Ми-Ми

Мария Степановна подняла тяжёлый чайник, заглянула: «Ох, накипь… Это холера ясная! Надо почистить…». Да ноги уже в магазин не несут. Да и забыла я, как это делать. Вроде кислота лимонная нужна… А может, и так отскочит? Она посмотрела на свои руки, скрюченные артритом, клюнула носом к полу и пошла в комнату, скрепя боками. Каждый шаг отзывался тупой болью в коленях, будто внутри пересыпали битое стекло. Комната встретила ее привычным полумраком. Тяжелые шторы, спасающие когда-то от летнего зноя, теперь почти не раздвигались. Старомодные тюли, о которых она подумала у плиты, висели серовато-желтыми сгустками пыли. «Белые облака…» — мелькнуло в голове обрывком далекого воспоминания, о молодости, о большом окне в их с Петром доме, где тюли действительно парили, белые и легкие. Теперь же… «Пусть висят. Не до них.»

Она опустилась в старое вольтеровское кресло с вытертой до дыр обивкой. Пружина тут же недовольно скрипнула. В воздухе висела тишина, густая и пыльная, нарушаемая только тиканьем ходиков на комоде. Подарок зятя лет десять назад. Тик-так. Тик-так. Звук отсчитывал секунды, которые текли для Марии Степановны теперь по-иному. Медленно, тягуче, но при этом как-то неуловимо быстро. Куда делся день? Вот только чай пила утром, а уже сумерки за окном сгущаются.

Взгляд ее скользнул по знакомым до каждой трещинки обоям, по фотографиям в рамках на комоде. Петр, молодой, в гимнастерке, смотрел с нее ясными, полными надежд глазами. Дети. Сын Алексей и дочь Аннушка, школьники, потом на свадьбах…

Эх, Анютка, Анютка… Судьба твоя несчастливая. То онкологию пережила, а после и мужа схоронила. Сама гляди уже под семьдесят, да ещё ко мне, развалине, бегать надо…

Мария Степановна провела пальцем по раме фотографии, где молодая Анна смеялась, обняв детей. Теперь эти дети выросли, уехали, звонили редко. А Анютка… отдыхать бы ей побольше…

А вот внучка Лидочка, малышка совсем. Теперь у Лидочки уже свои дети, живут далеко, за границей. Звонят редко. «Заняты,» — мысленно оправдывала их Мария Степановна, но в груди всегда сжималось что-то холодное и тяжелое.

На углу комода, в самой густой тени, притаился толстый слой пыли. Паутина. Не одна веточка, а целое гнездо, свитое старательным пауком где-то за шкафом и протянувшее свои липкие нити к потолку. Мария Степановна прищурилась. Раньше она бы немедленно взяла швабру, стул, пусть и со скрипом в пояснице, но вымела бы эту «нечисть». А теперь… Теперь она смотрела на паутину почти с философским спокойствием. Паук ведь тоже жилец. Трудяга. Плетет себе сети на прокорм, ловит мух. Не мешает. «Пусть повисит… — подумала она. —Всё веселее. Подожду. Может, к выходным сил прибавится? Или… Лида приедет?»

Она вздохнула, глубоко и устало. Мысль о походе в магазин за лимонной кислотой казалась теперь подвигом, равным восхождению на Эльбрус. Ноги гудели, спина ныла. А чайник… Чайник с накипью стоял на плите, как немой укор ее немощи. «Эх, Петя… — шепнула она в тишину комнаты, обращаясь к фотографии. — Ты б почистил. У тебя руки золотые были…»

Сумерки сгущались. Комната погружалась во мрак. Мария Степановна не спешила включать свет. Сидела в своем кресле, слушала тиканье ходиков и смотрела, как последний серый луч из щели в шторах выхватывает из темноты пушистый, почти призрачный уголок паутины в углу. Старость. Она почувствовала себя здесь полноправной хозяйкой. Запустила скрюченные ноги в протертые тапки. Запуталась в пыльных тюлях и густой липкой паутине. Наслаждалась тишиной и болью. Хозяйка квартиры и не думала приглашать назойливую гостью. Да кто ж теперь её выгонит? Она была в каждом медленном движении, в каждой отложенной «на потом» заботе. И Мария Степановна сидела с ней лицом к лицу, в своем старом кресле, дожидаясь, пока темнота окончательно сотрёт и паутину, и фотографии, и тяжелые мысли о прожитой жизни.

