Мика Белл. Право быть лишним.

Мика Белл. Право быть Лишним

Билл Уильямсон с довольной физиономией вдавил рукоять детонатора и в тот же миг, хрустящий зимний воздух разорвало чудовищным грохотом, от которого, заложило уши даже у охотящейся неподалеку стаи серых волков. Рельсы вспучило и скрутило в бесформенное месиво, а поезд Левита Корнуэлла, издав протяжный металлический скрежет, начал заваливаться на бок, и половина состава, сминая саму себя, тяжело рухнула в снег, взметнув в небо облако ледяной пыли. Банда Ван Дер Линде, нацепив банданы на обветренные морозом лица, подковами верных скакунов заскользила вниз по склону к искореженному составу, из брюха которого уже начали выбираться оглушенные, раненые охранники, и воздух мгновенно наполнился свинцовым шквалом.

— А вы, мистер Уильямсом не только бутылки в лагере приговаривать горазд! — прокричал Датч, с чувством хлопнув Билла по широкому плечу за секунду до того, как им обоим пришлось нырнуть под град ответных пуль, засвистевших над головами, словно разъяренные июльские шершни.

Артур и Мика, ворвались, с отработанной годами совместных разбоев слаженностью, в полуразбитый вагон, где пижонская обивка стен была изодрана шрапнелью, и, быстро обшарив пространство взглядом, Артур, убедившись, что внутри чисто, убрал револьвер в кобуру и крикнул в проем наружу, где неподалеку яростно отстреливался Хавьер:

— В вагоне мистера Корнуэлла пусто, мы начинаем обыск, будь добр, передай Датчу, чтобы не ждал нас раньше времени!

— Чего? — переспросил полуоглохший от непрекращающегося визга выстрелов мексиканец, даже не обернувшись, лишь слегка дернув обмезршим подбородком.

Артур, ругнувшись себе под нос, вышел из вагона, чтобы проорать новость прямо в его латиноамериканское ухо, решив, что так будет быстрее. Мика тем временем, хищно прищурившись и не убирая пальца со спускового крючка, обшаривал помещение, его взгляд перебегал с одного угла на другой. Вдруг, чертом из табакерки, из массивного платяного шкафа на него вереща бросился охранник с обрезом наперевес; Мика успел среагировать и выбил оружие, но эффект неожиданности сделал свое дело — громила со всей дури вложил пудовый кулак прямо в череп Мики, от чего у того в глазах пространство расцвело фейерверком, а тело сотрясла крупная дрожь. Не теряя ни секунды, охранник схватил со стола мраморную статуэтку — какого-то античного бога с лицом Левита — и принялся с животной яростью, рожденной отчаянием и жаждой выжить, наносить удар за ударом по темени и лбу озлобленного бандита, вколачивая его в пол, а затем, бросив статуэтку, снова схватил обрез и уже практически нажал на спуск, целясь покончить с Микой, но точный, хлесткий выстрел Артура, вошедший охраннику прямо в висок, заставил того содрогнуться в последней конвульсии, из-за чего ствол дернулся, и заряд картечи, предназначавшийся в грудь, с визгом прошелся по ноге Мики, превратив ее в кровавое месиво. Мика окончательно рухнул навзничь, издавая хрип, больше похожий на рык раненого зверя, и Артур, разумеется, метнулся к нему, пытаясь поднять, но в этот момент издалека, нарастая, послышался новый, еще более плотный шквал огня.

— Законники, они уже здесь, мы закольцованны, парни...— прокричал Ленни, зайцем проносясь по полю боя.

— Сваливай, Артур, давай по тапкам, я вам нахер уже не сдался! — озлобленно, превозмогая невыносимую боль, прохрипел Мика, пока Артур, стиснув зубы от натуги, пытался закинуть его тяжелое, обмякшее тело себе за плечо.

— Датч! Срочно, мистер Белл тут сейчас подохнуть изволит...— это были последние слова, которые донеслись до угасающего сознания Мики, прежде чем кромешная тьма поглотила его.

***

Несколькими месяцами ранее, еще в лагере близ Блэкуотера, который тогда еще не был разгромлен. Дядюшка сидел у общего костра, сжимая в скрюченных пальцах бутылку виски и с алкогольным маньячеством пытаясь выглотать ее до самой последней горькой капли.

