МГУшник

Я очнулся на лекции в МГУ. Майские лучи закатного солнца заливали алым светом всю аудиторию. Алла Владиславовна — преподаватель по истории КПСС, заунывным тоном рассказывала про очередной съезд партии, который мало чем отличался от предыдущих.

В моей голове мелькали остатки растворяющихся в реальности образов, что я видел во сне.

То была прошлая жизнь. Там я семьянин в возрасте пятидесяти пяти лет, который вырастил и воспитал двух мальчишек. Ваньку и Витьку.

В той же жизни у меня была жена Юля. Из-за ссоры с ней я сел в машину, чтобы покататься по ночной Москве и остыть.

Но на дворе был конец октября, первые заморозки и внезапный гололед. Резину я так и не успел поменять. Результат закономерный. Занос, авария, смерть.

И вот я здесь, в СССР образца 1980-го года. Разобраться, кто именно этот «я» пока было трудно. Я помнил только, что трансформация произошла в момент, когда я бросился спасать школьницу на дороге из-под колёс чёрной волги.

Девочка была спасена, а вот я попробовал бампер на вкус. Поэтому целый месяц провалялся в больнице. Врачи говорили, что меня приходилось несколько раз «воскрешать».

С того момента прошлая жизнь отпечаталась в памяти, словно клеймо. Теперь любые события порождали всплеск воспоминаний из прошлой жизни.

А вместе с воспоминаниями начали проявляться неожиданные черты моего характера, совершенно мне «здешнему» несвойственные.

— Ты сам не свой!

Я почувствовал тычок локтем в бок и вздрогнул.

— Так и будешь спать на лекциях? Раньше у тебя глаза не смыкались, горели, а после больнички тебя словно подменили. Соберись, — шептал мой одногруппник Женя Барсуков, — Алла Владиславовна поблажек никому не даст. Говорят, она просто зверь.

Я зевнул, да так, что было слышно даже на первых рядах. Я не хотел этого, оно само как-то получилось.

— Так! — взвизгнула Алла Владиславовна. — Это кто себе позволяет подобные вольности?! Кто тут засыпает? Кого выставить за дверь? Вы полагаете, что История КПСС — неважный предмет? Вы у меня на экзамене так попляшете!

Она грозно окинула взглядом аудиторию. Даже в очках с мощными диоптриями её глаза казались маленькими бусинками. Хотя должно было быть наоборот.

Выглядела она так, словно сама только со съезда. Строгий коричневый пиджак, юбка того же цвета и ниже колен, кофта с высоким воротом.

Строгий пучок каштановых волос сзади. Но одна из прядей предательски выбивалась, мешалась. Поэтому Алла постоянно дула на неё, чтобы та не мельтешила перед глазами.

Я глядел на неё и недоумевал. Алла. И что за имя такое дурацкое? Я бы в жизни так не назвал свою дочь.

― Подождём! ― грозно сказала она, повысив голос.

Вся аудитория затихла. Вступать с ней в конфронтацию никто не решался. Все-таки заведующая кафедрой истории теории и практики советской печати.

Насколько я помнил из слов Жеки, она была на подмене. Её основной предмет совсем другой. Однако, Алла Владиславовна не из тех, кто пасовал перед трудностями.

Кто-то называл её преподом с синдромом вахтёра. Но это не так. Вахтёр всегда кого-то боялся. Алла Владиславовна даже ректора не боялась. Хоть формально и подчинялась ему.

— Вы думаете, всë упирается в экзамен? О, нет, дорогие мои, — она улыбнулась, то была злобная, хищная улыбка, — вы даже не представляете, что вас ждëт впереди. Экзамен — так, цветочки. Вы не сможете попасть даже на завод. Потому что я по глазам умею определять будущее студентов. И ваше будущее — незавидное. Большая журналистика — не ваше. Станок, да метла ― вот ваше призвание. Потому что вы спите на лекциях. Недоучки. Как только до четвёртого курса дожили?

Повисла секундная пауза, которую я использовал, чтобы задать каверзный вопрос.

Никогда раньше не хотел рисковать собственной шкурой и вступать в дискуссию с преподавателем. Особенно с таким, как Алла Владиславовна. Но теперь... Теперь у меня было жгучее желание это сделать. Оно же соседствовало с обостренным чувством справедливости.

Чувством справедливости, которое до недавнего времени мне было совершенно несвойственно и никак не проявлялось.

— Алла Владиславовна, а с каких пор мы предсказываем будущее по глазам, а не используем апробированную теоретико-методологическую базу на основе эмпирических исследований? — совершенно не скрывая вызова в интонации спросил я.

Теперь уже повисла по-настоящему гробовая тишина. Никто даже не перешёптывался.

