Мимоходный

Ни тебе город, ни тебе деревня, а попросту не пойми что. Кое-какие строения на дома похожи, но большинство — сараи сараями, развалюхи непристойные, а то и вовсе будки, какие и дворнику под мётлы не сгодятся. И много их, Мовын и чисел таких не знал, такими огромными числами разве что крупу в мешке считать, а не дома в посёлке. Но самое главное, все эти строения были нежилыми, даже те, что с виду казались поосновательней и могли предоставить кому-то кров. Но и там висели замки и на стук не отзывалось ничего, кроме гулкой пустоты.

Впрочем, Мовын не падал духом, поскольку верил, что во всяком большом числе имеются исключения. Раз кем-то выстроено такое количество необитаемых строений, то среди них неизбежно отыщется хотя бы один жилой дом. Так и случилось, откуда-то потянуло дымком, а среди зимы это может означать, что где-то топится печь или горит очаг, и возле огня греется житель, которому без тепла грозит неизбежный конец.

Мовын постучал в основание хлипкой двери. Ответа не было, но Мовын чувствовал, что его изучают через щёлочку в двери.

— Пустите переночевать, — попросил он, стараясь, чтобы голос звучал по возможности жалобно.

— Тут есть хозяин, — ответили из-за двери.

— Я не домовой, — попытался оправдаться Мовын. — Я мимоходный, мне в этом доме ничего не нужно, только переночевать в тепле, а завтра я дальше пойду.

— Мимоходный, как же, — рассуждал голос за дверью, — а как влезет в дом, да начнёт хозяйничать, так его и не выдворишь.

Голос у того, кто назвался домовым, был странный. Настоящий домовой либо помалкивает, а если говорит, то хриплым начальственным басом, словно исправник в дом въехал и сейчас начнёт недоимки вытрясать. При людях домовой никогда не басит, но и такого голоса, как сейчас от него не дождёшься.

— Отворить ему, что ли? — продолжал говорить сам с собой хозяйский голос, — а то он сам дверь отворит. Вышибет, так потом не починишь.

— Отворяй, чего ты мнёшься, — посоветовал Мовын. — Я же сказал, что я мимоходный, сколько раз тебе повторять. Холодно на улице.

Щелястая дверь заскрипела, приоткрываясь. Мовын скользнул внутрь. Там было также холодно, как и снаружи, да вдобавок, ещё и темно. Последнее, впрочем, ничуть не мешало, в темноте Мовын видел также, как на свету.

Дверь ему отворил… да, это был домовой, но такой несчастный и задрипанный, что мокрице впору. Но, всё же, это был домовой. Ясно, что выжить ему в таком домишке не удастся, но пока он жив, у дома есть хозяин.

— Приветствую тебя, уважаемый, — вежливо поздоровался Мовын.

Пока убогий домовой возился с наружной дверью, Мовын прошёл в светлицу. Стены здесь густо серебрились инеем, под ногами похрустывал ледок. Проход на кухню был завешен старым одеялом, из-за которого чуть заметно тянуло теплом. Очевидно именно там находилось единственное жилое помещение. Именно туда и сунулся иззябший Мовын.

Никакая там была не кухонька, а просто вторая комнатка размером поменьше. Зато здесь имелась печка-буржуйка с жестяной трубой, протянувшейся к окну через всю комнату. В буржуйке догорали какие-то веточки, сама печка была обложена кирпичинами, которые по задумке мастера должны были сохранять подобие тепла. Шесть кирпичей поставлены на ребро вдоль стенок печки, ещё четыре лежали сверху, образуя подобие тёплой лежанки. Лежанка была застелена куском половика, и на нём растянулся огромный пушистый кот, который единственный пользовался идущим снизу теплом.

Мовын отворил дверцу буржуйки, подкинул несколько тоненьких полешек, лежащих около печи. Огонь сразу оживился. Домовой молча следил за Мовыном, потом сказал негромко:

— Сейчас все дрова спалим, завтра насмерть замёрзнем.

— Не замерзнем. Там около соседнего дома целая поленница дров. Утром схожу, принесу сколько надо.

Присел на половик, прислонившись спиной к кирпичам, из сумки достал несколько сухарей, протянул хозяину.

— Благодарствую. — сказал тот и захрустел сухарём.

Кот приоткрыл один глаз и протяжно сказал:

— Сами жрут, а что кот голодный, им дела нет.

