Мир Элидора

Мелкий осенний дождь монотонно стучал по брусчатке, слизывая остатки летнего тепла. Сероватое небо продолжало «радовать» вторую неделю подряд. Август выдался странный -ночью температура опускалась до +5, и это в их теплом климате. В городе вообще был популярен слух, что приближающаяся зима будет лютой – дикий зверь активно драл домашний скот, пытаясь накопить жирок к зимовке. А может быть это были байки торговцев, пытающихся продать свой товар втридорога. Кто ж его разберет. Два оборванца давно облюбовали себе небольшой закуток под мостом на въезде в город. Обустроили как могли – подстилка из соломы, гнездо из тряпок, выменянный на дикие яблоки котелок и почерневшая от сажи металлическая тренога. Нет, у них были даже куцые одеяла и (гордость укравшей их Лины) ложки с тарелками. Но… все это вряд ли помогло бы им пережить холода. Уже сейчас приходилось ночью зарываться поглубже в тряпки, плотно прижиматься, обнимаясь, и пытаться согреться, бормоча «переживем».

Им было по 6 лет.

Давид постоянно пытался найти мелкую подработку, но получалось это редко. Разве что в порту иногда помогал таскать вещи с кораблей. Каждый раз после такого он покупал там же на прилавках какую-нибудь рыбину и с гордым видом добытчика возвращался в их берлогу. Иногда деньги отбирали ребята постарше, и тогда Лина вытирала кровь из-под его носа и приговаривала, что все будет хорошо.

Годы проносились, как осенние ливни под мостом. Солома в их углу давно истлела, одеяла пропитались запахом рыбы и мокрой шерсти. Им было по 12. Один случай существенно изменил их жизнь. Как-то раз Лина случайно услышала, как баба Марфа жаловалась соседке, что коза не пришла с выпаса. «Медведь что ли пожрал какой? А пастух то!! Я ему - возвращай козу мою! а он "так всех привел, у себя смотри». Последние глаза пропил, стервец. Как мне без козы-то теперь». Соседка охала, закатывала глаза и громко вздыхала. А Лина стояла у помойки, жуя корку хлеба, и ловила носом запах – не медвежий, а вонюче-сладкий, козий, да еще и с примесью дешевого парфюма той самой «подруги». Сказанное слово, кивок в сторону покосившегося сарая…Бабка Марфа орала на подругу на всю улицу: «Гадина! Сама же охала мне тут, а сама же свела скотину! Уууу, гадина!!!» С тех пор к Лине тайком ходили: «Рыжая, а где мой нож пропавший?..», «Девонька, кот не возвращается третий день...». Находила. Не всегда. Но часто. Платили грошами, хлебом или молчаливой злобой, если правда была неудобной. «Ведьма мелкая», – шипели за спиной. Давид отмахивался: «Зато теплее спим. Твои гроши – дрова, мои – соль».

Года через два после "козьей славы" пришла та самая обещанная Зима. Давид три недели таскал уголь на склад купца Гроха – руки в кровь, лицо черное, но упрямость – лучшая мотивация. Платили копейки, кормили баландой. Горячая – и то хорошо. А краюшку хлеба он всегда относил домой. В один из дней, после работы, он зашел в лавку галантереи. Пахло нафталином. У прилавка топталась барыня – щупала шелк. Давид уставился на витрину – там лежал кусок алой ткани, мягкой, как кошачье ушко. Цена – все его заработки. И еще полмесяца голода. Барыня фыркнула: «Бродягам нынче шелк по карману?» Он промолчал, сглотнув ком злости, и швырнул на прилавок тяжелый мешочек меди. - Давай вот этот. Ткань обожгла пальцы теплом, которого не было в их берлоге под мостом.

В ту весну Лина "родилась" вновь – так они решили, сожгли солому с блохами и съели прошлогодние яблоки. Давид вертелся как уж на сковородке.
- Закрой глаза!
- Опять крысу нашел? – фыркнула Лина, но послушала.
*Шершавые пальцы повязали что-то теплое на шею. Алый шелк! Он пах ветром и... жареным луком? (Видно, прятал у кухни "Трех Селедок"). Лина тронула ткань. Не верила. Давид сиял: - Красный... как твои волосы на закате. Чтоб не мерзла. Она прижала платок к лицу. Впервые за долгие годы пахло не гнилью и рыбой, а чем-то невозможным – заботой. - Дурак... все деньги потратил, – прошептала она, но носила платок всегда, как доспех. Даже в "Трех Селедках" – под воротником грязной блузы. Талисман.

Им почти стукнуло 15. Лина вытянулась в стройную, гибкую тростинку с глазами цвета грозового неба – слишком яркими для трущоб. Давид – угловатый, но крепкий парень, с руками, привыкшими таскать тюки. Она – официантка в «Трех Селедках», где пахло пивом, потом и жареным луком. Он – грузчик в порту, мастер по починке заборов и рубке дров. «Переживем» – все еще их ночной шепот, но в нем уже звенела сталь.