Присутствующие в аудитории уставились на меня. Во взглядах читались: восторг, сочувствие, страх, недоумение, осуждение. Целый калейдоскоп эмоций.

Через секунду, я услышал с дальнего конца упрёк из уст одногруппницы.

— Канарейкин, у тебя зубы прорезались что ли?

— Тихо! — взвизгнула Алла Владиславовна.

Её голос был настолько противно звонким, что я даже прищурился от разлетающегося эха по аудитории.

Она застыла словно статуя. Рот ее был приоткрыт, во взгляде смятение.

— Канарейкин?! Ты... — она не могла подобрать слова. — Во-первых, встань, когда задаёшь вопрос преподавателю! А во-вторых… ― она сделала короткую паузу. ― Ты не перегрелся часом? Ты чего вытворяешь? Ладно Тёркин — балбес балбесом, но ты-то куда лезешь?

Я неохотно встал.

— Просто хотел убедиться в том, что мы оперируем реальными данными, а не собственными домыслами. В журналистике — это фундамент всей нашей будущей профессиональной деятельности.

Жека смотрел на меня, выпучив глаза. Никто в аудитории не смел даже пикнуть.

Алла Владиславовна поправила очки, улыбнулась и легчайше парировала мой пассаж.

— Что ж, Канарейкин, раз уж мы заговорили о фундаменте всей нашей деятельности, то поздравляю. Этот разговор очень кстати.

Она глубоко вздохнула, видимо, готовилась к монологу. После чего закрыла глаза и затараторила.

— Идеология Советского Союза, базирующаяся на решениях, принимаемых партией, и есть фундамент всего. И раз ты так активно агитируешь нас опираться лишь на реальные данные, то по ним мы сейчас и пройдëмся. Тестирование!

Она улыбалась, и я чувствовал ликование в этом недобром взгляде.

― И попробуй только хоть раз запнуться, Канарейкин. Никаких поблажек не будет.

Тут я понял, что основательно влип.

* * * * *

Через тридцать минут мы вышли из аудитории абсолютно измотанные. Алла Владиславовна была настоящим энергетическим вампиром. Хоть тестирование проходил лишь я один, устали от этого абсолютно все.

— Охренеть, Саня, ты вообще откуда узнал все эти тонкости про съезды КПСС? — восклицал Женя. — Алла Владиславовна уже и не знала, как тебя валить, и так, и сяк, и всё не получается. Аж раскраснелась от напряжения.

Я ловил восхищённые взгляды со всех сторон. Так поставить Аллу Владиславовну на место ещё никому не удавалось.

— Да просто нас по истории КПСС так затаскали в своё время, — буркнул я себе под нос, — что помню даже спустя тридцать пять лет.

— В смысле в своё время? В какое время? Тебя точно подменили в больнице. Какие ещё тридцать пять лет?

Тут я понял, что сказанул лишнего. В голове всё перемешалось. В прошлой жизни, я помнил все съезды КПСС просто потому, что от знания этого предмета зависело моё тогдашнее будущее. Кажется, моё нынешнее благосостояние теперь тоже зависело от этого предмета.

— Да так, не суть, старина, — сказал я, глядя в сторону выходящих из аудитории одногруппников.

Вечер, все уставшие, ленивые. Впереди последняя пара, на которую вообще не хотелось идти.

Я высматривал в толпе Машу Кузнецову, вытянув шею.

Через мгновение увидел длинные ниже плеч, распущенные тёмно-каштановые кудри с рыжим отблеском. Маша никогда не делала хвост, за что всегда получала замечание от Аллы Владиславовны.

— Жень, извини, мне надо отойти, — бросил я.

— Опять Кузнецова? — недовольно спросил он. — Ты едва пережил её категоричный отказ на экваторе! Ей богу, ну куда только лезешь?

— Тот раз — не считается, — ответил я, устремившись вперёд, ― Сейчас другая жизнь.

— Другая? В смысле? И какая муха тебя укусила?! — всплеснул руками он.

Я шёл к цели. Её окружала толпа девчонок, все улыбались и что-то обсуждали. Машка как магнит притягивала к себе людей.

Однако, прямо на пути к ней меня резко отпихнул Тёркин. Тот самый, о котором Алла Владиславовна нелестно отзывалась.

Высокий, широкоплечий, светловолосый и крайне неприятный тип. Он конфликтовал со всеми. Много раз пытался и со мной, но я всегда избегал прямого контакта.

Теперь же внутри меня всё вспыхнуло. Моментально. Обнаружив это, Женя схватил меня за руку.

— Ты собираешься устроить тут драку, Сань? — полушёпотом спросил он. — С ума сошёл? Тебя выгонят из универа!

— А ты видел, что он сделал? — не понижая тона сказал я. — Думаешь, я буду это терпеть?