— Тебе тоже могу сухарь дать.

— Я этого не ем.

— Что же ты ешь?

— Рыбки, можно сырой, можно варёной. Сметаны полную миску, молочка… Греческого йогурта тоже неплохо.

— А цыплёнка в шоколаде тебе не надо?

— Цыплёнка я бы съел, а шоколад жрите сами.

— Я вижу ты эстет. Тебя, что всю жизнь хозяева кормили?

— А для чего они, хозяева, нужны? Чтобы меня кормить. И ещё, чтобы гладить.

— Сам себе ты никакой еды не добывал?

— Отчего же? Воробушка или ласточёнка-слётка схватишь и хрустишь… вкусно. Только пёрышки сплёвывать приходится.

— Ты, я вижу, бандит. И никто тебя мордой в пёрышки не тыкал?

— Меня, мордой? Да ты сдурел!

— Я так понимаю, что придётся заняться твоим воспитанием, чтобы ты знал: птушек трогать нельзя. И вообще, что это ты на хозяйской лежанке разлёгся да ещё есть просишь покупные деликатесы. Рыбки ему захотелось… Вон, смотри, мышь прямо при тебе в комнату выбежала, а тебе дела нет?

— У-а-у! — Кот вскочил с лежанки, выгнулся дугой, — Там мышь, спасите!

— Ты чего? Это же просто мышь, даже ещё мышонок. Хватай его!

— Спасите, там мышь! Она вбежит мне по шёрстке и вцепится в уши!

— Я сам тебе в уши вцеплюсь! — Мовын резким движением ухватил растерянного мышонка за хвостик, поднёс к кошачьей морде. — Это же твоя еда! На вот, жри, тебе говорят!

— У-а-у! Спасите, это мышь! Она меня съест!

Кот орал благим матом, домовой растерянно следил за происходящим. Мовын, выждав мгновение, сунул пришибленного мышонка в раззявленную пасть коту. Тот подавился, но потом, распробовав тёплую кровь, довольно зачавкал.

— А что, вкусненько. Ну-ка, лови ещё.

— Что-о?! Чтобы я для ленивого кота мышей ловил?? Я тебе сейчас покажу вкусненькое!

Мовын ухватил кота за шкирятник, огляделся. Люк в подвал находился тут же в комнате. Мовын спустился вниз, опустил крышку люка, чтобы кот не мог выскочить наружу.

— Ну, что, видишь тут мышиное царство? Вперёд, пошёл в бой!

— У-а-у! — голосил кот, — спасите, тут мыши!

Одним прыжком кот вскочил на голову Мовына, вцепился всеми когтями, выдрав изрядный клок волос. Завывал он словно стадо медведей гналось за ним по пятам. Мовын тоже завывал, но кто гнался за ним, было не понять. Зато Мовын сходу изловил кота, ухватил его за шкирку о поднял в воздух подальше от мышей.

— Зовут тебя как, негодяй?

— Мувр.

— Много чести, Мувром быть! Тебя зовут Проглот! Запомнил? А теперь… — Мовын углядел брошенный в угол голик, выдернул из дряхлой обвязки вицу подлиннее и как следует стеганул кота по тому месту, откуда хвост растёт.

— У-а-у!!!

— Понял?

— У-а-у! Ой, понял!

— Что ты понял? — вица в очередной раз приложилась к коту, да так, что и шесть не спасла.

— У-а-у! Всё понял!

— Так вот, запомни крепко-накрепко: когти на хозяев распускать не смей. Они тебе против мышей даны. И лежанку хозяйскую не смей занимать. Тебе на полу коврик постелют.

— Там холодно…

— Ничего, перетерпишь. А хозяину надо в тепле быть, у него шкуры нет. Я сейчас наверх пойду, а ты тут остаёшься, с мышами разбираться. Как разберёшься, меня позовёшь, да не дурным ором, а вежливо, как приличному коту полагается.

Дощатый щит хлопнул, отрезав Проглота, бывшего Мувра от тёплой комнаты. Мыши во множестве шуршали по подвалу, каждая из них собиралась вскочить коту на голову и вцепиться в уши. Заорать бы, да нельзя: прут недалеко убран.

