Мифы Севера

В этот день мела пурга такая, что даже адонесские волки, славящиеся своим острым зрением и чутким слухом, теряли соплеменников, пробираясь через снега Высокого Леса, и выли, чтобы найти родных. След, даже медвежий, терялся за каких-то пару минут, и даже самому опытному следопыту было не определить, что здесь прошел хищник. Старожилы про такую метель говорили: это Скади дует на раны мужа, которые до сих пор саднят после старых битв.

Йоннесвек открыл глаза. Поджатые ноги затекли, руки, сложенные в треугольник, занемели. Он встал, не утруждаясь тем, чтобы стряхнуть с одежд нанесенные ветром горки ледяной пыли. Йоннесвек видел сквозь вьюгу. Видел внизу, в долине, горсть черных точек, медленно прорывающихся сквозь пелену снега, засыпавшего дно долины больше чем на метр. Точки шли неразумно: самые мелкие впереди, утопая в снегу, самая большая, выше прочих в три раза, сзади. Йоннесвек прищурился, затаил дыхание, подошел ближе к краю скалы. Большая точка застыла. Голова ее повернулась. Йоннесвек замер. Белые снопы на шапке и плечах зашуршали, противясь новым порывам ветра. Большая точка продолжила путь.

Когда он спустился в долину, следы ног путешественников уже замело, но не замело траншею, которую оставила вся процессия. Йоннесвек знал, что те, кого он преследовал, не заботятся о безопасности, не боятся, что их кто-то выследит. Скорее всего, они даже будут этому рады. И сам он не боялся возможных преследователей. Ведь он видел сквозь вьюгу, а остальные - нет.

Вход в пещеру, куда уводил глубокий, словно от потомка Ёрмунганда, след, оказался столь неказистым, что Йоннесвек невольно поморщился. Пожалуй, не веди сюда эта рытвина, которую было видно даже с гребня скал, он бы этого входа и не заметил. Внутри, в узкой кишке, служащей прихожей, было темно: гораздо темней, чем снаружи, но недостаточно, чтобы Йоннесвек мог чего-то не разобрать; дальше, где своды пещеры круто уходили вверх, брезжил свет неровного пламени, стойко противящегося хриплым порывам, задуваемым сюда из долины.

— Так вот, чье сердцебиение я услышал, — прокатился по пещере низкий утробный голос, грозный и вкрадчивый одновременно, когда Йоннесвек вышел под свет огней. Напротив, в другом конце пещеры, на высеченном или, скорее, выдолбленном в скале троне сидел тролль. У него была пепельно-лиловая кожа, грубая и с жиром под ней, особенно богато скопившемся в области голого, по-животному вываленного брюха. Однако при движениях тролля под кожей проступали мускулы, с жилами каждая с большой палец матерого викинга. Или с два пальца Йоннесвека.

— Молчишь, — ухмыльнулся тролль, — Йоннесвек Молот Чудовищ, Йонни Счастливчик, Йонни Выживший, — железно чеканил слова тролль, проговаривая и смакуя каждую букву, — что там еще?

— Мне безразличны эти имена, — тихо ответил Йоннесвек, — что с женщинами?

— Ты же сам видишь, — обвел рукой правую часть пещеры тролль, — ждут. У них места в первом ряду.

Йоннесвек посмотрел на железные клетки, в которых перевозили медведей и других крупных хищников, на испуганных, замотанных в тряпье женщин и молодых девушек, жмущихся друг к другу от страха и невыносимого холода. Йоннесвек сжал и разжал кулаки, убеждаясь, что кровь прекрасно бежит по пальцам. Эта картина напомнила ему, что и он когда-то мог мерзнуть. Он быстро стянул с себя рубахи и накидку с плащом из волка, и швырнул в одну из клеток. Женщины тут же прильнули к одеждам, деля их поровну между собой. Единственный бывший с ними мужчина — тощий старик с жидкой, пожелтевшей от табака бороденкой, героически отказался от положенного ему куска, плотнее кутаясь в свои обноски, насквозь промокшие после рытья снега.

— Здесь не все, — сказал Йоннесвек.

— Не все, — рыгнул тролль и выковырял что-то из зубов, подцепил ногтем и швырнул под ноги Йоннесвеку. Это был кусок амулета в виде копья Одина, выструганный из черной ольхи, с продетым сквозь древко обрывком витой ниточки, потемневшей от крови, — но ты медленно шел.

