Миф

Если я могу сжечь себя,

почему до сих пор этого не сделал?

Часть I. Пробуждение

Мне снился кошмар. Страшный и бесконечный сон – он в мельчайших подробностях отложился в моей памяти. Как будто это всё произошло на самом деле. Никогда я так не запоминал сны. Какими бы они ни были, я забывал их почти сразу, как открывал глаза. Однако тот кошмар стал исключением.

Я бежал по лабиринту…

Вечные коридоры, глухие стены, под ногами земля, покрытая скользкой травой, красно-оранжевый закатный свет над головой. Высокие стены были собраны из терновых ветвей. Возможно, весь лабиринт представлял собой один большой терновый куст, разросшийся до аномальных размеров.

Я бежал по лабиринту, словно крыса - по трубам. Каждый коридор обрывался глухой терновой стеной. Почему-то во сне я не боялся пораниться о колючие ветки и на всех скоростях врезался в каждую стену. Ветви обхватывали моё тело и прямо выталкивали наружу. Так я оказывался в следующем коридоре и продолжал бежать. При этом я чувствовал – так обычно бывает во сне, - что какая-то необъяснимая сила препятствует моему движению. Она прямо упиралась в меня, сковывала мои ноги. Казалось, я пытался бежать и лежать в кровати одновременно.

Но всё было по-настоящему. Я действительно бежал…

И вдруг я снова упёрся в тупик. Ударился о стену и рухнул на землю. На этот раз ветви не пропустили меня дальше. Я поднялся на ноги, осмотрелся, однако увидел только тёрн. Тогда меня охватило отчаяние. Я начал бросаться на него, но ветви отбрасывали меня в сторону. Потом я решил попробовать забраться наверх. Мои ладони обхватывали колючие стебли, а пальцы цеплялись за листья, и я вытягивал себя над землёй, пытаясь нащупать опору для ног. И неожиданно падал вниз. Но всё равно вставал и вновь бросался на ветви.

Я был, будто загнанная крыса, которая скребёт лапками о железо и всё отчётливее слышит, как бурлит вода. Вот-вот волна накроет крысу. Она пискнет в последний раз и утонет.

Тупик – глухая прямоугольная стена возвышалась передо мной, словно грозный великан. И я бросился на неё, позабыв про хитрость Одиссея, и стал рьяно карабкаться наверх. Ладони вбивались в стебли, пальцы мяли листья, срывали их, словно фантики, как только я отрывал руку. Я забирался выше и выше. Спасался от конца. Мне казалось, что если я не удержусь и теперь, то погибну. Всё было слишком реальным, несмотря на то, что это был сон. Я спал, но впервые не был сторонним наблюдателем своего кошмара.

Чудом я перелез стену. Внизу простирался густой туман. Но я прыгнул в него, как будто в болото, и приземлился на земле, которая тут же проломилась подо мной. Я провалился в ловушку, замаскированную травой, и полетел вниз.

Я падал…

И неожиданно откуда-то сверху утробным голосом произнесли: «Проснись!»

И я проснулся.

***

Я открыл глаза и рывком сел на кровати.

- Проснись!.. – в последний раз позвал меня человек за окном. Широкий капюшон скрывал его косматую голову.

- Иона? – не поверил я. – Ты что здесь делаешь?

Он начал жестикулировать, призывая меня выйти. Ещё он что-то говорил, однако я не слышал. Закрытое окно не пропускало ни одного звука. Мне пришлось подняться, чтобы его услышать.

С большой неохотой я прошёл к окну и распахнул его.

- Привет, - поздоровался Иона и сразу перешёл к делу: – Собирайся.

- Куда? – не понял я.

- Сегодня собрание. Помнишь, я говорил, что хочу тебя кое с кем познакомить…

- Ночью? – несколько раздражённо заметил я.

Но негодования в моём голосе Иона не расслышал. Он лишь улыбнулся, сказав:

- По-другому никак. Единственный способ познакомиться – сходить на собрание, а это только ночью возможно.

Я посмотрел на Иону, потом оглядел улицу – пустынную, совсем тёмную. Взвесил все «за» и «против». Идти куда-то ночью было достаточно сомнительной затеей: делать это, мягко говоря, не рекомендовалось. За соблюдением порядка тщательно следили и предотвращали малейшие попытки людей собраться где-нибудь вместе. Нетрудно предположить, чем грозило непослушание…

- Мы быстро, - прервал тогда мои размышления Иона, подозревая, видимо, что думаю я о чём-то плохом.

Лукавая ухмылка застыла на его лице. В глазах блеснула уверенность в хорошем исходе затеи. И почему-то поглядев на него, я сразу почувствовал, что бояться действительно нечего. В большинстве случаев мрак играл на руку всем, кто решался выйти на улицу в неположенный час. Почему для нас должны были сделать исключение?..

- Ладно, - в конце концов согласился я и пошёл собираться.