Проглот вскочил на прилучившийся чурбачок. Тут, вроде бы побезопаснее, и можно чувствовать себя Мувром. Задавленный мышонок уютно переваривался в брюхе, наполняя тело подзабытым ощущением сытости. Жаль, мышонок был маловат, ещё бы парочку таких, и было бы вовсе чудесно. Что за гость нехороший, жалко ему для кота мышей наловить. Ничего, ещё придёт ко мне, скажет: «Киса, помурчи» — а я не буду.

Мыши устроили внизу настоящее гулянье. Что такое кот они знать не знали и не имели в себе никоего страха. Зато у Проглота страха было хоть отбавляй. Хорошо хоть мыши были не приучены лазать по чурбакам и не могли достать ушей несчастного Проглота и вцепиться в них со всей мышиной свирепостью. А тут ещё съеденный мышонок окончательно иссяк, и в брюхе стало нехорошо тянуть. Голодные позывы шли один за другим, есть хотелось словно никакого мышонка не было.

Наконец, изнемогший кот не выдержал и, расставив когтистые лапы, ринулся с высоты прямо на мышиный хоровод. Раздался громкий писк, мыши порскнули в разные стороны, и в когтях у Проглота ничего не оказалось. Говорят, за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь. Точно также бесполезно гнаться за двумя мышами сразу.

Лезть обратно на чурбан Проглот не стал. Чёрт с ними, пусть грызут уши, но упускать добычу кот не желал. Лучше быть безухим, но сытым.

На этот раз, когда неясно откуда показалась мышь, кот не стал раздумывать и сходу закогтил её. Мышь пискнула и сдалась не пытаясь куснуть Проглота за уши. С мышью в зубах Проглот подбежал к лесенке и мяукнул как можно жалостней.

Крышка приподнялась, Проглот выскочил в комнату и положил прикушенную мышь у ног Мовына.

— Вот, я тебе мышь принёс. Видишь, какая толстая. Сам поймал.

— Это уже дело. Я всегда говорил: если учение не входит через голову, то оно войдёт через задницу. Молодец, изловил мышь, теперь можешь кушать. Это твой обед.

— Я её тебе принёс…

— Да, я увидел, и тебя похвалил. Но ни я, ни хозяин мышей не едим. Мышей едят коты. Ты доказал нам, что ты не просто диванный лежебока, но можешь, если припрёт, быть настоящим котом. Ешь, не стесняйся.

Проглот захрустел мышиными косточками.

— Мышь большая, а всё равно мягкая. Почти как воробушек.

— Про птичек забудь! Вот мыши вся твои. Они для того и существуют, чтобы ты их ел и никогда голодным не был.

— Это хорошо. А вы куда собрались?

— Сперва за дровами. А то сором древесным дом не протопим.

Мовын взял ремень и вышел на улицу. Ночью падал снег, навалило выше колена. У поленницы, которую он приглядел ещё с вечера, остановился и, стряхивая снег с поленьев, соорудил изрядную вязанку. На полдороге оглянулся. Домовой, путаясь в снегу, тащил, ухватив в облипку, не слишком толстое полено.

— Зря ты ломаешься. Так дров не натаскаешь. Я уж сам.

Свалил дрова в большой комнате, пошёл за второй охапкой, сказав домовому:

— Ты пока в доме приберись, чтобы можно было протопить, как следует.

Мовын перетаскал чуть не половину поленницы, завалив большую комнату дровами. Домовой за это время растопил буржуйку так, что жестяная труба начала светиться от жара. Кирпичи с лежанки он убрал и взамен поставил чугунок, в котором вскоре закипела вода. Крупу хозяин всыпал аккуратно, чтобы получилась каша, но не слишком густая. Главное её достоинство заключалось в том, что она была горячей.

— У тебя соль есть? — спросил Мовын, между делом взглянув на хозяйскую стряпню.

— Есть. Я посолил.

— А масло?

— Откуда у меня масло?

Мовын достал из сумки пластиковую бутылку.

— Тут подсолнечное масло. На твой чугунок одну ложечку, не больше, а то будет слишком жирно.

Проглот, устроившийся на коврике на полу, поднял голову:

— Чем это так пахнет, вкусно?

— Ячневая каша, — сказал хозяин.

— Что я не знаю, как ячка пахнет? А тут дивный запах, так бы и ел.

— Кашка масленая, ложка крашеная, — запел Мовын, — ложка гнётся, нос трясётся, сердце радуется!

— Хочется, — сказал Проглот.

— Ты же не голодный.

— Не голодный, но кашки бы я поел. С маслицем.

