза, едкого кизячного дыма, создавали тот специфический запах деревни, который, раз вдохнув, уже невозможно было спутать ни с чем другим. Дом старосты примыкал непосредственно к небольшой площади, на которой в необходимых случаях собирался общинный сход. Подобно всем строениям деревни, дом старосты был обнесен глинобитным забором, с деревянными воротцами в нем. Приоткрыв калитку, Мейшу сунул свою голову внутрь. Тут же, реагируя на скрип, из будки, гремя цепью, выскочила огромная псина, огласив окрестности хриплым лаем. На лай явился хозяин, оглядывая пришельца недоверчивым, хмуроватым взором. Не задавая вопросов, он, подойдя ближе, дал понять, что незваному гостю лучше убраться отсюда подальше без излишних слов.