***

Мы вышли на улицу. Я сразу обрадовался: было всего лишь тепло. Днём каждый житель нашего города мучился от страшной жары. Она плавила наши тела и, что ещё хуже – наши мозги. Иной раз казалось, что когда-нибудь эта жара полностью тебя расплавит. Такие мысли возникали в моей голове, когда было совсем плохо. А как только наступала ночь, солнце пряталось сначала за тёмно-синими облаками, а после – за звёздами на антрацитовом покрывале, я гнал все негативные мысли и мгновенно засыпал в предвкушении нового дня.

В тёмных балахонах, низко натянутых капюшонах мы с Ионой шли по переулкам, изредка сворачивая на большие улицы. Центральные улицы города были опасны из-за своих просторов. Почти на каждом углу нас могли встретить солдаты. Зато переулки были пусты.

Мы шли в молчании. То и дело я поглядывал на Иону, пытаясь угадать, куда он повернёт дальше. Направо или налево? Как часто бывает, жизнь давала нам два варианта на выбор. Направо, налево… Направо… налево. Если бы мы шли по большим улицам, попытки сделать любой выбор закончились бы встречей с дозорными.

- Куда мы вообще идём, Иона? – в какой-то момент тихо спросил я.

Он вдруг остановился, выставил передо мной руку. Я тоже остановился. В следующее мгновение на соседней улице громыхнули доспехи.

«Солдат», - подумал я и прижался к стене.

- Ушёл, - сказал Иона. Мы повернули налево в другой переулок.

Когда таких остановок стало больше, мы пошли медленнее. Потом, когда снова – меньше, мы перешли на бег. Он прерывался, только если за поворотом проходил очередной солдат. Очень скоро у Ионы появилась отдышка. Проблемы с лишним весом донимали его даже после того, как он вырос. Нам обоим было по 25, но нас по-прежнему мучало то, что не давало покоя ещё в детстве.

Светлая борода и тёмные волосы, некоторая скованность, но в нужный момент быстрая реакция – Иона сочетал в себе несочетаемое, чем, сколько я его помню, всегда отличался от меня и других сверстников. У него было доброе сердце, которое не позволяло ему лишний раз ударить человека. Однако давно выцветший шрам над бровью напоминал, что и ему приходилось драться.

Я помню, как мы познакомились. Он только пришёл к нам в школу и с первых же дней начал терпеть насмешки со стороны одноклассников. Спустя неделю задиры сцепились с ним во дворе, раздавая ему тычки и бросая похабные ругательства в его адрес. Я наблюдал за всем этим с другого конца двора, сидя на дереве: в детстве я любил на них забираться и следить за тем, что происходит в округе. Тогдашнему мне трудно было понять, как тот, кто был куда выше и явно сильнее, не может дать отпор трём хрупким задирам, на которых и подуть лишний раз было страшно.

Но Иона стоял на месте и терпел, пока не взорвался. В мгновение ока он побагровел - когда кто-то из задир бросил последнее обидное ругательство, - замахнулся и ударил того в челюсть. Удар вышел настолько мощным, что задира рухнул на землю и воскликнул:

- Он мне зуб выбил!

В тот же момент задира схватил лежавшую рядом палку, вскочил на ноги и ударил Иону в ответ. Дерево рассекло тому бровь. Иона согнулся пополам, и вся группа кинулась на него. Ударами исподтишка, они повалили его на землю и избивали до тех пор, пока он не потерял сознание.

Я спрыгнул с дерева и замер в оцепенении. Только пришедший через несколько минут учитель остановил драку. Больше над Ионой не издевались. После того случая его стали избегать, а малейшие разговоры с ним приравнивались к предательству. К чему привела бы дружба с ним было даже страшно представить. Я принял такой порядок и следовал ему до окончания школы.

В академии мне также было важно мнение окружающих. Однако там дело обстояло несколько проще: множеству людей было всё равно друг на друга, если у них не оказывалось общих интересов. Некоторое время я был один, пока совершенно случайно не встретил Иону. Тогда вокруг нас не было людей, чьё мнение считалось авторитетным. Мы начали общаться и поняли, что у нас много общего.

Закончив учиться, Иона отправился путешествовать, а я решил остаться в городе. Прошло года два, и он вернулся. Мы возобновили общение. Потом на одной из наших встреч Ио неожиданно признался, что вступил в секту. И, конечно, будучи хорошим другом, он захотел, чтобы я тоже проникся его увлечением.

…Мы вышли к городской стене. Вдоль неё росли высокие непроходимые кусты. За ними скрывался потайной выход из города.

Предельно осторожно мы зашли в заросли, раздвинули тугие ветки и прорвались в небольшой туннель. Согнувшись в три погибели, мы кое-как вышли наружу. Перед нами предстали высокие холмы, раздираемые петляющими дорогами. Редкие растения – кусты, деревья, какие-то цветы – украшали холмы и даже ночью – когда глаза давно привыкли к темноте – напоминали, что жизнь под палящим солнцем ужасна не для всех.