Старуха сидела в кресле и задремала. Время подползало медленными тенями к её морщинистому лицу и пробралось почти за полночь. Вдруг неожиданно за дверью квартиры что-то прошуршало. Мария Степановна не услышала. Тогда оно стало биться об дверь, будто пытаясь что-то сказать немолодой женщине. Она открыла один глаз, совершенно не понимая: это раннее утро или поздний вечер? Мария Степановна окончательно потеряла ориентацию во времени. Вдруг она уловила в прихожей какие-то движения, а до её ушей донёсся некий звук, скорее писк.

— Ах ты, старая кошёлка! — ругнулась она на себя. — Совсем уже из ума выжила? Утро с вечером потеряла, да ещё мерещится всякое по углам…

Но шум усиливался. Старуха нехотя встала из кресла, её спина хрустнула, как сломанная сухая ветка, и стала искать свой правый тапок, который каким-то нелепым образом оказался под креслом.

Возня в прихожей её напрягала. Еле дотянувшись дрожащей рукой до тапка, она водрузила его на ногу, включила свет. Лампочка мигнула разок и зажглась тускло, будто нехотя. Старуха поплелась в прихожую.

Но там никого не оказалось.

— Да и чертовщина какая-то! — плюнула мысленно Мария Степановна. — Ну нет, за дверью что-то шуршит! Ах, вот оно что… Снова крысы в подъезде орудуют? Вечно домоуправление не может разобраться! Лодыри одни, сидят, деньги гребут…

Она стала вспоминать, где ключ от квартиры.

— Вот уж старость, так старость. Скоро не вспомню, где моя голова: на плечах или на кухне вместо чайника стоит…

Пошарила в ящике комода под ворохом ниток, пуговиц и старых авосек. Нет. Потом увидела, что ключи лежали на обшарпанной тумбочке в прихожей, рядом с потертой дерматиновой сумкой цвета выцветшей грязи. С ней она иногда выходила в поликлинику. Раз в полгода, да и то через силу.

Она схватила ключи. Холодный металл больно впился в распухшие суставы.

— Ну, погодите, твари… — проворчала Мария Степановна, подходя к двери. — Сейчас я вам устрою баню!

Она прильнула глазом к «глазку». Темнота. Мутное стекло покрылось изнутри жирной пылью. Ничего не видно. Только слышно царапанье. Тонкое, настойчивое, как иголкой по жести.

— Крысы… — повторила она, но уже без прежней уверенности. Что-то холодное поползло по затылку. Крысы так не царапают. Они шуршат или пищат, или грызут. А это… будто просит кто-то.

— Кто там? — хрипло крикнула она, прижав ладонь к холодной крашенной двери.

Царапанье стихло. На секунду воцарилась тишина, такая густая, что Мария Степановна услышала, как стучит кровь в висках. Потом донёсся тихий-тихий стон. Не крысиный. Человеческий. Или почти.

Сердце ёкнуло, сжалось и вот-вот остановится.

— Алёша? — сорвалось с губ неожиданно, само собой. Сын. Но Алёша не приходил лет пять. Живет за тридевять земель, в теплом краю, забыл её совсем…Не звонит. А может вспоминает иногда?

Стон повторился. Ближе. Жалобнее. Прямо у щели под дверью.

Мария Степановна, забыв про боль в пояснице, согнула колени, цепляясь одной рукой за ручку двери, чтобы не рухнуть. Подковырнула дрожащими пальцами край ветхого половичка, застилавшего щель давно поломанной двери… Заглянула в темный просвет.

Два круглых, огромных, мокрых глаза смотрели на нее снизу вверх. В полумраке подъездной лампочки они светились, как жалкие фонарики.

— Боже ж мой… — выдохнула старуха.

На холодном бетоне трясся от холода котенок. Маленький, грязно-белый, с рыжим пятном на боку. Он весь дрожал, прижимаясь к порогу, и тихо, безнадежно пищал. Рядом валялся обрывок грязного полиэтилена. Видимо, в нем принесли и выкинули.

— Кто ж тебя, сироту… — прошептала Мария Степановна. Сердце, только что колотившееся от страха, вдруг сжалось иной болью. До ужаса знакомой, материнской.

Она посмотрела на свои скрюченные руки. Потом на ключ в замке. Потом на котенка, который, увидев человеческое лицо, запищал ещё громче и отчаянней.