Йоннесвек сделал шаг навстречу чудовищу, переступив амулет.

— Знаешь, что меня в этом всем забавляет? — безмятежно проговорил тролль, сменив позу и сев еще вальяжней, закинув ногу на ногу. — Народец упорно зовет тебя отважным охотником на чудовищ. Людишки тебя прямо-таки боготворят. Но я-то слышу, как бьется твое сердце. Понимаешь, по грохоту сердца о человеке можно сказать порой даже больше, чем он знает про себя сам. Меня не проведешь. Ты переступил этот жалкий амулетик, чей-то подарок на свадьбу, и твое черное сердце не ускорило ход ни на йоту. Йонни, — тролль развел руки в примирительном жесте, — ты ведь такой же, как мы — вёльвы, тролли и драугры! Может, зароем топор войны, и вместе продолжим грабить людишек? Тех птичек, что тебе приглянутся, я и пальцем не трону, клянусь! Вон, посмотри вон на ту, как тебе? Эх, да я бы и сам, только, понимаш, мелковата. Я ж как только ее топтать начну — разорву сразу. С ними впору только тебе, да сыновьям моим веселиться.

— Кстати, а где они? — спросил Йоннесвек.

Тролль осклабился, обнажив частокол острых кривых зубов.

— Человек, а дерзок, аки демон! — воскликнул тролль, ударил по пародии на подлокотники и встал. Монстр был о пяти метров в высоту, запястье его было толщиной с бедро Йоннесвека. — Нравятся мне такие, жаль будет убивать. Хоть и с дерзостью аса, но ты лишь простой смертный. Как ты собираешься победить меня, а?

Йоннесвек достал из кармана штанов горсть ярко-лиловых грибов.

— А-а, — сначала сладострастно, затем уже злобно, меняясь в лице, прорычал тролль, однако, все же, не посмев подойти еще ближе, — это, значит, твой козырь? Вот так ты победил Дауменда Большого, Сизрада Скрытного, Бивилью… — на последнем имени голос тролля прервался, и раскат его баса застыл где-то в сводах пещеры, — Лютую… их погубила горстка прокля́тых поганок?

— Я не знаю этих имен, — спокойно сказал Йоннесвек, сжимая грибы и чувствуя, как по руке побежал дымящийся сок, горячий, словно недра земли, — для меня это просто тролли и вёльва. Просто угроза, которую нужно было устранить. Куски мяса, такие же, как мы для тебя.

— Ах, куски мяса? Я покажу тебе куски мяса! — взревел тролль, мотнув руками и расправив плечи, так что Йоннесвек ощутил порыв воздуха, — сыновья! Не вмешивайтесь. Я лично оборву жизнь этого наглеца.

Йоннесвек прижал ко рту ладонь, шипящую от раскаленного сока, и пищевод прожгла молния. Пещеру заволокло кровавым туманом.

Он не очнулся разом, как это бывает при пробуждении после крепкого сна, скорее очнулся от глубокой задумчивости, как это бывает, когда засмотришься на что-то красивое или величественное, а потом не можешь вспомнить, что делал последние пару секунд. Йоннесвек стоял в проеме меж прутьев клетки, широко расставив руки. Ближайшие к нему прутья вырвало с корнем, а соседние погнуло, словно они были из теста. В ладонях его, которые все еще немного жгло от грибного сока, таким образом терзалось сразу по три прута. В месте, где он их сжимал, они приобрели рельеф его пальцев. Пахло мочой. Кровавая дрема все еще застилала взор, и ему пришлось несколько раз моргнуть, чтобы увидеть: женщины жались в угол, сотрясаясь от рыданий, и удерживали перед собой самую молодую, прикрывшись ею, словно щитом. Девчушка лет пятнадцати с волосами и ресницами цвета молодой ржи, казалось, была не в себе: взгляд ее не мог сосредоточиться, а губы играли, то застывая в улыбке, то срываясь в гримасу отчаяния. Под ее задом медленно растекалась желтая лужица, чадящая паром на холоде тролльей пещеры. Йоннесвек точно помнил — когда тролль указывал на нее, взгляд ее был вполне осмысленным.

— Меня! Меня! Меня! — донеслось откуда-то издалека. Йоннесвек тряхнул головой, и звук стал отчетливей. Шагнул назад, соскочил с поддона клетки и на что-то наступил, раздавив.

— Мой глаз! — утробно прохрипел тролль.

Йоннесвек обернулся.