- Пригнись, - зашипел вдруг Иона и потянул меня за рукав.

Мы упали на землю и сползли в овраг, прямо когда мимо нас прошли несколько солдат. В гробовом молчании они проследовали к центральным воротам города. Только грохот их тяжёлых доспехов нарушал тишину.

- Бежим, - сказал Иона, когда патруль свернул с дороги. Мы вынырнули из оврага и побежали вперёд. По холмам, прочь от города.

Вскоре показалась небольшая пещера, по бокам которой разрослись несколько довольно крупных деревьев. Удивительно, как привыкли к жаре сосны. Растут себе и редких дождей им достаточно, чтобы вдоволь напоить корни. Лишний раз, глядя на них, я – в порыве игривого настроения – жалел, что не родился сосной.

В пещере горел костёр. Мы вошли внутрь, я осмотрелся. Человек десять – может, чуть больше – сидело на камнях, очевидно, ожидая чьего-то выхода. Каждый из них был закутан в точно такой же балахон, как у меня и Ионы. Но в самом конце пещеры – видно, специально подальше от костра - сидел человек, на котором балахона не было. Вместо этого его плечи и голову покрывал тёмный платок, из-за которого он практически сливался с тенью. Он сидел в одиночестве, спиной ко всем.

Иона показал мне на камень недалеко от выхода из пещеры. Я сел и сразу ощутил, до чего устал после бега. Всё-таки ночные пробежки были не по мне.

Ио опустился на соседний камень и представил меня некоторым последователям – так он называл сектантов.

- Вы к нам надолго? – спросил меня человек с морщинистым лицом и ярко-голубыми глазами. В его взгляде было что-то изучающее. Он как будто пытался прочитать меня и узнать, не расспрашивая, друг ли я.

- Ещё не знаю. Как пойдёт, - откровенно сказал я.

- Может, вы и останетесь, - предположил тогда старик, ещё раз окинул меня своим внимательным взглядом и отвернулся.

И в тот же миг сидевший вдали ото всех человек поднялся. Он вышел на центр пещеры, так чтобы все последователи могли его видеть, и спустил с головы платок. Костёр осветил его лицо.

- Посланник бога, - шепнул тогда мне на ухо Иона, – Иисус Христос.

Часть II. Заточение

Это был достаточно высокий молодой человек с добрыми глазами. Рубленные скулы, овальная форма лица, приукрашенная длинными волосами – описывать любого человека можно долго, да без толку. Основная особенность была в его глазах. Казалось, он смотрел на тебя и заранее за что-то прощал. Он как будто видел в тебе что-то хорошее – даже если оно было глубоко зарыто в твоей душе, о которой он говорил в тот вечер.

- Добрый вечер, друзья, - поздоровался Иисус и оглядел последователей. – Нет в мире истины, до которой нельзя добраться путём бесконечного трудолюбия и усердия. Сегодня я хотел бы поговорить о душе. В очередной раз мы затронем то главное, что отличает человека от других животных.

Надо отметить, что первоначально идея собрания казалась мне несколько странной и довольно-таки бессмысленной. Тринадцать человек (включая меня), забившиеся в небольшую пещеру, могли вызвать у стороннего наблюдателя лишь смех. Однако, когда Иисус подошёл к сути, я что-то разглядел во всём этом. И неожиданно пещера стала для меня иным миром. Я будто переместился в другую вселенную, где царил, пускай и эфемерно, свет – где главенствующие роли играли доброта и глубокое уважение друг к другу на основании лишь того факта, что все мы - люди.

- Душевная боль способна затмить собой телесные муки, - плавно перешёл к сути Иисус. – Вспомните мгновения, когда вы чувствовали себя не теми, кем хотели бы, и боль, которая раздирала тогда ваше сердце. Чувствуя ту боль, вы могли забыть обо всём на свете? На вашей душе оставляли неизгладимую рану, которая отправляла вас в лапы непонимания, а после - в бездну самокопания, как только вы более-менее приходили в себя? Я уверен, что так оно и было.

Я вспомнил случай из детства. Почему всё-таки я не вступился тогда за Иону? Может, если бы я тогда переселил себя, не было бы у него шрама над бровью? Может, легче бы ему тогда было все восемь лет, что мы провели в школе. То оцепенение, в которое меня привело издевательство над Ионой, до сих пор открывало во мне старую плохо затянувшуюся рану, когда я начинал вести себя хоть немного подобным образом. Например, когда не вступался за человека, на которого клевещут у всех на глазах, или - молчал, если учителя фальшивили.

- Не бойтесь душевной боли, друзья, - сказал тогда Иисус. – Пытайтесь выговариваться ближнему и ищите своих единомышленников, чтобы преодолевать боль становилось легче. Помните, что в одиночку можно сотворить невозможное, только когда у вас есть близкие. Взаимовыручка и доброта – вот ключевые правды, благодаря которым люди построят царство света. Скорее всего, мы с вами его уже не застанем. Но в наших силах подготовить фундамент будущего царства.

