Микропластик

Внутренность батискафа «Дедал». Глубина 10 892 метра. Марианская впадина.

Тесно. Внутри стоят два кресла, спинками друг к другу. Они вмонтированы в сферу из титана и закалённого стекла. Перед каждым висит панель приборов, тускло подсвеченная янтарным и зелёным. За иллюминатором абсолютная темнота. Работают только пара прожекторов, то и дело освещающих клубы взвеси.

Доктор Анна Вериникова. Биолог. 34 года. Поправляет микрофон на костюме.

Доктор Марк Торн. Геолог-океанолог. 42 года. Скептик. Водит стилусом по планшету и говорит себе под нос:

— Давление сумасшедшее. Я вжимаюсь в кресло, хотя мы даже не двигаемся. Глубинная психология, да?

Анна, не отрываясь от спектрометра:

— Ты просто боишься темноты. Ну признайся же!

— Я боюсь не темноты, а того, что мы здесь единственные живые существа на тысячи километров вокруг.

Анна говорит тихо после возникшей паузы:

— Не совсем. Помнишь, что нашли в чёрных курильщиках в восьмидесятых? Целые экосистемы без солнца. Бактерии, которые выживают на сере и метане при температурах за 400°C.

Торн усмехается, но без насмешки:

— Ты опять про свою теорию абиогенеза на пластике?

Анна:

— Я про то, что жизнь всегда находит лазейку. Если есть химический градиент, перепад температур с источниками сероводорода в грудах мусора, который сыплется на дно, то почему бы не возникнуть чему-то новому?

Батискаф слегка вздрагивает. По корпусу проносится низкий гул.

Торн:

— Мы подходим к долине чёрных курильщиков. Гидролокатор показывает резкий перепад рельефа.

Анна прилипает лицом к иллюминатору. Чернота. На пределе видимости прожекторов, начинают проступать силуэты и дымящиеся башни. Они растут прямо со дна. Чёрный дым, а на самом деле сульфидные частицы, выходит из трещин, поднимаясь вверх.

Анна:

— Красота какая!

Торн:

— Хорошо, что запах не чувствуешь. Мы бы задохнулись тут этим сероводородом.

Они медленно движутся вдоль гребня. Прожекторы выхватывают странные белые волокнистые наросты на базальте. Маты бактерий. Глубинные медузы проплывают мимо. Их купола фосфоресцируют бледно-голубым.

Вдруг свет начинает моргать словно батарейка садится. Один прожектор гаснет на секунду, другой на две. Красная лампочка аварийной системы загорается на панели. Торн начинает быстро стучать по клавишам:

— Не нравится мне это. Электрика в норме. Датчики тоже. Почему свет моргает?

Анна смотрит на экран эхолота:

— Марк… посмотри на это.

Эхолот показывает сплошное эхо. Не скалу и не дно, а что-то большое и движущееся прямо перед ними. Торн поднимает глаза от приборов как раз в тот момент, когда второй прожектор зажигается снова.

Прямо за стеклом, в полуметре от них, проплывает что-то. Нет, это всего лишь комок пластика. Полупрозрачный пакет, натянутый на груду мусора. Внутри него пульсирует мутный желтоватый свет. Светятся два круглых отверстия, затянутых мусорной плёнкой.

Это что-то просто дрейфует, медленно перебирая щупальцами из расплавленных нейлоновых нитей. Торн зажимает рот рукой. Анна шепчет в микрофон:

— Ты это видел?

Торн:

— Видел. Включи второй спектрометр.

Они поворачивают батискаф. Свет перестаёт моргать так же внезапно, как и начал. Теперь прожекторы горят ровно. Перед учёными открывается долина мусора. Горы пластиковых бутылок, спрессованных давлением в монолиты. Обрывки рыболовных сетей, налипшие на трубы. Шприцы, застывшие в базальте. Плёнка от упаковок, разложившаяся на миллиарды блестящих чешуек, которые кружатся в гидротермальных потоках. Анна давит на джойстик, приближаясь к краю этой свалки:

— Здесь не может быть жизни, но эхолот показывает движение.

Торн:

— Микропластик. Он повсюду. Датчики зашкаливают. Концентрация в воде в миллион раз выше обычной. Это не просто мусор, а питательная среда. На каждом обрывке прослеживается биоплёнка и бактерии.

Они уже почти касаются днищем пластиковой горы и тут Анна замирает:

— Останови. Марк, смотри!

Среди спутанных пакетов и осколков плексигласа шевелится нечто. У него множество конечностей. По форме нечто похожее на осьминога, но не из плоти. Комок спекшегося полиэтилена с прожилками, напоминающими вены. Скорее всего, это нити расплавленного пластика, остывшие и ставшие гибкими. Каждое щупальце заканчивается пучком острых зубов.

Различаются два огромных ярко-жёлтых светящихся глаза. Они не отражают свет прожекторов, а сами светятся словно серные лампы. Без зрачков и век. Лишь два круга яркого свечения.

Торн запинается:

— Это невозможно. У него нет хлорофилла. Фотосинтез невозможен. Откуда энергия?

Анна:

— Сероводород. Ты же сам сказал. Посмотри на жёлтый цвет. Это флуоресценция серных белков. Он использует хемосинтез, как бактерии у чёрных курильщиков. Она медленно тянет джойстик на себя, пытаясь подплыть ближе. Два метра. Один. Нечто вздрагивает. Жёлтые глаза вспыхивают. В них проскальзывает что-то похожее на страх.

Торн:

— Не подходи. Оно не знает, что мы такое. Мы для него хищник.

Анна:

— Или сородич. Помнишь, что я говорила про ложные сигналы? Микропластик по сути нейротоксин. Он заставляет их принимать искусственный свет за биолюминесценцию. Оно видит наши прожекторы и думает, что это другой такой же.

Но нечто уже приняло решение. Оно резко сократило щупальца, отталкиваясь от пластиковой глыбы, и ушло вниз в самую гущу мусора. Жёлтые глаза погасли, словно их прикрыли веком. Лишь мерцающее свечение остаётся на секунду и пропадает. Тишина. Слышно шипение гидравлики и редкие щелчки эхолота.

Анна очень тихо:

— Оно не одно.

Торн переводит взгляд на экран. Эхолот показывает десятки и сотни движущихся целей. Они прячутся в горах пластика, залегают в трещинах и выползают из чёрных дымов курильщиков.

Все они голодны, искалечены нейротоксином и смотрят вверх на свет батискафа.

Торн:

— Анна! Срочно выключай прожекторы.

Анна:

— Поздно.

За иллюминатором, в мутной взвеси, начинают загораться жёлтые огоньки. Один. Три. Десять. Они приближаются.