— И зачем мы тебя только держим, старый, дряхлый, бесполезный ты паразит? — Мика, проходящий мимо по плечи в чужой крови и с увесистым мешком наличности в руке, разумеется, не мог отказать себе в удовольствии отпустить мразотскую колкость, категорически типичную для него. — Мы все тут корячимся до двенадцатого пота, рискуем шкурами, чтобы прокормить таких абуз, как ты. Ума не приложу, почему Датч до сих пор не вышвырнул тебя пинком под анус и не избавил нас от лишнего, воняющего всем что воняет рта? — он по-хозяйски нагнулся над стариком и, презрительно хмыкнув, носком сапога выбил бутылку из его слабых рук.

— Вам, мистер Белл, с вашим крысиным сердцем, этого никогда не понять, — хрипло, с перегаром протараторил дядюшка, не желая нарываться на конфликт, тяжело поднялся и, пошатываясь, побрел прочь, а Мика, поправляя слипшиеся от пота усы, брезгливо тянуче сплюнул ему в след.

***

Теперь, лежа на холодном камне в какой-то задрипанной пещере, Мика проснулся от резкого перепада температуры, заставившего все его израненное тело сжаться в спазме. Рядом бушевал разведенный костер, отбрасывая на стены пляшущие тени, но его тепло, казалось, не достигало окоченевших конечностей. От чудовищных травм головы все левое полушарие Мики атрофировалось: левый глаз ослеп, левая рука висела безжизненной плетью, не способная даже пошевелить пальцем, а левая нога, туго перетянутая и перемотанная, была похожа на кусок изгрызенного сырого ужина Кейна, он не чувствовал ее, да и не мог чувствовать ничего, кроме всепоглощающей, пульсирующей боли по правой части. Ему было страшно дышать от этого нового, перекошенного ощущения своего тела. Прямо перед ним стояла банка консервированной солонины и бутылек с мерзкой настойкой, но он не мог даже пошевелиться, чтобы дотянуться до них. Шок от осознания того, что он все еще жив, был сильнее любой физической муки. Он услышал шаги, и, с трудом приподняв распухшую, как гриб, голову, увидел всех: Датча, Артура, Хавьера, Ленни, Чарльза и Билла — они с опаской выглядывали из узкого каменного проема из пещеры, в бушующую снаружи метель. Датч подошел к нему, в его темных глазах, пытающихся спрятаться за густыми, статными бровями читалось что-то между сочувствием и глубокой озабоченностью.

— У нас большие проблемы, мистер Белл. Законники прочесывают весь периметр, шерстят каждый куст, благо тут, в этой дыре, нас не найдут, мы сами еле нашли этот проход. Билла всей толпой проталкивали. Но вот как долго нам придется здесь сидеть... —

— Давай на частоту, Датч, сейчас без речей, — прохрипел Мика, облизывая пересохшие губы. — Вы прихватили меня с собой на случай если кончится жратва, верно? Я же не идиот, я все понимаю, пусть и выгляжу как кусок дерьма. Так пристрели меня сейчас, ради всего святого, зачем мне лежать тут дожидаясь кончины?

Датч посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, после чего поднял с земли холодную жестяную банку и поднес ее к дрожащим, разбитым губам Мики:

— Поешь, это приказ. Ленни, быстро осмотри его. Хозии и Штрауса с нами, увы, сейчас нет, так что ставить диагноз и решать, как его латать, придется тебе, сынок.

Пока Мика, захлебываясь, жадно глотал куски холодного мяса, Ленни присел рядом и, хмурясь, провел рукой по его омертвленной левой стороне.

— Тут, как говорится, и к гадалке ходить не надо. У него от тех ударов, похоже, атрофировалась часть мозга, отвечающая за левое полушарие. Скорее всего, кроме полного паралича и постепенной деградации, его ждет только одно, если оставить без должного ухода и покоя. Смерть.

— О, я даже не представляю куда этому барану еще деградировать, он уже с рождения достиг дна, — басом вкинул Артур, закидывая на плечо карабин и кивая Чарльзу в сторону узкого лаза в стене. — Мы с Чарльзом выйдем наверх, осмотримся, может, удастся подбить какого-нибудь зазевавшегося вилорога или найти след.

— Если подвернется любое зверье — олень там, кролик, да хоть тощая белка — тащите все сюда, нам позарез нужна хоть какая-то еда, чтобы дотянуть. И, настаиваю, не попадитесь этим ищейкам на глаза, — дал наставление Датч, а сам с тяжестью опустился на землю, опершись спиной о холодную стену, и почти мгновенно задремал.