Он сделал короткую паузу, собираясь сказать ещё что-то важное. Но не успел…

В мгновение ока всё загрохотало и затрещало – как будто внутри моей головы разразилась буря. Я вскочил с камня, и тут же мне дали под дых. Что-то тяжёлое поразило моё тело и заставило каждую клетку дрогнуть. После этого удара самостоятельно мне было уже не встать. Я чуть не блеванул вчерашним ужином. Попускал слюни, словно Цербер, и притих.

Я лежал в пыли и смотрел, как солдаты в золотых шлемах заполоняют пещеру. Всё больше последователей падало на землю. Им сразу связывали руки. Мало, кто по-настоящему сопротивлялся. Разве что Ио, который сцепился с солдатом и попытался вырвать из его рук меч. Но почти сразу Ио оглушил другой солдат. Он повалился на землю. Его быстро связали.

И я помню, как схватили Иисуса. Он решил совсем не сопротивляться. Несколько солдат бросились на него, словно он был самым большим и сильным, свалили на землю и буквально втоптали в песок. Их ноги, закованные в высокие сандалии, десяток раз поднимались в воздух. Я насчитал десять ударов.

Потом Иисуса грубо подняли с земли и первым повели к выходу. Помню, как он задержал свой взгляд на одном из камней, на котором – готов поклясться – ещё недавно сидел последователь. На секунду лицо Иисуса померкло, в глазах пробежала грусть, но быстро они стали такими же, как прежде. Правда, теперь в его взгляде можно было уловить тень разочарования. Он как будто всеми силами пытался кого-то простить. Да не мог. Кто-то сильно его подвёл.

Из 13 человек солдаты схватили 12. Колонной нас вывели из пещеры и отправили к городу. Иисус шёл впереди.

***

Чёрные прутья делили пространство на три части: две тюремные камеры и длинный коридор между ними. Жёлтые, местами осыпавшиеся кирпичи устилали пол, стены и потолок казематов. Полукруглые окна, прорезанные высоко над головами заключенных, защищались крохотными решётками. Доски, подвешенные на металлических цепях, твёрдо держались вдоль стен и нисколько не прогибались под телами. Деревянные крупные вёдра стояли в углу. Пока пустые.

Одиннадцать человек толпились в одной камере. Мы с Ионой стояли у самой решётки. Я держался за прутья и время от времени стукался о них головой, когда накатывала сонливость. Прилечь было негде. Поэтому приходилось спать - или бороться с этой напастью - стоя, крепко вцепившись в решётку. Временами сон удавалось отогнать минут на тридцать. Бодрствовал я, посматривая на последователей. Казалось, сквозь сомкнутые веки они смотрели прямо на меня и вопрошали: «Что случится дальше?» Как будто я знал. В моей уставшей голове была такая же пустота и сквозил, очевидно, такой же полёт фантазии, что и у них. Я воображал различные наказания, которые, возможно, поджидали нас в будущем. В положительный исход я не верил. Хотя я попал на собрание последователей впервые. И вроде как не обязан был разделить их участь. Однако что-то переменилось во мне, как будто в происходящем я увидел какой-то смысл. Мы толком не говорили, а я уже считал каждого из последователей своим товарищем. Кроме Ионы. Он был моим другом.

…Нас заточили ночью. По моим подсчётам прошло часов шесть перед тем, как всё началось. Румяное небо только простёрлось за окном камеры, как вдруг мы услышали крик.

Мгновенно все последователи подскочили к решётке. Крик эхом пронёсся по коридору и вонзился нам в уши.

Не знаю, как издевались над Иисусом. Куда пришёлся первый удар – в голову, чтобы оглушить? Или в грудь – чтобы подавился воздухом?.. А, может быть, в спину? Да, возможно, его стегали по спине, чтобы оставлять глубокие борозды с кровью. Больше увечий! Стража хотела, чтобы он чувствовал каждый удар; чувствовал, как появляется каждая новая борозда; как плеть прожигает ему кожу, сдирая куски плоти. Кровь! Кровь! Стража думала только о ней. Кровь её возбуждала. Она приходила в экстаз и словно кончала при виде неё.

Его крик смешивался с возгласами стражи и смехом и был криком боли, страшных мучений. Больше я никогда не слышал такого крика.

- Не все готовы ждать светлого будущего! Царство света, царство света - как ты говоришь. Некоторые живут настоящим и хотят от него всё! - говорили тюремщики и заливались смехом. Они намекали на предателя последователей и смеялись над доверчивостью Иисуса.

Я услышал имя предателя: Иуда. Оно ничего мне не сказало. Я не знал ни одного человека с таким именем. Но вот Иона сильнее сжал прутья. В его глазах блеснула ярость, и он забил по решётке, пытаясь привлечь внимание стражи.

Она не откликнулась. Смех стал громче и веселее.

Иисус уже не кричал.

***

Когда всё закончилось, я утратил последние силы и рухнул на пол. Веки накрыли глаза, и я погрузился в сон.