— Горячего тебе нельзя, а как остынет, попроси вежливо хозяина, он тебе в мисочку чуток отложит.

— Я хочу не чуток, а целый горшок.

— Вот тут придётся перетерпеть. Кашка для хозяина, а тебе только понюхать.

— Хочу! У-а-у!!!

— Не помнишь, где я розгу оставил?

— У-а-ну ты злодей! Кота бить нельзя!

— Я не бью, я воспитываю. В общем, так: мы с хозяином пойдём по делам, ты остаёшься за старшего. Кашу в фуфайку завернём, пусть преет, а ты следи, чтобы мыши в доме не безобразничали. Вернёмся, строго спрошу.

— Тоже придумал: с кота ответ требовать.

— А на что ты ещё годишься?

— Я мурчать умею.

— А толку от твоего мурчания? С тебя только и можно, шкуру содрать, на распялке высушить и сшить шапку, чтобы уши не мёрзли.

— У-а-у!.. — взгляд у Проглота стал совершенно бешеным, жёлтые глаза косили в разные стороны.

— Ладно, шучу. Ты мышь поймал, за то тебе спасибо. Шкуру с тебя сдирать никто не станет. А ты в следующий раз думай, что можно требовать, а что лучше не надо.

Мовын вместе с хозяином вышли на улицу. Мовын тащил за верёвку санки.

— Показывай, где ты разживался крупой на кашу.

— Это тут недалеко.

Минут через пять они подошли к низкому длинному строению, ничуть не похожему на остальные дома. Вывеска над входом сообщала: «Магазин».

— Вот ведь народ безграмотный! — посетовал Мовын. — Должно быть написано: «Сельпо», — и всем было бы понятно. А у слова «магазин» — слишком много значений. Пошли посмотрим, что за патроны в этом магазине.

Внутри их встретил развал и кучи мусора.

— Ничего не понимаю, отсюда должны были вывезти всё до последнего зёрнышка.

— Они пытались это сделать, — пояснил домовой, — но осень, грязь, дороги размыты… в общем, автофургон перевернулся, и почти всё было разбито. А склад битое не принимает, так они свезли всё сюда и тут оставили.

— Посмотрим, что они тут нам оставили. Ты смотри, сколько тут кегов. Каждый ёмкостью тридцать литров. Это сколько пива в день здесь выпивалось. Кеги можно не проверять, никто пиво в бочонке, даже если он сохранил герметичность, на зиму не оставит. Раскурочат и выхлебают.

Домовой, тем не менее, проверял каждый помятый бочонок.

— А вот этот тяжёлый, в нём что-то есть.

— Ну-ка, покажи. Ни в жизнь не поверю, что там пиво. Хотя, да, в этом кеге что-то есть. Сейчас прочитаю: «Масло подсолнечное не рафинированное». Да это же настоящий клад, не то, что моя бутылочка. Тут масла на год хватит.

— Как мы его возьмём?

— Подкатывай санки, поднатужимся, поднапружимся, взвалим кег на сани и повезём потихоньку.

Через час плотной работы кег был доставлен к дому и втащен под крышу.

— Как мы масло оттуда достанем?

— Видишь, у него фитинг на крышке? Отвернём и можно будет масло понемножку качать. В общем, разберёмся.

Проглот умильно ходил кругом бочонка, смотрел жёлтым глазом.

— Ты гляди, — сказал ему Мовын, — всё, что привезём, мы сложим в чулане и навесим замок. И если ты, каким-то образом пролезешь в чулан или будешь слишком усердно шататься кругом, знаешь, что будет?

— Знаю, — мявкнул кот. — Порка.

— Нет, на этот раз поркой не отделаешься. Поймаю на воровстве, дам ногой под зад, и лети ночевать в снегу. В дом тебе хода не будет.

— Злые вы. Было бы куда, ушёл бы от вас и пропадайте тут без меня.

— Значит, мы злые. А кто, по-твоему, добрый?

— Вот прошлые хозяева, у них, заходишь в подсобку, тут тебе и сметана,и молоко, и котлеты, бери, что хочешь, никто слова не скажет.

— То-то они тебя тут бросили подыхать одного.

— Не бросили, а забыли! Я потерялся.