— Эх, дурында… — пробормотала она. — Совсем крыша поехала. Себя прокормить не можешь, а тут…

Но пальцы уже поворачивали ключ. Скрипнул ржавый замок. Дверь, простонав, открылась на узкую щель.

Холодный воздух подъезда ударил в лицо. Котенок, почуяв тепло, рванулся внутрь, шмыгнув между ее тапками. Маленький, жалкий комочек дрожи и надежды.

Мария Степановна стояла в проеме, глядя в темный провал лестничной клетки. Ни души. Только ветер гуляет по этажам. Кто принес? Кто выкинул? Или сам приполз, чуя тепло и запах одинокой человеческой жизни?

— Ох, холера… — повторила она, но уже без злости. И медленно, тяжело, закрыла дверь.

За спиной раздался жалобный писк. Она обернулась. Котенок сидел посреди ее прихожей, на пыльном линолеуме, и смотрел на нее своими огромными, неземными глазами.

Старость усмехнулась. Она была здесь. В кучках старого хлама по углам. В боли в костях.

А теперь она пищала у ее ног. Маленькая, мокрая и беспомощная.

— Ну что ж… — вздохнула Мария Степановна, наклоняясь с немыслимым усилием. — Заходи, незваный гость… Только смотри, в паутине не замотайся. Она у меня… теперь, как картина, по всем углам висит.

Она протянула дрожащую руку. Котенок, не раздумывая, ткнулся мокрым носиком в ее ладонь.

Холодный, испуганный, но крепенький.

— Ах ты, паразит несчастный… — прошипела Мария Степановна, но пальцы её, скрюченные артритом, неловко погладили мокрую шерстку за ухом. — Кто ж тебя, ироды, в такую темень да под дверь?

Он запищал в ответ, жалобно, как сломанная дудочка. Живот крохи ввалился, а рёбра торчали гребнем под тонкой кожей.

— Голодный… — констатировала старуха. — Ну, конечно. У меня тут шаром покати, а тебе подавай молочка. Поди ещё тёпленького…

Она выпрямилась, кряхтя. Спина гудела, колени подкашивались. Котёнок шмыгнул за ней в кухню, путаясь в её стоптанных тапках. Мария Степановна замерла посреди комнаты. Холодильник. Он был почти пуст. Полпачки масла, три картофелины, ломтик заветренной колбасы в полиэтилене… Молока? Нет. Давно. Врачи запретили, камни в почках.

— Вот тебе раз… — пробормотала она, глядя на котёнка, который уже терся о её ногу, оставляя грязные разводы на изъеденных молью рейтузах. — Нечем тебя угостить, сиротка. Совсем нечем…

Она открыла шкафчик над раковиной. Баночки с пупырышками, огурцы прошлогодние. Пакет гречки. Соль… И, о! Маленькая коробочка, забытая в углу. Сухое молоко. Ещё от Петра осталось, для выпечки. Год-то какой на ней?

— Авось не испортилось, — решила Мария Степановна и потянулась за чашкой. Рука дрожала. Порошок рассыпался по столу белой пылью. — Эх, руки-крюки… И тебя кормить, и пол за собой мести…

Она развела теплой водой густую, мутную жижу. Поставила на пол. Котёнок рванулся к чашке, чуть не опрокинул, сунул мордочку и стал жадно лакать, фыркая и чихая от непривычного порошкового вкуса.

Мария Степановна оперлась о стол и смотрела. Странное чувство. Пустота в животе. Она сама-то не ужинала. Но в груди шевельнулось что-то тяжелое, теплое, почти незнакомое. Забота, наверное. Давно не о ком было заботиться. Даже о себе через пень-колоду.

— Ладно, сиди… — сказала она котёнку. — Пока лакаешь, я тебя… облагорожу. Чумазый паровоз.

Она налила в тазик теплой воды. Принесла старую, жесткую мочалку. Котёнок, наевшись, дрожал, но не сопротивлялся, когда она, кряхтя, усадила его в воду. Мыла осторожно, боясь сломать тонкие косточки. Грязь сходила, обнажая бело-рыжую шкурку.

— Красавчик… — неожиданно для себя вырвалось у Марии Степановны. Она вытерла его ветхим, но чистым кухонным полотенцем. Котёнок, взъерошенный, пахнущий теперь не подъездной сыростью, а хозяйственным мылом, сидел на полу и смотрел на неё своими огромными желтыми глазами.

— Ну, вот… — вздохнула старуха. — Чистенький. А теперь спать. И мне, и тебе.