…Я падаю на землю. Тяжело поднимаюсь и начинаю идти. Я осторожно продвигаюсь вперёд. Вокруг меня мрак. Густая, плотная темнота. Она давит меня. Мне некомфортно.

Вдруг я вижу свет. Он далеко. Крохотное жёлтое пятно, благодаря которому тьма всё же немного рассеивается. Тогда я понимаю, что оказался в пещере – бесконечной, холодной пещере. Теперь мне становится страшно. Я иду на свет.

Пятно всё растёт. Лучи растекаются по мрачным стенам. Становятся видны камни, нависшие над землёй сталактиты. Благодаря свету они уже не так устрашают.

Я выхожу наружу. Я словно растворяюсь в свете и вижу толпу. Люди стоят, обступив кого-то или что-то. Они зачарованно смотрят на землю, заслоняя всё от меня своими спинами.

Я подхожу к ним, прошу их расступиться. Они не слышат, внимательно смотрят на землю – замкнуты в себе.

Тогда я аккуратно протискиваюсь сквозь них. И тоже зачарованно начинаю смотреть на него.

Теперь я вижу лишь смутно знакомого мне человека. Он весь в синяках и крови. Кого-то мне напоминает, но из-за увечий я не могу вспомнить кого именно.

Восходящее солнце поднимается выше и начинает светить ещё ярче. Все поднимают к небу глаза, а я по-прежнему продолжаю смотреть на человека. И я не могу спросить, как зовут его. Я не могу узнать его имя и попытаться вспомнить, кто он. Вернее - кем он был.

Мне кажется, этот человек давно мёртв.

***

С лязгом распахнули клетку. Я проснулся.

- Всем встать! – скомандовал солдат. Позади него стояло десять человек. Все они были в золотых касках, серебряных кольчугах и красных птеру́гах.

Последователей стали выводить наружу. Каждого заключённого вёл свой солдат. Так получилось, что мы с Ионой оказались последними, кто должен был выйти на волю.

Я взглянул на Иону. Он сосредоточенно смотрел на солдата, лицо которого уродовали длинный шрам и пустая глазница. И, когда пришла наша очередь выходить, Иона неожиданно бросился на солдата.

Солдат ударил Иону в живот и швырнул в стену. Иона упал на колени. Его вырвало прямо на сандалии солдата. Единственный глаз того сузился, он оскалился и подъёмом ноги дал Ионе в лицо. Тот взлетел над полом и рухнул на спину.

Я тут же вскочил и уже кинулся на солдата, как вдруг в камеру влетел другой стражник. Он выхватил меч и приставил остриё к моему горлу. Я замер. Насмехаясь, стражник покачал передо мной пальцем и подступил ближе.

- Встать! – скомандовал одноглазый солдат и подошёл к Ионе. – Встать!

Иона тяжело оторвал от земли голову и уронил её снова. Тогда солдат схватил его за шиворот и выволок в коридор. Отшвырнул к соседней клетке и повторил:

- Встать!

Иона покосился на него и тяжело поднялся. Всё его лицо покрывала кровь; нос, губы распухли. Иона сплюнул на землю. Вдруг его снова вырвало. На этот раз – кровью.

Подсознательно я уже представлял, что случится дальше. Поэтому бросился к выходу, как вдруг один из стражников захлопнул решётку прямо перед моим носом. Щёлкнул замок. Меня заперли.

Солдаты – их было всего двое – обступили Иону. Их лица прорезали кривые ухмылки. Иона покосился на них и плюнул в каждого.

На это солдаты рассвирепели и принялись колотить Иону. Когда тот упал, они стали бить его ногами. Ио заслонил голову руками, свернулся калачиком и зажмурил глаза, терпя боль. Она усилилась и стала совсем невыносимой, когда в коридор вернулись ещё двое солдат – те уже вывели всех последователей наружу. Они тоже стали его избивать. Но даже тогда Иона не кричал.

Удары крушили ему лицо. Отбивали внутренние органы. Ломали кости. Его тело превращалось в красное месиво. Плоть и кровь стали пробиваться сквозь кожу. Кожа рвалась, словно была одеждой. Расходилась на нити. Вновь у стражи появился повод посмеяться. Громче всех хохотал одноглазый солдат.

Они били его. Всё тяжелее становились для него их удары. Не было ни одного места на его теле, на котором бы не побывала нога солдата. После некоторых ударов – когда они били его в грудь или в живот – его горло раздирал кашель. Но кашель тут же глушили новые удары. И смех…

А я смотрел, как избивают моего друга, и молчал. Язык онемел. На него не легло даже слога. Как тогда в детстве, я не сделал ровным счётом ничего.

Да, можно было списать всё на решётку – мол, мне не дали вырваться. Только от этого нелегче. Мне всё равно кажется, что я мог хоть как-то привлечь внимание солдат. Но не сделал даже этого. Потому что боялся оказаться на месте Ионы.