Хавьер уселся у костра, напротив скрючившегося Мики, и долго смотрел на него с каким-то нечитаемым выражением на смуглом лице, пока Мика не нарушил молчание:

— Что вы задумали, черти? Признавайтесь, я все равно уже одной ногой в могиле, так что можете не темнить.

— Ты это о чем? — не понял Хавьер, отрываясь от заточки своего метательного кортика.

— Не прикидывайся дурачком, Эскуэлла, ты же всегда был смышленым парнем. Зачем вы меня сюда притащили? Оставили бы там, у поезда, и дело с концом, меньше хлопот было бы и ушли бы быстрее. Что вы собрались со мной делать?

— Брат, да ты реально стал дегенератом, — Хавьер взял бутылку с настойкой и, не сводя с него глаз, отхлебнул пол глотка. — Я тебе больше скажу: если бы мы тебя тогда бросили, мы бы смогли уйти без груза и, возможно, уже грели бы задницы где-нибудь в безопасном месте. А так, из-за тебя, мы застряли здесь и, видимо, надолго. Это называется, баран, забота, хоть ты и не способен ее оценить. — с этими словами он протянул бутылку в единственную работающую руку Мики, и тот, с превеликим трудом, смог ее удержать и сделать жадный глоток.

— А ты бы нас оставил, Мика? — внезапно вмешался Билл из своего темного угла, где он, морщась от боли, чистил болтовую винтовку и поглаживал небольшое пулевое ранение на плече.

— Как два пальца обосрать, даже не задумался бы ни на секунду, — тут же ответил Мика и весь задрожал, принимая сидячее положение. Вид его был воистину жалок: вся морда представляла собой сплошной сине-черный отек, голова напоминала вросший в плечи пень, а изувеченное тело — потрепанную куклу, которую собака долго трепала зубами. В этот момент снаружи послышались отдаленные, но отчетливые выстрелы, и все в пещере замерли.

***

Спустя пару дней банда уже кое-как обустроилась в новом лагере в Нью-Ганновере, на живописном нагорье Подкове. Мика, сжимая в здоровой руке твердую трость и наполовину слепой, медленно плелся по лагерю, а под руку его в меру бережно держал Хавьер, помогая добраться до общего стола, где уже дымились тарелки, полные густого рагу мистера Пирсона. Мика тяжело уселся и принялся дрожащей рукой пытаться зачерпнуть ложку, но та предательски позвякивала о край тарелки.

Хавьер, не выдержав этого мучительного зрелища, тихо выдохнул:

— Послушай, давай уже я помогу, а? В этом нет ничего постыдного, ты сейчас как малое дитя, дай сюда ложку.

— Нет! Дай я уже сам, оставь меня в покое! — взорвался Мика, с трудом заталкивая ложку в рот и принимаясь пережевывать жесткий кусок говядины, пока сок стекал по его подбородку. Хавьер смотрел на него со щемящей жалостью, но старался не подавать виду перед самим Микой, чтобы тот вдруг не почувствовал себя совсем уж беспомощным ущербным инвалидом.

Артур сидел в своей палатке, склонившись над своим дневником и выводя в нем какие-то карандашные строчки, когда шатающаяся тень заслонила ему свет. Мика, опираясь на костыль, с ненавистью уставился на него единственным зрячим глазом:

— Я ненавижу тебя, Артур Морган, каждой клеткой своего гниющего тела ненавижу, — прорычал он и, потеряв равновесие, тяжело облокотился на брезент палатки, едва не порвав его. — Это ты обрек меня на такое жалкое существование, на жизнь беспомощной абузы, которая не способна даже задницу себе подтереть, хотя мог тогда, у поезда, просто дать мне умереть и избавить от этих дедовских страданий.

Артур, не закрывая дневника, отложил карандаш, поднялся и помог Мике восстановить равновесие, усадив его на стоящий рядом сундук:

— Если ты так предпочитаешь смерть, мы не можем тебе в ней отказать, и любой здесь, поверь, с большим удовольствием пустит тебе пулю в лоб. Но каким бы ты ни был законченым остолопом, мы не можем позволить себе бросить своего, пока возможно спасти своего, мы это делаем без сомнений.

— Так чего же ты ждешь? Пусти мне прямо сейчас пулю в лоб, здесь и сейчас! — Мика посмотрел на кобуру Артура с заряженным револьвером и оскалил работающую сторону рта в страшной игре под улыбку.