Она взяла его на руки, легонький, как пушинка. Пошла в комнату. Куда? В кресло? Упадёт во сне. В коробку? Нет коробки. Взгляд упал на старый платок из шерсти. Когда-то Петру на шею вязала, ангина в последние годы совсем одолела. Сняла с гвоздика в прихожей, разложила на полу возле батареи.

— Вот твоя постель, генерал, — сказала она, укладывая котёнка. — Тепло тут. Только не шуми.

Заковыляла в спальню, выключила свет и легла на широкую кровать. Та заскрипела и заохала. В темноте комнаты сразу поплыли знакомые очертания: старая картина, тяжёлые атласные шторы в нелепые розы… Вдруг Мария Степановна услышала, как новый жилец зашевелился, встал, потянулся. Потом тихо, неуверенно потопал в спальню и уставился своими глазищами на её кровать.

— Куда? — прошептала Мария Степановна.

Котёнок прыгнул ей на колени. Уткнулся, заурчал. Сначала тихо, с перебоями, будто моторчик заводится. Не прогонят ли? Потом сильнее. Гулкое, вибрирующее, невероятно громкое в тишине комнаты урчание поразило старуху.

Мария Степановна замерла. Рука сама легла на теплую, дрожащую от тарахтения спинку. Глаза закрылись. Боль в спине вроде начала утихать…

На коленях нашло приют живое тепло. Маленькое. Незваное. Её.

— Ну, урчи… — прошептала она в темноту. — Урчи, косопузый. Завтра… завтра схожу в магазин. Найду силы. Куплю… настоящего молока. И тебе, а себе булочку.

Старость была здесь, но уже не пугала до тошноты. Теперь она урчала у неё на коленях. И почему-то засыпать стало уже не так страшно.

Мария Степановна просыпалась засветло. В молодости не выспишься, всегда дела, а в старости, уж и время есть, только вот не спится никак, да и всё.

Белый малыш с рыжей подпалиной повернулся, сел рядом на одеяло, а после спрыгнул на холодный линолеум и… поднял взгляд.

Не просто посмотрел. Упёрся в Марию Степановну своими огромными, всё ещё испуганными, но невероятно осознанными жёлтыми глазами. Будто видел не старуху в рваном халате, а что-то важное, давно потерянное. Воздух в затхлой спальне сгустился. Тиканье ходиков из комнаты вдруг стихло в её ушах.

— Ми… — прозвучало тихо. Не мяукнул. Сказал. Чётко, с лёгким вопросительным подъёмом в конце. Ми.

Мария Степановна резко тряхнула головой, будто стряхивая паутину наваждения.

— Галлюцинации… — прошептала она хрипло. — Совсем крыша… От голодухи, что ли? Сейчас пойдём завтракать.

Но котёнок не отводил взгляда. Его маленькая грудь вздымалась. Он открыл розовый ротик с крошечными иголочками-зубами и снова:

— Ми-ми… — уже настойчивее. И снова этот странный, почти человеческий звук, а не мяуканье.

Сердце ёкнуло где-то глубоко, под самой душой. Не страх. Что-то другое… щемящее и тёплое.

— Ми-ми? — невольно повторила старуха, и слово повисло в воздухе, странное, незнакомое, но вдруг ставшее единственно верным. — Это… твоё имя? Ты говоришь — Ми-ми?

Котёнок замолчал. Просто смотрел. Ждал. Потом слегка качнул крохотной головой и его мокрый носик дрожал.

— Ну что ж… — Мария Степановна медленно согнула спину и опустилась к нему, костлявые колени хрустнули. Она протянула дрожащую руку. — Ми-ми, так Ми-ми. Тебя так и назовём. Негоже тебе без имени-то. Безродный ты мой… Ми-ми.

Её шершавый палец коснулся макушки. Котёнок Ми-ми не отпрянул. Он ткнулся в её ладонь всем своим лбом, крохотным и тёплым, и издал звук, на этот раз похожий на довольное мурлыканье.

Кухня встречала своих жителей старым линолеумом с дыркой возле газовой плиты и пузатым холодильником, из чрева которого Мария Степановна достала остатки картофеля и кусок колбасы недельной давности.

— Ну, ничего… Сейчас позавтракаем, — буркнула она, ловко капнув подсолнечного масла на чугунную сковородку. Руки, эх, болят-то как, вдруг вспомнили молодость: пальцы быстро очистили картошку, нож ровно нарезал её на тонкие ломтики. «А ведь когда-то и пироги лепила…» — мелькнуло в голове, но мысль растворилась в шипении масла.

