Мгла

На улице было позднее утро. Бушевала сильная метель. Снег врезался в моё лицо и глаза. Из-за рта тонкой струйкой выходил пар. От моего влажного дыхания, на воротнике куртки, образовался прозрачный слой льда. По ветру плавно развивались мои белоснежные волосы.

В нашем маленьком городке совсем недавно открылась новая парикмахерская. Давным-давно стоило состричь свои секущиеся кончики. Да всё не решалась. Не хватало времени. И вот, преодолев долгий путь, я была на месте.

Отворив промёрзшую до основания дверь, я вошла в прихожую. Яркий свет ослепил мои голубые глаза. Я, слегка прищурившись, повесила на вешалку куртку и старый колючий шарф. Его ещё при жизни подарила мне бабушка.

Стряхнув с ботинок снег, я прошла внутрь. Меня встретил высокий молодой мужчина.

— Вы новенький? — уселась я в мягкое кожаное кресло.

— Да, — накрыл он меня простынёй.

— Можете подровнять кончики?

— Конечно, — взял он ножницы с полки.

Пока он стриг, я зевнула, прикрыв рот. Липкие глаза закрывались сами. Сон после долгой беспокойной ночи был бы сейчас как раз кстати.

— У вас прекрасные волосы, — широко улыбнулся он.

— Да, — неловко посмеялась я, сжав губы.

— Хотя, неважно.

На моём лице оказалась влажная тряпка, смоченная едкой жидкостью. Резкий запах ударил в нос. Он развернул меня и, уперевшись коленкой в живот, прижал кресло к столу. Я била его, но что может сделать маленькая хрупкая девушка?

Его потные пальцы сдавили мою шею. Веки неумолимо опускались, и я силой поднимала их обратно. Зрение теряло чёткость. Кончики пальцев окоченели и постепенно холодок разошёлся по телу. В венах и артериях пульсировала кровь, отдавая в ушные перепонки.

В конце концов я сдалась и опустила руки.

Очнулась я в тёмном, сыром ангаре.

— Ох, — тяжело выдохнула я.

В углу, из трубы, медленно капала вода. «Кап, кап, кап», — разносилось гулкое эхо.

Я встала босыми ногами на холодный бетонный пол. Парикмахер одел на меня тоненькую простынку.

Сделав шаг в направлении выхода, под ступнями чувствовался неровный рельеф бетона. Уперевшись в ржавые железные ворота, я толкнула их. Странно, но они распахнулись от лёгкого толчка. Я рухнула в сугроб, не удержав равновесия.

— Ай!

Снег облепил мои красные бёдра. Смахнув его озябшими ладонями, я встала. Ничего, кроме сплошной и беспросветной заснеженной мглы, разглядеть не получилось.

Нужно идти. «Может, найду кого-нибудь», — шагнула я в неизвестность.

Снег скрипел под ногами. Волосы белым шелковистым шлейфом развевались за спиной. Тело окоченело и затряслось. Конечности посинели. Со стороны я была похожа на ходячий труп. Зубы щёлкали друг о друга, нарушая тишину бескрайней снежной пустыни.

— Брр!

Сколько времени прошло? Час. Два. Не знаю. Изредка садясь, чтобы растереть стопы, я шептала: «Выхода нет», но продолжала идти. Всё дальше и дальше, вглубь мглы.

И вдруг вдалеке показался дом. Забыв обо всём на свете, я побежала к нему.

Он был большим.

Нет, громадным. Казалось, что острый кончик его крыши вот-вот коснётся неба. Старые, сгнившие доски отходили и, ритмично покачиваясь, стучали по каркасу. Чёрный, местами треснувший шифер выглядел так, что в любой момент мог скатиться.

Вступив на ступеньки, каждый мой шаг сопровождался долгим скрипом.

«Выбора нет», — подумала я и постучалась. Дверь с режущим слух звуком отворилась и тут же захлопнулась, стоило мне переступить за порог.

— Папа? — сидел он в центре, перед камином.

Из соседней комнаты вышла мать. Со злостью она поставила тарелку на стол, рядом с красным мягким креслом.

— Ха, — усмехнулся отец и выпил стопку водки, закусив огурцом.

— Папа! — раздался визг ребёнка из комнаты.

Камин потух, приглушённый тёплый свет пропал. Бросив всё, отец убежал. Стопка упала на пол. Неловко подойдя к камину, я заглянула в комнату. Там валялся разбитый, пьяный отец. Мама неподвижно лежала на кровати.