Они отступили от еле живого тела. Не человека; именно тела. Одноглазый солдат поднял Иону за волосы, выхватил клинок и перерезал ему горло.

Солдат рассмеялся.

Я промолчал.

***

Яркий свет ударил в мои глаза, и тут же я получил толчок в спину. Я споткнулся о ступени и скатился вниз. Следом с грохотом закрылись дубовые двери тюрьмы.

Чувствуя ужасную головную боль, я поднялся на ноги и огляделся. На улице толком никого не было, кроме последователей, что стояли у здания напротив тюрьмы. Широкая крыша здания бросала на них длинную тень.

Их осталось человек семь – точно вспомнить уже не получится. Они окинули меня взглядом – убедились, что со мной всё в порядке, - и перевели взгляд на двери тюрьмы. Но затем медленно начали расходиться, осознав, что Иона уже никогда не выйдет.

Я не пытался окликнуть их. Я стоял под солнцем, погружённый в свою пустоту, и ни о чём не думал. Потом медленно ноги понесли меня домой. Я даже не помню, как дошёл. Через какие улицы лежало моё возвращение? Всё резко утратило смысл.

Я поплыл по течению, сложив паруса.

А потом… потом вдруг стало…

Часть III. Сон

Я пришёл домой и сразу завалился под одеяло в надежде проспать весь день. Я хотел, чтобы день поскорее кончился. Однако так вышло, что спал я всего час, наверное. Снаружи донеслись крики, я разлепил веки и лениво перевернулся на бок. Крики не утихали. Напротив, они становились громче. Казалось, у меня под окнами стоит толпа людей и ждёт моего выхода.

Тяжело я спустил ноги с постели и покачал головой. Сильно кололо в виске. Словно кто-то поселился в моём черепе и царапал голову изнутри.

Прогнав лень, я наконец встал с кровати, прошёл к окну и отворил ставни. Прямо передо мной рассыпающимися вереницами шли люди. Одни скандировали: «Прочь!.. Прочь!..» Другие выкрикивали ругательства и толкали тех, кто скандировал «Прочь!..». Люди наваливались друг другу на спины и шли таким образом по улице. Они шли за кем-то.

Неожиданно я тронул за плечо одного из прохожих и спросил, в чём дело.

- На казнь идём. Казнь сегодня будет, - исступлённо проговорил тот и растворился в толпе.

Через мгновение последние участники шествия прошли мимо моего дома, и толпа скрылась в другой части улицы. Я быстро оделся и тоже выскочил на улицу.

- Казнь! Казнь! – услышал я.

***

Из-за качающихся из стороны в сторону спин ничего не было видно. Я плёлся в самом конце толпы, в исступлении желая увидеть того, за кем шли люди. (Хотя к тому времени я уже догадывался, кто это.) Однако любые мои попытки выглянуть из-за спин оказывались тщетны. Вскоре я наконец сдался и плёлся по улице, не пытаясь узнать, куда мы идём.

Несколько раз толпа останавливалась. Кто-то кричал, и почти сразу мы продолжали идти. Когда остановки были длиннее, некоторые из людей вскидывали руки к небу. Могло показаться, что они молились. Однако я слышал только проклятия. Они проклинали того, за кем шли. Но находились и те, кто проклинал уже их. Тогда они толкали друг друга, пока толпа не двигалась дальше.

Я увидел его лишь мельком. Когда толпа обступила его, я смог протиснуться ближе. Иисус стоял на коленях и кашлял так, что казалось, вот-вот начнёт выплёвывать свои внутренности. Бордовое лицо от запёкшейся крови, этот же оттенок в волосах; щёлочки вместо глаз. Я завороженно смотрел на него и громадный крест рядом с ним. Когда нога в золотом сапоге ударила Иисуса в живот, тот рухнул на землю, я вдруг…

Вдруг мной овладела ярость. Инстинкт взял надо мной верх, я бросился на спины людей, проклиная их за бездействие. Кому-то из них не понравилась моя реакция. Ко мне повернулся кучерявый мужик в объёмной тунике и платке на плечах. В мгновение ока его мясистое лицо посуровело, и без лишних раздумий он выбросил кулак в мою сторону. Между нами завязалась драка, которая быстро переросла в общую потасовку. Этой потасовки толпа ждала с самого начала шествия.

Помню, как мне в голову вонзился кулак, и улица поплыла перед глазами. Я с трудом устоял на ногах и, собрав тающий дух в кулак, нанёс ответный удар по своему обидчику. Моя справедливость наконец восторжествовала.