Картошечка зарумянилась, зашкварчала, и старуха подкинула туда колбасу. Жир сразу запенился, запах разлился густым, горячим облаком.

— Чувствуешь, Ми-ми? — кряхтя наклонилась она к котёнку.

Тот будто действительно понял. Закачал головой, тычась мордочкой в её поношенные тапки, потом встал на задние лапки, передними упёрся в её варикозную голень. Спинка выгнулась колесом, а тонкий хвостик распушился вверх, точь-в-точь как смешная пальмочка из детского мультика.

— Хы-ы… — неожиданно рассмеялась Мария Степановна. Звук вышел хрипловатый, непривычный, будто давно не использовался. — Тебе, что ли, тоже? Голодный партизан…

Она отломила кусочек колбасы, остудила на краю тарелки и бросила на пол. Ми-ми рванула за угощением, но не съела сразу. Схватила в зубы, гордо подняла голову и потащила добычу в угол, будто боялась, что отнимут.

— Эх, дура… — покачала головой старуха. — Кто ж у тебя тут отберёт?

Мария Степановна, впервые за долгие годы, ела завтрак не в одиночестве. Рядом топотали маленькие лапки, шуршала шёрстка о ножку стула, и воздух был наполнен не только запахом еды, а деловитым урчанием и чавканьем другого существа.

Ходики подбирались к полудню, когда дверной звонок вырвал Марию Степановну из дремоты.

— Тыг-тыг-тыг! — застучали когти по полу. Ми-ми, деловито подняв хвост трубой, уже неслась к двери, навострив уши, как локаторы.

— Тьфу ты… Новая хозяйка в хате завелась, — буркнула старуха, отлепляя спину от кресла. — Эх, молодёжь… Всё у них по расписанию: спать, значит спать; есть, значит есть. Дверь открывать, так поперёк меня несётся…

Она поплелась в прихожую, шаркая тапками.

— Кто там?! — крикнула сквозь дверь, заранее злая на весь мир.

— Да это я, Виктория! Сегодня же вторник! Вы что, забыли, Мария Степановна?

Старуха замерла. Вторник. Чёрт. Опять этот «социальный патронаж».

— Ах, да… Викуся… — с фальшивой добротой отозвалась она. — Забыла, старая же я. Сколько уж помнить можно? Девяносто два года исполнилось, всего не упомнишь!

Дверь скрипнула, впуская в душную прихожую Викторию Андреевну, женщину лет пятидесяти, в синем кашемировом пальто и с неизменной папкой под мышкой. Облупленное зеркало с царапинами удивлённо отразило её округлое лицо.

— Вам теперь не скучно, Мария Степановна? — весело спросила Виктория, снимая ботинки. — Это кто у нас тут такой хорошенький? Кто у нас такой маленький?

Её рука потянулась погладить Ми-ми, но котёнок резко зашипел, а шерсть поднялась дыбом. Малышка юркнула за ноги хозяйки, будто та была непоколебимой крепостью.

— Ах, вот ты какая строптивая! — Виктория рассмеялась, но руку убрала.

Мария Степановна впервые за долгие годы почувствовала странное удовлетворение.

— Не любит чужих, — сказала она, и в голосе прорвалось что-то вроде гордости. — У нас характер…

Виктория Андреевна прошла в комнату, села на стул и аккуратно разгладила папку на коленях, стараясь не смотреть на жёлтые глаза кошки, которые сверлили её, как два маленьких прожектора.

— Мария Степановна, дети ваши беспокоятся… — начала она, слишком сладко, как будто разговаривала с непослушным ребёнком. — Может, в пансионат переедете? Там и чисто, и уход хороший, и общение будет… Сестра медицинская, таблетки вовремя…

Старуха замерла. В комнате стало тихо. Даже ходики перестали тикать. Только Ми-ми на её коленях напряглась, как пружина.

— Ах, вот как… — медленно проговорила Мария Степановна, глядя на котёнка, а не на Викторию. — Теперь они за меня решают, как жить?

Её взгляд скользнул к фотографии Петра на комоде. «Вот, послушай, Петенька…» — мысленно обратилась она к мужу. — «Как обо мне детки заботятся…»

Она опустилась в кресло, огорчённо упёршись локтями в растрескавшиеся подлокотники. А Ми-ми тут же выгнула спину колесом, прижалась всем телом и не мигая смотрела на Викторию Андреевну, будто готовая в любой момент броситься в бой.