— Раньше терпел и теперь потерпишь! — прошипел Женя. — Ты меня так сильно подставишь, если это сделаешь, что я тебе того не прощу! У нас с тобой, между прочим, три курсовых на носу, я один это всё не вывезу, если тебя отчислят!

Я повернулся в сторону, где стояла Маша. Тёркин уже ей что-то говорил. Девушка смотрела снизу вверх, прямо ему в глаза, бросая вызов. Во взгляде скука, безразличие и разочарование.

Однако, тот даже не собирался отступать. Настырно что-то ей заливал, рассказывал, пытался в чём-то убедить.

Оставив Женю наедине с проклятиями, которые он бросал мне в спину, я решительно подошёл к Тёркину и мощно толкнул его. Тот пошатнулся в сторону, а вместе с ним пошатнулась и его репутация.

Дима был выше меня на полголовы, руки длинные, жилистые. На лице заиграли желваки, во взгляде ярость. Если бы нам обоим не грозило исключение, мы бы подрались прямо на месте.

— Тёркин, будешь смотреть, куда идёшь или как слон в посудной лавке?

— А что, задел тебя, котёнок? — бросил он, издевательски улыбнувшись.

— Котёнок у тебя в штанах, — легко парировал я, чем вызвал бурную реакцию окружающих, — видимо, тебя мама с папой манерам не учили. Когда ходишь, нужно смотреть по сторонам.

― А ты чего это такой дерзкий внезапно стал? ― не скрывая удивления спросил он.

Тут внезапно вклинилась Маша.

— Мальчики, мне ваше внимание очень приятно, — улыбнулась она, прикрыв глаза, — но вы правда думаете, что можете произвести на меня впечатление таким образом?

— Маша, — вздохнул я и перешёл на снисходительную интонацию, — мы разбираемся в своих делах, поверь, ты тут не при чём.

На самом деле Маша была очень даже причём, мне лишь нужно было поставить себя в этой ситуации в превосходящую позицию. Другие расклады мой внутренний бунтарь принимать отказывался. Да и не будь тут Маши, я бы может подловил Тёркина в подворотне, чтобы растолковать, как надо себя вести, а не стал бы выяснять отношения публично.

— Вот именно, — внезапно поддакнул Тёркин.

Надо было видеть лицо Кузнецовой. Брови подскочили вверх, в глазах растерянность и недовольство.

— Тогда оставляю вас наедине, борцуны, — бросила она, развернулась и ушла, за ней потянулась вереница подружек.

Я же снова посмотрел на Тёркина. Создалось впечатление, что он демонстративно агрессировал. Как только Машка исчезла из поля зрения, его налитые кровью глаза посветлели.

Но за событием наблюдали оставшиеся одногруппники, поэтому ему нельзя было ударить в грязь лицом.

— Послушай, Канарейкин, ты бы не чесал так языком, мы же с тобой завтра встретимся на ринге, я тебе спуску не дам.

На то и был расчёт.

— Вот там и разберёмся.

— Угу, — буркнул он, ― ты самоубийца что ли? Впрочем, как скажешь. Буду счастлив развалить тебе кабину.

Затем он попытался меня толкнуть в плечо, но я увернулся и ловко толкнул его в ответ. В момент, когда Тёркин начал снова свирепеть, вышла Алла Владиславовна из аудитории и посмотрела на нас с прищуром.

― Вы что тут устроили? ― строго спросила она. ― На отчисление нарываетесь? Это мы легко устроим.

― Нет, Алла Владиславовна, ― внезапно стал паинькой Тёркин, ― упражняемся в риторике. Первый курс вспоминаем.

― Видела я вашу риторику, ― гаркнула она, ― радуйтесь, что у меня настроение хорошее.

Врёт что ли? Как у неё могло быть хорошее настроение, когда она орала на нас, словно умалишённая, пять минут назад?

Тут Калиткина повернулась в мою сторону и добавила.

— Канарейкин, ты же понимаешь, что экзамен автоматом ты уже не получишь?

— Что поделать, — безразлично пожал плечами я.

Алла Владиславовна прищурила глаза.

— Зайди-ка в аудиторию, Канарейкин, будь так любезен.

— Я уже прошёл ваш тест, тем более у меня последняя пара «история советской журналистики». Не могу пропустить.

— Можешь, — твёрдо произнесла она. — Если не зайдёшь в аудиторию, ты не только не получишь автомат, ты экзамен будешь сдавать до конца пятого курса, ― Калиткина демонстративно прищурилась, ― И я не обещаю тебе, что ты его сдашь.

Я вздохнул и посмотрел на Барсука. Тот крутил пальцем у виска, намекая на то, что я общаюсь с Аллой Владиславовной, словно суицидник. Оставшиеся смотрели с неподдельным любопытством.