Вскоре солдаты привели толпу в чувства. Вернулся прежний порядок. Агрессия снова переключилась на человека, который тяжело ступал босыми ногами по мостовой. Теперь его окружали люди. Он терпел их суровые лица, пытаясь удержать крест. Я видел, как с каждым шагом он медленно и мучительно умирает…

Мы вышли за городские ворота. Вскоре поднялись на холм, с вершины которого я иногда наблюдал за ночным городом. Я следил, как он засыпает: как в окнах гаснут свечи; как на улицах разгораются факелы; как заступает ночной караул. Стоя на вершине, я чувствовал себя всесильным наблюдателем – неизвестным богом, который спустился к своим творениям, чтобы проследить за тем, как они засыпают. Жаль, что быть и казаться соприкасаются не так, как хотелось бы. Обычно эти два состояния бьются лбами, оставляя человеку выбор: принять или не принять действительность. Принять себя таким, какой я есть, или примерить маску. Но может ли маска стать новым лицом?

…Последние несколько шагов до вершины я преодолел с большим трудом. После удара, встретившего меня каких-то полчаса назад, остались несколько ссадин и царапина на лбу, из которой текла кровь. То и дело она заливала мне глаза, отчего подъём казался ещё более мучительным. Какого было подниматься Иисусу, лицо которого полностью скрывала кровь, я представить себе не мог. Его руки были заняты тяжёлым крестом, и он не мог вытереть кровь.

Что произошло дальше, по-прежнему будоражит мой ум и заставляет вскакивать по ночам, хвататься за грудь, задыхаться от боли. Но я должен рассказать всё.

***

На вершине холма нас ждали солдаты с двумя заключёнными. Их кресты были воткнуты в землю. Чёрные вороны гордо восседали на них.

Третий крест появился между ними. Из последних сил Иисус вонзил его в землю и упал на колени. Он обхватил столб и прижался к нему головой. Остался последний рывок.

Я стоял во втором ряду и всё отчётливо видел. Кресты намекали на жестокое, но неизбежное будущее. Кресты были проводниками в это будущее.

Солдаты грубо оторвали Иисуса от креста, сорвали с него изодранную накидку и ударили несколько раз по спине обратными сторонами копий. Он повалился на землю, вжался в камни. Они ударили его ещё.

Потом они сбросили крест, который Иисус с таким трудом поставил. Они подняли его с земли, уложили на крест и расправили ему руки, положив их на горизонтальную перекладину. Иисус повёл головой в их сторону и закрыл глаза. Следом за этим один из солдат поднял молоток. Другой вонзил в руку Иисуса гвоздь. А третий и четвёртый сильнее прижали его к кресту. Молоток упал на гвоздь. Остриё ещё глубже вошло в руку и вжалось в дерево. Крик чуть не пробил мои барабанные перепонки. На пару мгновений я даже оглох. Потом гвозди ещё трижды вонзались в его тело.

Тем же образом гвозди вонзились в тела двух заключённых. После этого кресты подняли с земли. Узники возвысились над нами, как ангелы. В мгновение ока небо заслонили толстые тучи, оставив лишь узкий проход для единственного луча солнца. Он падал прямо на них, озаряя своим светом и делая их ещё больше похожими на ангелов. Но потом луч постепенно начал сужаться и озарять только центральный крест. Казалось, с неба упала звезда. Она гасла.

Я стоял на месте. Глаза завороженно смотрели на Иисуса. Если бы в тот момент я ослеп или бы мне отрезали ноги, было бы легче. С каждой уходящей минутой. Нет, с каждой пролетающей мимо секундой я говорил себе: «Сейчас… Сейчас я брошусь к кресту и спасу его!..»

Но наступала следующая секунда, затем приходила новая минута, а я всё так же стоял на месте. Несмотря на желание убить всех, кто истязал его, я не мог сдвинуться с места. Я не мог вырваться из толпы и всё больше тонул в своём внутреннем страхе. Я не смел его пересилить. Хотя очень этого хотел. Опять я упёрся в глухую стену лабиринта своих страхов. Как крыса, я царапал её коготками, не предпринимая никаких действий.

Но потом я вдруг сделал шаг… Я устал от всего и захотел вырваться из невидимой клетки!..

Я бы пошёл дальше и сделал задуманное. Я убил бы всех или тоже лёг на крест – в тот момент это было неважно. Я почувствовал в себе силы. Я мог попытаться…

Но неожиданно что-то сковало мне мозг и наслало спазмы во все мышцы.

«Стой…» - прошептало что-то.

«Оно того не стоит».

«Будет только хуже. Ты не получишь то, чего ждёшь»…

Не знаю, был ли это голос разума или слабости, но больше я не сдвинулся с места. Да и того первого шага – я теперь вспоминаю – на самом деле не было. Появился порыв – шагнуть вперёд, - а воображение сотворило образ, как я перехожу от мыслей к действию. Получается, я только представил себе, как приступаю к чему-то бо́льшему. В своих фантазиях я всегда был самым решительным.

Когда пропал последний луч солнца, страх навсегда заразил мою душу. Я стал прокажённым с язвами под кожей. Навсегда. Я оказался абсолютно здоровым человеком снаружи, но мёртвым внутри.

Я по-настоящему погиб, когда тучи окончательно скрыли небо, солдат поднял копьё и вонзил его в Иисуса.