Я зашла и присела рядом с ними. Папа поднялся и посмотрел на её бледное лицо с синими губами. Глотнув из бутылки, он швырнул её в стену. Она пролетела сквозь мою грудь, и разбилась.

— Я в туалет хочу! — повернулась к источнику звука.

В гостиной была я. Волосы не были седыми. Мама одевала меня.

— Потерпи! — одела она ботинок. — В больнице сходишь.

— Нет! — побежала я за ними.

Они уходили во мглу. Их силуэты расплывались. Дверь закрылась. Ручка не поддавалась.

— Открывайся! — била я её плечом, пытаясь выломать.

Я сделала десять шагов назад и разбежалась. Дверь пропала. Со скоростью пули я вылетела из дома и приземлилась у священника.

— Сегодня мы провожаем в последний путь.

Он стоял на алтаре и читал проповедь, не обращая на меня внимания. Перед ним на стульях сидели и шушукались гости. Снежинки медленно падали на коричневый гроб, в котором лежала моя мать. Вместе со мной к ней подошёл отец. К тому моменту, я была уже полностью седой.

Начался процесс погребения. В холодную яму плавно опускали гроб. Туда спустился папа и накрыл его крышкой. Взяв пару гвоздей из кармана, он засунул их в рот. Направив один из них в край крышки, он ударил.

«Лязг», — прозвучал звон в ушах.

Звук ударов по металлу оглушил меня, и я зажмурилась. С каждым взмахом становилось всё хуже, и я закрыла уши.

«Лязг, лязг, лязг», — ноги покосились и ослабли.

Наступила пауза, я посмотрела на отца. С его глаза по щеке покатилась слеза. Он никогда не плакал.

«Лязг», — с этим ударом всё стихло, и наступила звонкая тишина.

Пространство начало искажаться, а я отдалялась всё дальше, пока резко не замедлилась. Воздух был выпуклым и водянистым. Дотронувшись до сгустка пальцем, он рассыпался в труху, и я очутилась на тёмной трассе.

Дорога была бесконечной. Оба конца уходили в грязный, тёмный туман мглы. На фоне необъятного снежного поля, около дороги, стоял фонарный столб. В его свете было видно, как маленький, еле уловимый вихрь закручивал снежинки в спираль.

Из смога показались два жёлтых луча от фар. Машину занесло на асфальте, и она боком врезалась в столб. Окна рассыпались на мелкие осколки и полетели на дорогу. Из капота сочился чёрный густой дым.

Выполз отец, и достал телефон, а за ним и я. На моём затылке, в свете фонаря и фар, отсвечивал тоненький седой волосок. Я не нашла в себе сил что-то сказать или крикнуть и просто наблюдала, как рушится жизнь маленькой, ни в чём не виновной девочки.

Вокруг меня закружился мощный снежный вихрь, унося машину, фонарь, а за ним и всё остальное в пустоту. Буря медленно стекала на нет и в итоге окончательно рассеялась. Как только улетели последние снежинки и шёпот ветра стих, предо мной из мглы появился отцовский городской гараж.

Внутри на стуле сидел отец. Голова откинута вверх. Из-за рта на плечо стекала белая пузырчатая пена. На предплечье красовался его любимый кожаный ремень. В воздухе витал приторный, сладкий аромат.

— Что же ты так? — упала я на красные, зудящие коленки.

Шаркая ватниками, из мглы прибежала девочка.

— Папа, вставай! — толкала его девочка.

— Он ушёл к маме, — упёрлась я руками в землю.

Я глотала воздух огромными порциями. Из тела выделялся холодный пот, стекая и капая со лба на землю. Она затряслась. Гараж завибрировал, и из-под него быстро взмывала вверх многоэтажка.

Дверь распахнулась и ударилась об каркас. Поднялась пыль. Осколки кирпича от гулкого удара отлетели в сугроб.

Робко пройдя в подъезд, я осмотрелась. Всё как в детстве. Ничего не изменилось.

На полу ледяная коричневая черепица. Глянцевые, покрашенные в белый и зелёный цвета стены, разделённые на половину чёткой линией. В тёмных углах и в стыках стен и пола, лежат мелкие кусочки побелки. На треснувшем потолке размазанные кляксы непонятной чёрной субстанции.

На стенах намалёваны неприличные фразы о жильцах.

— О! — посмотрела я на надпись с вульгарным содержанием. — Это я писала!

