Мицельбургский гамбит

- Дядя клоун, а покажи мартышку!

- Нет, олифанта!

- Нет, пингвина!

Накинулась на меня стайка дворовых ребятишек.

- А ну-ка кыш, п-п-паршивцы! - скорчил я им обезьянью рожу.

Они тут же со смехом растворились в пёстрой толпе. А людей всё прибывало и прибывало. Ждали нового генерал-губернатора. Нам-то простым смертным в театры ходить не положено. А их высокоблагородие тут желанный гость. Даром, что случайно возвращается с войскового смотра раньше времени. И ложа у них самая почётная, и икорка паюсная стерляжья с шампанским в антрактах. А мы, эх-ма, стоим во, мёрзнем. Да и подавать стали всяко меньше, люд простой не богатеет.

- Братец, а жонглировать ты случайно не мастак? - обратился ко мне какой-то господин. Видный такой, а взгляд у него цепкий, точно с когтями. Протянул мне целковый. А то как же, за целковый я не то что пожонглирую, спляшу ещё лебедя в сморчковой чаще. И совсем не случайно, а очень даже намеренно.

- Ваше б-благородие, всенеп-пременно, - ответил я и потянулся за булавами.

Глядь, а мешок-то проворонил. Решил уж за ребятишками теми бежать, как окликнул меня господин с глазом когтистым.

- Ты, братец, случайно не обронил? - и мешок мой протягивает.

- Б-благодарю, п-п-покорнейше - ответил я.

Достал булавы, начинаю дело своё жонглёрское. А он оглядывается по сторонам, будто кого-то ищет. Да говорит неловко.

- Э, братец, неувязка вышла. Племянники запропостились, не иначе с детворой в фунгусовом сквере с горки катаются. Ты ребятишек не видал случайно?

- Видал, как же, - отвечаю я, а сам булавы подкидываю. - Верно говорите, в сквер и п-побежали.

А он кивнул, да ещё пару целковых мне в мешок закинул.

- Ты, братец, жонглируй. Вдруг разминусь случайно с ними. А я к горке схожу, и сразу назад.

- П-п-по рукам, - говорю.

Исчез он в тенях фунгусов гигантских, а я знай себе, жонглирую. Да на мешок поглядываю.

И тут начала толпа бурлить, сновать туда-сюда все принялись. И возгласы по толпе покатились «губернатор-губернатор». Ну я и подвинулся, чтоб хоть глазком увидать, каков наш новый генерал-губернатор. А там уж подскочили хроникёры с фотографическми аппаратами, со вспышками-фейерверками. А жандармы их теснят. И гвалт такой стоит, что на базаре сельском. И тут то ли сам я споткнулся случайно, то ли ножку подставил кто. Но уронил булавы. Да одна из них случайно так отскочила, что полетела прямиком к генерал-губернатору. В этот же миг вспышка яркая, точно молния озарила, ослепила, да селитрой и порохом завоняло жутко. И раздались сухие щелчки выстрелов. Народ ополоумел, все метаться начали, визжать. А я мигом целковые из мешка в карман сгрёб, да булавы спрятал, чтоб ничего случайно не потерялось. Но тут повалили меня, тумаков отвесили, так что круги перед глазами цветные пошли. Да револьвер ткнули под рёбра. Страшно стало, что выстрелят случайно.

- Не дёргайся, - сказал какой-то красивый голос, и добавил уже не мне. - В экипаж его.

Меня куда-то тащили, а потом усадили. Когда круги перед глазами разошлись, увидал я франта какого-то и знакомца своего со взглядом цепким. Выглядел он будто озадаченным с синяком под глазом и разбитым носом. Кровь залила всю его сорочку, как бы случайно оставив белое пятно размером с гривенник на груди.

- Итак, сударь, вы провалились, - начал франт. - Ваш замысел разгадан, и вы задержаны. Рассказывайте, кто ещё в вашей организации. Обещаю, что к вам будет снисхождение за это.

- Пандорин, ха-ха, - усмехнулся окровавленный. - Моих помощников сам ищи. Но губернатору я ловко колено прострелил.

- Вот не пойму, зачем вы упорствуете, Каляев. Дело проиграно. Революция ваша побеждена. Губернатор Мицельбурга жив, это раз. Вы пойманы, это два. Скоро мы найдём ваших сообщников, и разгромим ячейку, это три.

- Зачем я упорствую? Затем, что я - восьмой ребёнок простой крестьянской семьи. Я единственный выжил из всех моих братьев и сестёр и то, случайно. Они все умерли от инфекций и голода. И потому умерли, что эти твои господа-помещики выжимают нашего брата до корки, так, что крестьянину и крошки не остаётся. А фельдшер один на полгубернии, - в голосе его звучал металл. - И с чего ты взял, что победил, Пандорин?

Говорил Каляев, а сам брыкался под скамьёю, на которой мы сидели. Там же был и мешок мой с булавами. И только смекнул я, что к чему, как раздался взрыв, в нос ударил знакомый запах селитры, а глаза ослепли. Выстрелы, шум, грохот. Потом меня куда-то вели, а Каляев всё повторял, «прости, паяц, нужно глянуть». Когда зрение вернулось, я понял, что нахожусь на смотровой площадке Акакиевского собора.

Оказалось, я аккурат прикрываю Каляева, в которого метил Пандорин из револьвера. А перед нами, точно на огромной ладони раскинулся Мицельбург. Весь в праздничных огнях, нарядный, что рождественский фонарик.

- Пандорин, как тебе вид?

- Какой вид?

- Этот, вид мицельбургского гамбита, - и Каляев рассмеялся.

Тут же, точно дивные шляпки родотуса, раскрывались над гордом снопы искр, отдалённо гремел гром взрывов.

Каляев ещё раз кашлянул и медленно сполз на пол. Довольная улыбка застыла на его губах.