В тот момент всё для меня окончательно утратило смысл. Тогда я лишился души и обрёк себя на вечные скитания в мёртвом теле.

Позже была гроза. Дождь яростно бил по крестам и хлестал лежащие перед ними тела. Я бежал по склону холма, спотыкался о камни, падал, сдирал кожу, но вставал и снова продолжал бежать. Я как будто пытался убежать от себя.

***

Следующий вечер я провёл в таверне. Кувшин и стакан с вином стали моими мирными собеседниками, которым я изливал свои мысли, не произнося слов.

Сначала Иона, потом Иисус. Два человека страдали на моих глазах, а я ничего не сделал. Я словно заковал себя в невидимую клетку под названием слабость, в которой мне было комфортнее. Изменить себя значило выйти из зоны комфорта. Поэтому я выбирал статичность. Поэтому я выбирал молчание.

Поэтому я принял наконец свою слабость, стоя тогда на вершине холма.

Я думал об этом долго. Думал об этом постоянно. Много говорил.

Долгое время мне казалось, что я борюсь со своей слабостью. Но победить её окончательно я всё же не мог. Видно, характер у меня чересчур мягкий для того, чтобы проявлять даже в необходимый момент силу. Такой я настоящий, и против этого мне не пойти. Мне не взрастить другого «я», который изменил бы мою жизнь. Единственный выход – покончить с собой или обезуметь. На первое я никогда не пойду, потому что слишком люблю своё тело. А, чтобы пережить второе, как ни парадоксально, я должен подтолкнуть свой разум к гибели и перестать отдавать себе отчёт в том, что происходит. Для этого мне нужно закрыться от всех – как внутренне, так и внешне. Но инстинкт, поддаваясь которому, я ищу новые связи и лишний повод завести разговор, берёт власть надо мной так же успешно, как моя слабость…

Допив вино, я наконец поднялся из-за стола и направился к выходу из таверны, оставив пару серебряных монет. Ночь приняла меня, как своего сына, – приятно согрела своим теплом и свежестью, которой так не доставало днём.

Я гулял по спящему городу, по своим любимым местам, желая раствориться в каждом из них. В какой-то момент мне показалось, что кто-то следует за мной, я даже остановился. Огляделся, но сзади никого не было. Только пустая улица, согретая факелами и моим присутствием. Тогда я пошёл дальше, по-прежнему желая раствориться в городе. И даже когда я возвращался домой, меня не оставляло это желание. Я полюбил ночь, потому что только в ней теперь я видел хоть какой-то для себя смысл. Под её покровом я был один, но в то же время не чувствовал себя одиноким. Вокруг меня редко появлялись люди. Я шёл уверенно, не думая о любопытных взглядах… Уверенность. Вот что рушит слабость, и вот что было у меня ночью и оставляло меня днём.

Уверенность в себе. Уверенность в своих силах.

А когда ночных прогулок стало больше, я начал представлять, что рядом со мной идёт Иона. Мы молча шли с ним по улицам и размышляли о своём. Или ни о чём не размышляли, просто шли.

Иногда воображение разыгрывалось настолько, что мне казалось, будто к нам присоединяется Иисус. Тогда он начинал тихо о чём-то говорить, и вскоре разговор подхватывал Ио.

Я плохо их слушал. Помню только, что в их речи часто звучало слово «миф». Считали ли они наш мир настоящим или тот, в который верили? Одно из двух было для них мифом. Не знаю, определились ли они что именно.

Для меня же мифом стали они. Я в них верил, хотя порой и пытался забыть их, как миф, как неудачный сон. Наверное, из-за своей веры с каждой новой встречей я вдруг начинал считать их живее. Умирал ли при этом я сам?..

Но было легче.

Определённо легче.

Легче…

А потом мне снова начал сниться тот сон. Он снится мне до сих пор, и, написав всё это, я впервые понял его смысл.

Мне снится тот кошмар. Я бегу по лабиринту, пока не проваливаюсь сквозь землю и не оказываюсь в тёмной пещере. Впереди брезжит свет, я иду на него и вскоре покидаю пещеру. Я оказываюсь под оранжевым небом и продолжаю идти – туда, где стоят люди. Я подхожу к ним, протискиваюсь сквозь них. Я смотрю на окровавленного человека и неожиданно понимаю, на кого он похож.

Он – это я. Только избитый, израненный, брошенный под солнцем. Внезапно ко мне поворачиваются люди. Они скалят зубы, глаза их наливаются кровью. Оранжевое небо багровеет. Становится темнее. Люди начинают громко смеяться, безумно глядя на меня. Вдруг человек на земле тоже заливается смехом. Судорожно он хватается за живот и давится смехом. Стучит ногами о землю. В тот же момент люди пускаются в пляс.

Смех становится громче.

Я хватаюсь за голову не в силах больше слышать это безумие. Оно прямо разъедает меня, пока я…

Но вдруг из меня тоже вырывается смех. Такой чистый, добрый, звонкий смех.

И вот я танцую вместе со всеми.

Конец