— Пришла, — прошептала я, остановившись у квартиры.

Из двери выбежала маленькая я.

— Закрыть забыла!

Зайдя в коридор и свернув налево, я увидела родителей и бабушку. Они разглядывали наш семейный альбом.

— А тут он без трусов, — ткнула бабушка пальцем в фотографию.

— Ну не показывай ей!

— Да чего я там не видела, — усмехнулась мама, расчёсывая свои каштановые волнистые волосы.

Старенький квадратный телевизор. Сервант над ним. Помню, как я потом случайно разбила его, пытаясь достать ручку из стакана. На стене тёплый красный ковёр с переливающимся узором, который я любила разглядывать. В углу стояло зеркало с наклейками на тумбочке.

На ручке шкафа с двумя отделениями весело белоснежное свадебное платье.

Родители ушли на кухню. Бабушка достала из коробки спицы и красную шёлковую нить и начала вязать.

— Баба! — вбежала мокрая девочка. — У меня горло болит.

— Опять простудилась.

Она немного покопалась в коробке.

— Вот, держи! — обвязала она шарфом мою шею.

Девочка смотрела на альбом.

— А это кто?

— Дедушка.

— Я его не знаю, — надула девочка губу. — Где он?

— Он ушёл на небо, — перекрестилась она.

— А почему ты осталась?

— Я ещё нужна здесь, — наклонилась она ко мне. — Придёт время, и я уйду.

— И мама с папой?

— Да, — отложила она спицы. — Если бы всё длилось вечно, то всё бы не имело смысла.

Девочка нахмурила брови.

— Вырастешь — поймёшь, — она достала деньги из потайного кармана свитера и дала мне. — Им только не говори.

На секунду их лица застыли.

— Пора вставать, — сказали они и повернулись ко мне.

Окна лопнули. Мгла просачивалась через них, и оседая на полу, постепенно поглощала комнату. Сознание сузилось, ноги теряли опору. Кроме ветра, снега и тумана, не осталось ничего.

— Вставай, — вышла бабушка. — Вставай, — взяла она меня за голову.

Лицо исказилось. Вены разбухли. Кости шевелились под кожей, будто живые, постепенно меняя черты её лица. Глаза налились кровью. Каждая метаморфоза сопровождалась резким, пронзительным хрустом.

Я моргнула. Её волосы поменяли цвет на чёрный.

— Девушка.

Я моргнула ещё раз. Её морщины сгладились.

— С вами всё хорошо?

Я моргнула в третий раз. Предо мной уже была не она, а мужчина, который легонько толкал меня в плечо.

— Проснитесь!

Вскочив с кресла, я дала ему пощёчину.

— За что? — взялся он за щеку.

— Ты напал на меня, — схватила я бритву со стола.

— Я вас стриг, и вы уснули, — отгородился он от меня руками.

Осязание пришло не сразу. Сначала я просто стояла и молча смотрела на него. Потом мой взгляд упал на бритву. Взяв прядь своих волос, я поднесла к ним лезвие.

— Стойте! — рванул он ко мне.

Мужчина схватился за него и, вытянув из моей руки, порезался. Он подошёл к столу и взял полотенце.

— Ай, — тужился он, пока полотенце, смоченное спиртом, обжигало его кожу.

— Простите, — сжала я плечо.

— Вам нравится причёска?

Я посмотрела в зеркало.

— Может, перекрасимся в каштановый?

Два месяца спустя.

Шагая по лабиринту из могильных плит, я аккуратно обхожу чёрные лужи. На небе, из-под густых серых туч, пробиваются тёплые солнечные лучи. С веток деревьев падают на землю капли воды. Я пришла.

Вытерев ботинки о траву, я зашла за ограждение. Я принесла мешок конфет, цветы, салфетки и принялась протирать надгробные плиты, укладывая к ним цветы.

— Вот так, — положила я конфеты на стол.

Отойдя на пару шагов, я перекрестилась.

— Привет!

— Ой! — вздрогнула я. — Напугал.

Он рассмеялся и легонько толкнул меня в плечо.

— Как рука?

— Зажила уже, — достал он её из кармана. — Только шрам остался.

Воздух стал свежим и влажным. Снег практически растаял, и только в некоторых местах ещё остались белые пятна. Прилетели птицы. Мне было холодно, но теперь я не одна. Мы молча наблюдали, как за могилами тихий лёгкий ветерок окончательно рассеивал густую, тёмную мглу.