— Кого любят, тех не забывают. Вернулись бы за тобой, нашли. А им не надо. Так что у тебя другого дома как здесь, нет. И ты за него держись всеми когтями. Я щит в подпол немного сдвину, захочешь проведать мышей, милости прошу. А мы с хозяином скоро вернёмся.

Оказавшись на улице, Мовын спросил:

— Я у вас второй день гощу, а как тебя зовут — не знаю. Хозяин, да хозяин — неловко как-то. Вот я — Мовын, сразу назвался, а тебя как звать?

— Тилли, — чуть слышно ответил домовой.

— Чего ты стесняешься? Хорошее имя, красивое и редкое, к тому же. Таким именем гордиться надо. Сейчас приедем к сельпо, ты иди туда, где крупы, не все же они подмокли, а я еще поброжу по подсобкам, может найду, что дельное.

Вернулся Мовын с заметно потяжелевшим мешком.

— Ну, что у тебя?

— Пакет перловки, пакет ячки, два пакета овсянки. Ещё пакет муки нашёл, тоже не подмокший. Он нам годится?

— Ещё как! Масло у нас есть, так что будем блины печь. Я тоже кое-что нашёл. Там в основном вещи несъедобные: белила, краска зелёная и сурик. Всякие стиральные порошки, но сыскалось и годное. Четыре килограммовых пакета сухого молока. Дома распечатаем один, и, если не заткнулось, его можно использовать. Развести в тёплой воде, и получится у нас молоко, не хуже натурального.

— Можно будет кота угостить, а то он по молоку вздыхает.

— Смотри, не перекорми. Ему волю дашь, так он все припасы за два дня стравит. Придётся тебе на мышиный рацион переходить. Ему можно по большим праздникам блюдечко молока наливать, но не больше. А вообще, сухое молоко в кашу годится. Будет у тебя молочная каша. На такой еде живо поправишься. Боюсь только, что рано пташечка запела. Срок годности у молока прошёл, как бы оно не заткнулось. Но ничего, дома разберёмся.

Санки были не перегружены, и до дому добрались довольно быстро. Проглот встретил хозяев мурчанием, видимо, ему было неуютно сидеть одному, и он обрадовался приходу хозяев. Но в кладовку он не пошёл, значит, помнил о запрете.

Молоко в распечатанном пакете оказалось чудесным, и первым делом блюдце молока было выдано коту. Тут Проглотовы нервы не выдержали, он мгновенно вылизал блюдечко до блеска и завопил:

— Ещё, ещё хочу!

— Ещё корова не подоена, — огорчил его Мовын.

И кот, что удивительно, смирился.

— Кажется, всё, — заключил Мовын, навесив замок на дверь чулана. — Теперь тебе можно жить, а я, пожалуй, пойду.

— Не уходи. Давай ты будешь в доме главным, а я стану тебе пособлять.

— Как это так, из домовых в подсобники? Так не полагается. Я же сказал, что я не домовой, а мимоходный. У меня ноги зудят, идти пора. Там дальше есть ещё одно садоводство, где зимами никто не живёт. Надо сходить, посмотреть, как там дела обстоят. А как пойду обратно, то загляну в гости к тебе.

— Я буду ждать.

Мовын повернулся, чтобы уходить и именно в этот момент он вдруг понял… всё самое важное в жизни непременно происходит вдруг. Кто-то вдруг получает, а кто-то лишается, с кем-то случается ещё что-то, но всегда это бывает вдруг. Всё остальное, что сбывается без неожиданности, по сути дела, не так и важно. Важное бывает вдруг, таково устройство мира. Мовын вдруг понял, что в хибарке за его спиной нет и никогда не было домового, к которому он просился на ночлег. Тилли вовсе не домовой, это девочка-домовушка, которая неведомо как выжила там, где нельзя жить. Как она уцелела в зимние морозы, во время бескормицы и всеобщей гибели? И не только уцелела, но и спасла глупого капризного кота, который только и мог, что тянуть под себя.

Эх, ей бы помощника, который носил бы дрова охапками, а не по одному полешку, переложил бы печь, потому что нельзя среди зимы отапливать дом прогоревшей буржуйкой, законопатил бы стены, сквозь которые так нещадно дует. Но нет помощника, есть лишь кто-то проходящий мимо.

А будь иначе, посреди дачного посёлка стояла бы внешне прежняя развалюха, в которую даже бывшие владельцы на день не приедут, но внутри прятался домик-пряник, и в нём жила добрая рачительная хозяйка Тилли.