Поначалу Мария Степановна опешила от таких новостей. Пансионат? Это значит — никакой паутины в углах. Никакого старого кресла. Никаких её ходиков. И… никакой Ми-ми.

— Нет уж, дудки вам! — вдруг резко выпрямилась она, и голос её, обычно хриплый, звенел, как треснувший колокольчик. — Я тут решаю! Я ещё на своих двоих хожу! И нечего вам тут ко мне захаживать, сама справлюсь!

Она подняла набухшие веки, швырнув взгляд на Викторию, и та непроизвольно отпрянула.

— Вот возьму сегодня и в магазин за молоком пойду! — объявила старуха с вызовом. — Я же теперь не одна!

Ми-ми тут же упёрлась ей в грудь, спрятав маленькую головку, словно от какой-то угрозы. Но Мария Степановна уже не сдавалась.

Виктория Андреевна растерянно заморгала.

— Мария Степановна, я же… для вашего блага…

— Благо моё — вот оно! — старуха обняла котёнка, и её пальцы вцепились в шёрстку так крепко, будто держались за последний якорь.

Виктория Андреевна замерла на пороге четырёхметровой кухни, глядя на пятно возле батареи. Ми-ми, довольная, вылизывала лапку, явно после жареной колбасы, которую старуха щедро с ней разделила.

— Ладно… — наконец вздохнула соцработница, сдаваясь под напором упрямого старухиного взгляда. — Отступлю… пока.

Она повесила сумку на гвоздь в прихожей и деловито закатала рукава, будто готовясь к генеральному сражению.

— Давайте я вам на кухне приберу… — предложила она уже мягче. — И за лотком с наполнителем схожу. Это же котёнок, ему туалет нужен. И корм кошачий… Они жареной колбасой не питаются! — она укоризненно ткнула пальцем в масляное пятно на полу.

Мария Степановна фыркнула, но не стала спорить. В глубине души она уже догадывалась, что Виктория права.

— Так-то он лучше! — всё же буркнула старуха, защищая честь своего питомца. — Вот и сходите. А мы с Ми-ми подождём.

Она ковыльнула к комоду, достала из-под вороха старых газет скомканный листик и протянула Виктории.

— Молоко не забудьте купить. И всё по списку… Вот, я ещё вчера приготовила.

На бумаге кривыми, дрожащими буквами было выведено:

Колбаса

Молоко

Хлеб

Яйца

Консервы рыбные

Свечка (если свет отключат)

Виктория Андреевна взглянула на старуху, но та уже отвернулась, целенаправленно гладя Ми-ми, будто избегая разговора.

Котёнок же, почуяв тихую победу, замурлыкал громче, утыкаясь мордочкой в ладонь хозяйки.

Ближе к вечеру телефон зазвонил так неожиданно, что Ми-ми подпрыгнула на коленях у Марии Степановны, выпустив когти в её поношенный халат.

— Мам, ну ты как? — раздался голос дочери, тревожный и далёкий, будто из параллельного мира, где не пахнет жареной картошкой и кошачьим кормом. — Может, действительно тебе лучше переехать в пансионат? Мы за тебя беспокоимся… Не каждый раз получается тебе помочь. А забрать к себе никакой возможности нет.

Мария Степановна прижала трубку плечом к уху, продолжая деловито насыпать наполнитель в лоток.

— Да что вы все ко мне прицепились? — огрызнулась она, но без привычной горечи. — У меня дел позарез: полы помыть, сумки разобрать, наполнитель в кошачий лоток уложить… А вы мне докучаете!

На том конце провода повисло молчание. Потом:

— Какой ещё… наполнитель? — голос дочери дрогнул от неожиданности.

Старуха прищурилась, глядя, как Ми-ми с любопытством обнюхивает свежеприготовленный туалет.

— А вот такой! — торжествующе бросила она в трубку. — Я теперь не одна. У меня Ми-ми есть.

Ещё тише, уже больше для себя, добавила:

— Мне теперь жить да жить… Не болеть. Не стареть нельзя… Но и помирать — это тоже нет.

Ми-ми, словно поняв, подбежала и потёрлась пушистым боком о её голую щиколотку.