— Ладно, — всё ещё безразлично ответил я, — пойдёмте, Алла Владиславовна.

— Думаешь, ты мне делаешь одолжение? — она начинала выходить из себя.

— Нет, Алла Владиславовна, я никому не делаю одолжение, это нужно мне в первую очередь, — уверенно сказал я, понимая, что если буду с ней препираться дальше, это плохо кончится.

— Вот и славно.

Пустая аудитория окутала меня звенящей тишиной. Закатное солнце уже почти скрылось за горизонтом.

— Канарейкин, какая муха тебя укусила?! — воскликнула она, бросив на стол бумаги и папки, уткнув руки в боки. — Как ты себя ведёшь? Ты был примерным студентом! Я списки Валерию Викторовичу подавала! Ты в них был на одном из первых мест! А теперь ты рушишь мою и свою репутацию и всё ради чего?! Вот скажи мне, Канарейкин, ради чего?! Перед Кузнецовой хвост распушить?! Думаешь, она того стоит?

Я опешил. Сначала от количества вопросов, а затем от того, что Алла Владиславовна знала про Кузнецову.

— Я…

Не успел я связать два слова, она оборвала меня и продолжила.

— Ничего не хочу слышать! — она сняла очки и закрыла глаза ладонью. — Тебя словно подменили после того случая, ей богу. Ты стал опаздывать на лекции, вести себя словно с цепи сорвался. Уж не знаю в итоге вносить ли тебя в список на стажировку в ТАСС? Ты это понимаешь? Ты рушишь своё будущее!

Меня поражал тот факт, что Алла Владиславовна обо мне так печётся. Всю дорогу все студенты считали её холодной, бесчувственной мегерой, которая палец о палец не ударила бы ради кого-то. И что же получается? Я был её любимчиком всё это время?

— Себя губишь и меня с собой тянешь!

— Алла Владиславовна, подождите, — я помотал головой, — Валерий Викторович? Калганов? Вы о нём говорите.

— А ты знаешь другого Валерия Викторовича? — она снова уткнула руки в боки.

— Нет, но что за списки?

— Канарейкин, не прикидывайся дурачком.

— Я и не прикидываюсь! — внезапно повысил голос я, сам от себя не ожидая.

Алла Владиславовна открыла рот, выкатила глаза и застыла на месте.

— Это наш специалист по… Кадрам. Да, — начала запинаться она, — Особым кадрам, по особым вопросам.

— КГБшник что ли?

Она тут же подпрыгнула на месте, оглянулась по сторонам и метнулась к дверям аудитории. Открыв их, она проверила нет ли кого снаружи, убедилась, что нет, и вернулась ко мне.

— Может не будешь так афишировать?! — прошипела она.

— Да, вероятно, не стоило.

Я начинал вспоминать, что время сейчас другое и вальяжно разговаривать обо всём подряд даже за закрытыми дверями было не принято.

— Ну наконец-то, здравый смысл прорезался. Может ещё и извиниться догадаешься?

Она скрестила руки на груди и начала ходить взад-вперёд. Извиняться я пока не собирался, ибо не совсем понимал за что.

— Может у тебя чего стряслось, Саш? С родными всё в порядке?

Владиславовна назвала меня по имени? Неслыханно.

— Может тебе чем нужно помочь? Если так, ты не бойся, не стесняйся, ты всегда можешь обратиться к нам, мы ― сотрудники кафедры, чем сможем — обязательно поможем. Нужно будет писать письма генеральному секретарю? Напишем. Нужно будет через ректора решать вопрос? Решим, — она внезапно встрепенулась, — В криминал влез, да?

Глаза её забегали. Я нахмурился. Да с чего она вообще это взяла?

— Нет, Алла Владиславовна, какой криминал? Окститесь.

— Ты тут давай мне религиозной терминологией не бросайся! Мы всё-таки в альма-матер всея науки СССР. А он мне говорит «окститесь». Совсем с ума сошёл?

— Вам не угодишь, Алла Владиславовна! — взорвался уже я. — Сколько можно меня мурыжить? Прогон по истории КПСС вас не удовлетворил? Решили ещё что-то приплести?

— Помочь хотела… — прошептала она, закрыв рот ладонью.

— Нечего мне помогать, — махнул рукой я, — Точнее, я, конечно, признателен вам за заботу, Алла Владиславовна, но я не нахожусь в беде. Всё в порядке. Успеваемость в норме, занятия не пропускаю. Ещё есть какие-то вопросы?

Она застыла на месте от такого напора. И в это мгновение мне показалось, что я сказанул очень много лишнего.

Александр Канарейкин в коридоре университета