Артур помог Мике отковылять на нужное расстояние в лес, подальше от чужих глаз и лагерной суеты. Мика встал, тяжело опираясь на костыль, и снял шляпу, подставляя бледный лоб под выстрел. Артур отошел на несколько шагов, и металл револьвера, блеснув в лучах закатного солнца, уставился прямо в голову Мики.

— Ты уверен в этом, Мика? — ровный голос Артура донесся до рабочего уха Белла.

— Да, абсолютно уверен, стреляй уже, не тяни, пастошок — выплюнул Мика, зажмурив дееспособный глаз.

Сухой щелчок прозвучал, Артур взвел предохранитель, а затем нажал на спуск. Для Мики в этот краткий миг время растянулось так, что каждый удар сердца стал равен целому часу, и он ясно, как наяву, увидел тяжелую пулю, летящую ему в лоб, и в этот самый момент его пронзило ослепительное, почти животное осознание: ему чертовски, до скрежета зубов хочется жить. Даже лишись он сейчас обеих ног или обеих рук, он был бы готов ползком и на культях, но цепляться за жизнь, он готов был целовать сапоги тому, кто сохранит ему этот мучительный, но драгоценный дар. Он вспомнил то страшное чувство в пещере, когда думал, что умирает — он не смерти хотел, он хотел не быть обузой, не стать мусором. И только сейчас, при неизбежной гибели, он осознал, что в этой трижды проклятой банде, которую он так искренне презирал, нет «лишних», каждый ценен не за свои навыки или пользу, а просто за то, что он свой. Мика понял, как отчаянно он хочет и дальше влачить это существование, что он нужен банде любым — хоть калекой, хоть юродивым — и что банда нужна ему в любом своем качестве, и это осознание ошпарило его изнутри.

Грохот выстрела разорвал тишину, но пуля, просвистев, прошла мимо его головы в какой-то дюжине сантиметров. Если бы его левое, мертвое ухо еще могло слышать, оно бы оглохло от этого звука. Артур Морган никогда в жизни не промахивался. И в этот раз, конечно, тоже, но вида не подал, опуская револьвер.

— Видимо, прицел сбит, бывает после падений. Мне продолжать? — бросил он, глядя на совершенно ошеломленного, застывшего Мику.

***

Прошел год, полный неожиданных побед. После череды отчаянных и успешных ограблений, банда, наконец, смогла позволить себе билеты на корабль, и теперь, разрезая бирюзовые волны, они плыли к вожделенному Таити. На палубе, раскинувшись в шезлонге, в царской позе, развалился Датч, задумчиво потягивая холодный джин и глядя куда-то за горизонт, а рядом, прямо на досках, Хозия и Ленни, задумчиво, играли в домино, стуча костяшками.

Мика, уже с деревянным протезом ноги, но по-прежнему опирающийся на костыль, стоял у борта, вдыхая полной половиной груди соленый океанский воздух. Из трюма на палубу поднялись мрачные дядюшка и пастор Суонсон. Пастор с прискорбием, тихим голосом сообщил всем, кроме отдыхающего в неведении Датча, что Артур Морган тихо скончался несколько минут назад — туберкулез все же забрал его. Это была та новость, которую они не решались пока сообщать Датчу, так беззаботно впитывающему лучи закатного солнца. Мика, сглотнув вставший в горле ком, попросил помочь ему спуститься вниз, к покойному. Дядюшка, кряхтя, взял его под руку и медленно повел вниз по скрипучей лестнице. Перед самой дверью в каюту Мика остановился и, в неожиданном порыве, приложился своим лбом ко лбу старого пьяницы и сбивчиво, с трудом подбирая слова, стал просить прощения за каждое свое злое слово и поступок в прошлом, а дядюшка, грустно усмехнувшись, отшутился, что из-за постоянных запоев он все равно ничего не помнит, и тихо открыл дверь. Перед кроватью, на которой лежало тело Артура, такое умиротворенное в своей бледной неподвижности, на коленях стояли Джон и Чарльз. Оглянувшись на скрип, они увидели Мику и, молча переглянувшись, поднялись, кивком разрешая ему уединиться с покойным. Мика, так же молча кивнув им в ответ, доковылял до постели и взял уже начавшую холодеть руку Артура. Поблагодарив его шепотом за все, Мика позволил себе наконец пустить слезу, и на этот раз она потекла из обоих его глаз.