В лежавшей на полу куче мяса сложно было узнать хозяина этих каменных хором, голыми руками выдолбившего свой престол. Лицо залито кровью и перекошено, словно не хватало куска, выбит глаз и свернута челюсть. Одной ноги не хватало, руки безвольно прилипли к телу, так что лежал он на боку, из другой ноги торчала берцовая кость. Рядом, в разных позах и в разном соотношении уцелевших частей к утраченным, лежали трупы троллей поменьше.

— Меня, прошу, меня! — продолжал орать незнакомый Йоннесвеку голос. Йоннесвек присмотрелся — губы тролля больше не двигались. Пар, еще недавно густо шедший у него изо рта, уступил место струйке черной крови. Кричал, определенно, не он.

— Да заткнись ты, старый маразматик! — сказал еще кто-то. Голос явно не человеческий, но не такой грубый, как у тролля. Одна из куч, окружавших массивную фигуру владыки пещеры, двинулась. Йоннесвек еще раз моргнул и смог различить молодого тролля, сидевшего на идеальном продольном шпагате. Под ним растекалась лужа крови, едва видной на фоне темного камня пещеры. — Заткнись, видишь же, что он пришел в себя!

Йоннесвек повернулся к женщинам, которые теперь могли выйти.

— Вы теперь свободны. Где-то в пещере должна быть кладовая, там наверняка полно звериных шкур.

Ни одна из женщин не двинулась. С соседних клеток тоже ни шороха.

— Почему вы не выходите?

— А то ты не знаешь, — усмехнулся молодой тролль. Спустя несколько долгих секунд, осознав, что Йоннесвек правда не знает, тролль перестал улыбаться и осторожно спросил, — ты что, не помнишь и… не видишь?

Йоннесвек и правда до сих пор различал объекты дальше вытянутой руки только если хорошо присмотреться.

— Эх, ну почему не я, — простонал старик, отходя от прутьев, которые пытался расшатать, и падая на пол клетки.

— Ты ничего не помнишь… — завороженно проговорил тролль, — а мы с отцом все бились: ну зачем бы Дауменду или тем боле Бивильи вырезать целые деревни в битве с тобой, а все это время их вырезал ты!

Неровно ступая, впервые за долгое время чувствуя, как стучит о грудь сердце, Йоннесвек подошел ближе к клеткам, и женщины вдруг завыли. Он взглянул на две соседние клетки, которые были ближе к троллям. В одной прутья раздвинуты, в другой просто вырваны, внутри кровавое месиво из костей, плоти и тряпок.

— Ну почему же не я, почему не я… — бормотал старик себе под нос. Стоявшие рядом женщины смотрели на безумного соседа с неприкрытой ненавистью, но боялись что-либо предпринять.

Йоннесвек посмотрел на свои руки — алый сок грибов перемешан с темно-красной кровью, уже успевшей загустеть в отвратительные тяжи. Подошел к клетке со стариком.

— Чем ты так раздосадован, старче?

— А разве не ясно?! — взвился старик, подскочив к нему, — я раздосадован тем, что ты не убил меня! Подарив такую славную смерть этим мерзопакостникам, этим отродьям, ты лишил этого дара меня, своего соплеменника! Пав в битве с тобой, воплощением бога, я бы пировал в Вальхалле с самим Одином!

— Бога? Какого бога?

— Ай! — рассерженно махнул рукой старик и снова уселся на пол, подоткнув подол рубахи под зад, — мне почем знать? Или ты думаешь, что это от вэлльских веселушек в тебе такая сила вскипает? Нет, брат. Думаю, Тюра, хотя, может, и Тора. Э-эх, какую смерть упустил… все потому что девки громче визжали!

Йоннесвек поднял вырванный прут. Крохи силы еще теплились в его руках, поэтому он разломал последние две клетки и двинулся к молодому чудовищу.

Тролль, посаженный на шпагат, конечно, насильно, а так же явно получивший пару увесистых ударов, из-за которых то и дело отплевывался кровью, смотрел на него с вызовом. Йоннесвек встал перед ним. Даже стоя он был выше монстра всего на голову.

— Давай! — рыкнул тролль, подняв руки и сжав кулаки.

— Давай… — повторил Йоннесвек и поднял прут, — опасных чудовищ надобно убивать… с такими ногами ты вряд ли когда-то сможешь нормально ходить, так что даже если вымахаешь до размеров папаши, думаю, опасности ни для кого представлять не будешь. А вот я…

И он всадил прут себе в голову.