Полная мисочка молока стояла у батареи, отражая в себе желтоватый свет лампы. Мария Степановна замерла, глядя на неё. Внезапно, будто время споткнулось.

«Пей, Ми-ми… вкусное молочко…»

Голос её собственный, но молодой, звонкий, из той жизни, где были плита с голубыми цветочками, дочь в малиновом платьице, упирающаяся в стул и кривляющаяся над тарелкой с манной кашей.

— Вот тебе и раз… — прошептала старуха, отряхиваясь от воспоминаний.

Стрелки ходиков бесшумно слились в вертикальную линию. Полночь.

— Ми-ми, когда это ж мы с тобой спать ложиться-то будем?

Котёнок пристально поднял на неё глаза. И вдруг...

В голове у Марии Степановны зазвучал тоненький голосок:

«А может… и вовсе не будем?»

Старуха заморгала. Не испугалась. Не удивилась даже. Просто вздохнула, будто ждала этого всю жизнь.

— Вот так если дальше пойдёт, меня не то что в пансионат, в психушку запрут… — вслух продолжила она разговор, словно это было естественно. — Сама с собой говорю…

— Мария, ну что ты? Ты никогда глупой не была… — снова раздался настойчивый голос Ми-ми, которая прижалась к её груди, ласково-ласково, и заурчала. Громко. Так громко, что заглушило тиканье часов и даже стук собственного сердца.

Мария Степановна прикрыла дверь в спальню, будто боясь, что кто-то подслушает.

— Что ж, Ми-ми… Если ты умеешь говорить — это будет наша с тобой тайна. Я ещё с ума не выжила, чтоб кому-то об этом рассказывать…

Она потушила свет, оставив только тусклый блик от уличного фонаря на потолке. Тень от шкафа в углу колыхнулась, будто живая.

— А на деле… так это же хорошо! — старуха рассмеялась тихо, по-девичьи, и плюхнулась на кровать. Пружины взвизгнули. — Есть хоть кому о своём детстве да юности рассказать. Ты же меня выслушаешь, голубушка? Правда?

Кошка прыгнула на одеяло, свернулась тёплым калачиком у её плеча.

Ну конечно, Мариша, — эти слова ласковой волной раздались в голове, но теперь уже чётко, без сомнений. Голосок был не кошачий — лёгкий, как пух, с отзвуком чего-то давно забытого.

Мария Степановна не испугалась. Наоборот, укрылась одеялом до подбородка, будто готовясь к самому важному разговору в жизни.

— Ну вот и чудненько… — прошептала она, гладя Ми-ми между ушей. — Залезай под одеяло — я тебе про своё тяжёлое, довоенное детство расскажу. Про то, как мать нашу в 37-м забрали… Как я с братишкой по чужим углам ночевала…

Ми-ми закрыла глаза, прижалась к её шее.

Рассказывай, — прозвучало в голове. Я никуда не уйду.

И тогда старуха заговорила. Сначала робко, потом всё увереннее. О голоде. О страхе. О первом поцелуе за сараем в 44-м. О Петре, который вернулся с войны без ноги, но с охапкой полевых цветов.

А за окном полночь давно перешагнула во тьму, но им было не до сна.

К обеду неожиданно приехала Аннушка. В голове мелькнуло:

— Надо всё-таки с мамой поговорить… Нельзя ей так перерабатываться, да ещё и кошку какую-то завела…

Она специально взяла выходной.

— Эх, мама-мама… — вздохнула она, открывая дверь.

В квартире стояла непривычная тишина. Слишком тихая, неестественная тишина.

Она прошла на кухню. Где-то под рёбрами заскребли кошки, живот предательски заныл.

Дверь в спальню была приоткрыта.

— Мама? — осторожно позвала она, заходя.

Мария Степановна лежала на кровати. На её лице застыла улыбка.

— Мамочка… — голос дочери задрожал.

Слёзы хлынули градом.

— Как же так… — прошептала она, озираясь по сторонам.

Нигде не было видно кошки. Лишь в туалете стоял чистый лоток, а в холодильнике — два пакета молока.

— Ну, дай бог с ней… — дочь сжала холодные руки матери.

В голове пронеслось:

— Нужно было вчера приехать…

И вдруг ясно, словно наяву, она услышала:

— А ты не печалься, доченька… Всё хорошо. Ми-ми со мной рядом.

Дочь вздрогнула и резко подняла голову. Перед ней лежало безжизненное лицо матери. — Неужели я схожу с ума? — прошептала она…