Минус 36,6 по Кельвину

Меня зовут Петя, и моя сверхспособность — путать тряпку «протереть» с кнопкой «запустить термоядерный синтез в миниатюре». Я лаборант у профессора Талисова, фанатика, который уверял, что за абсолютным нулём скрывается не тишина, а… дверь. В другую физику.

— Представь, Петя, — говорил он, размахивая паяльником, — шкала Кельвина не имеет минуса? Ерунда! Это просто наш мир не додумался. Там, за нулём, тепло начинает течь наоборот. Холод становится энергией! Минус 36,6 по Кельвину — это идеальная температура для перехода

Я кивал, протирая очередной датчик, и думал о сэндвиче в холодильнике. Роковая ошибка. Нет, назвать булку с сыром на иностранный манер это не страшно. А вот оставить меня с аппаратурой и такими идеями...

В тот день профессор ушёл за кофе. А я, стараясь дотянуться до пыльной панели, оперся на рычаг управления. Тот щёлкнул, зажужжало, и на экране вместо привычного «295 К» поползли цифры: -1… -10… -100…

— Петя! Что ты делаешь?! — закричал Талисов с порога, роняя стакан.

—Протираю! — завопил я в ответ. — В смысле, выключаю! Как?!

Но было поздно. На отметке «-273.15» что-то щёлкнуло, и мир не замерз, а… перевернулся. Меня не прошиб ледяной холод. Наоборот, я почувствовал дичайший прилив бодрости, будто выпил десять энергетиков.

Я посмотрел на свои руки — они светились едва заметным синим сиянием.

А термометр на установке показывал -36,6 К.

И тут — бац! — я уже не в лаборатории. Я стоял на солнечной площади, вокруг росли не то деревья, не то хрустальные канделябры, которые тихо позванивали на ветру. Люди вокруг были обычными, вот только… они все мерцали. Теплым, янтарным светом.

— Эй, ты! Ты чего потух? — ко мне подбежал жёлтый мужчина, от которого исходило приятное тепло, как от печки. Он тыкал в меня прибором, похожим на градусник. — У тебя температура отрицательная! Ты что, с той стороны?

— С… с какой? — выдавил я.

— С той, где холод — это энергия, а вы все ходите с минусом по Кельвину! Вы же нездешние! Вы же ледяные синие призраки для нас!

Я посмотрел на свои синеватые руки и всё понял. В этом мире всё было наоборот. Их «норма» — это наш «минус». А мои «36,6» для них были диким холодом. Я был ходячим холодильником, сосулькой с сознанием. Sosulis sapiens, блин!

Меня отвезли в местный НИИ «Теплых Аномалий». Там главный ученый, сияющая тётя (так и хотелось называть её Любой), объяснила мне суть с кривыми улыбками:

— Мальчик, ты провалился через Абсолютный Ноль. У вас там «тепло» — это просто хаотичное движение. А у нас «тепло» — это память, смысл, жизнь! Чем горячее, тем мудрее и старше. А холод… — она с содроганием посмотрела на меня, — холод — это забвение. Пустота. Ты для нас — ходячая дыра в логике.

— А как мне назад? — спросил я, чувствуя, как от меня шарахаются местные коты, похожие на шаровые молнии.

— Назад? — Тётя Люба заломила руки. — Но для этого тебе нужно пройти через Абсолютный Плюс! Это жутко!

— Что в этом жуткого?

— Представь, что твои воспоминания начнут кипеть и вырываться наружу! Ты можешь вспомнить всё: и как в пятом классе списывал, и что думала о тебе Машка из параллели… публично! Это же кошмар!

Но выбора не было. Чтобы нагреться с моего «минуса» до их «плюса» и совершить прыжок, нужен был мощнейший источник «тепла»-памяти.

План моего возвращения был гениален и безумен:

1. Найти самое «тёплое», то есть эмоционально заряженное место в городе.

2. Подставить себя под этот поток.

3. Не сгореть морально от переизбытка чужих воспоминаний.

Сначала я попробовал зайти в кафе «Ностальжи». Там подавали «суп памяти» — от ложки у людей на глазах наворачивались слёзы. Я вдохнул пар от миски — и меня затопило воспоминанием о том, как какой-то незнакомец выиграл в лотерею. Я прослезился от счастья за него, а мои пальцы потеплели на 0,1 градуса. Метод работал, но слишком медленно.

Потом я попал на городской праздник — Фестиваль Светлых Воспоминаний. Люди запускали в небо шары, которые вспыхивали картинками из их детства. Я, как идиот, носился между ними, ловя эти кадры: чьи-то дни рождения, победы, первые шаги…

Я нагрелся так, что начал светиться оранжевым, как слабая лампочка. Со мной стали пытаться знакомиться, принимая за скромного, но теплого парня.

Кульминация настала, когда я случайно ворвался в архив Городской Библиотеки Чувств. Полки там были заставлены кристаллами, хранившими сильные переживания. Один неловкий шаг — и я упал прямиком на полку с «Первыми Влюбленностями».

В меня ударил водопад восторгов, стыда, смятения и дурацких стихов. Я засветился, как новогодняя ёлка, и запахло жжёной пылью и розами. По всему зданию завыли сирены: «Утечка памяти! Несанкционированный нагрев!»

— Он сейчас пройдёт через Абсолютный Плюс прямо у нас в архиве! — орала тётя Люба, прибежав с командой. — Выведите его на пустырь, быстро!

Меня выволокли на специальную площадку. Профессор Талисов, оказывается, тоже что-то просчитал и настроил портал с той стороны. Это я уже потому знал.

— Петечка, держись! — кричала тётя Люба. — Сосредоточься на своих воспоминаниях! На самом дорогом! Иначе ты растворишься в нашем общем тепле!

Я закрыл глаза. Чужие восторги и тоски отступили. Вспомнил скрип двери в нашей лаборатории, ворчание профессора, запах старого припоя с канифолью, свой недоеденный сэндвич… Моё личное, глупое, родное тепло.

Мир взорвался светом. Не ослепляющим, а мягким, как утро. Я почувствовал, как падаю на знакомый линолеум.

Открыл глаза. Надо мной стоял профессор Талисов с огнетушителем и озадаченным лицом.

— Петя? Вернулся? И… ты почему такой горячий? У тебя лоб +42! По Цельсию.

— Это, — хрипло сказал я, — я теперь знаю, профессор, что такое настоящее тепло.

Пробюллетенил я тогда неделю, пока температуру не сбил. Нельзя же так падать на пол... и в другие миры. Вот и продуло.

С тех пор я всё так же протираю панели. Но иногда, когда в лаборатории становится слишком холодно, я трогаю термометр — и ртуть на секунду делает скачок вверх. Профессор тогда хмурится и проверяет оборудование, а мне щупает лоб.

А я улыбаюсь. Я ведь принёс немного того, другого тепла. И теперь точно знаю, что самая сильная энергия во вселенной — это не холод и не жар, а воспоминание о доме. Даже если дом — это дырявая лаборатория с сумасшедшим учёным.

И да, я теперь кладу сэндвич не в холодильник, а на батарею. На всякий случай.

Но мне всё равно никто не верит.