Той ночью дождь стучал по крыше трактира назойливо. Лина вышла, кутаясь в дырявую шаль. Тени отделились от стен – пятеро. Пахло дешевым самогоном и злобой. Кривой Ларс, его лицо перекошено хмелем и похотью, шагнул вперед:
- Рыжая... да еще и без своего дурачка?

Их непонятный конфликт зародился давно. Когда она шепнула его мамке, что отец частенько пропадает не на работе, а в доме номер 12 переулка Соловьев. Скандал родителей, подвернувшийся не вовремя под руку сын. Удар об дверной косяк, из-за чего и вытек левый глаз. «Ведьма драная!» и обвинение во всем Лины. Нет, в 14 лет он даже изменил свое мнение и пытался за ней ухаживать… Но ее вечно вздернутый к небу носик, словно она какая-то герцогиня, и фразочка «дурак совсем?», когда он попытался восхитить ее подарив украденное медное колечко… Кольцо осталось лежать в пыли дороги, а вот Ларс окончательно убедился – ведьма. А ведьм надо наказывать.
Его лапа вцепилась в рукав. Грязные ногти впились в кожу. Лина дернулась – резко, как кошка. Попыталась пальцем ткнуть ему в единственный прямой глаз, но руку перехватили:
- Ларс, а помнишь, что братья Святого Клейма делают с теми, кто трогает девок до шестнадцати? Клеймят не там, где у людей.
Ларс фыркнул, но руку отдернул. Запах страха проступил сквозь перегар.
- Шлюхой все равно станешь. Другого-то у тебя нет. Я подожду годик... – Он плюнул ей в ноги. – Тогда наверстаю. С лихвой.
Они растворились во тьме. Лина стояла, стиснув кулаки, пока дрожь в коленях не сменилась ледяной яростью.

Злость – дорогое топливо в трущобах. Через неделю Давид пришел с разбитой губой. Глаза пустые.
- Подставили... Ларс. Должен теперь. Сто серебряных. Я, главное, на секунду отошел, а они бочку скинули на причал. А там вино какое-то. И на меня пальцем тычут. Хозяин и избил. Сказал неделю срока мне, или сдаст страже, а те нехай повесят. Или еще чего. Сплюнул кровью и пошатал передний зуб. Вроде держится.
Сумма – немыслимая. Полгода работы. Или смерть. В их углу под мостом пахло сыростью и отчаянием.

-Я вот что думаю – не верну долг – или повесят или изуродуют. Но это полбеды. На работу больше никто не возьмет же. Таких как я – пруд пруди.
- Бежим, – Лина бросила в костер щепку. – Даже если я лягу под всех купцов в порту – к сроку не соберем.
Давид ткнул ножом в гнилую балку:
- Украсть. У кого-то жирного...
Судьба, ироничная стерва, тут же подкинула «жирного»: пьяного, в бархатном камзоле, с плащом, где вышит глаз, пронзенный крестом – знак инквизиторского караула. Он шатался от таверны к каменному дому на окраине. Богатый. Одинокий.

- Там... должно быть полно серебра, – Давид дышал тяжело. – Полезу первым.
- Дурак. Твой плечи в щель не пролазят. – Лина сбросила платок. – Жди сигнала.
Ловкость у нее была запредельной. Она слилась с плющом на стене, юркнула в форточку под крышей – узкую, как кошачий глаз. Тишина. Пахло воском, пылью и... металлом? Пол скрипнул под ногой...

Визг! Нечеловеческий, леденящий. Он взрезал тишину, заставив Давида вздрогнуть у забора. Весь дом вспыхнул огнями. Ловушка. Магическая. Лина попыталась прыгнуть назад, но что-то крепко держало ее за ногу. Еще рывок без результата. Потихоньку визг начал становится тише, яркий свет от металлического прямоугольника, на который наступила Лина, угас и она смогла вырваться из ловушки. Прыгнула в лаз и угодила… прямо в руки стражников. Давид рванул к ней – и угодил в подставленную подножку. Хруст костяшек? Нет, просто плечо вывернули.

Острог. Каменный мешок. Пахло мочой, кровью и безнадегой. Лина нервно теребила краешек платка, то сминая его в кулаке, то бережно разглаживая. Он как спасительный оберег, как самое важное «переживем» в ее жизни. В соседней камере тихо постанывал избитый. Два подростка прижались друг к другу как птенцы на ветке в мороз и мелко дрожали. Стражники в кожаных нагрудниках тупо пялились на них:
- Рубить руки? Или... с девчонкой сначала позабавимся? – Один щелкнул топориком по пруту решетки. – Нечего добру пропадать.
Дверь с грохотом распахнулась. Командир, краснолицый, с растущей пучками бородой и глазами на выкате заорал:
- Опять недобрали! Пятьдесят душ для Клейма к утру, а у вас что? Два воришки?
Его взгляд, свинцовый, скользнул по решетке. Упал на Лину – гибкую, диковатую. На Давида – крепкого, с испуганным, но злым лицом.
- Тащите их! – рявкнул командир. – Инквизиции сойдут. А то опять без премии останемся из-за этих церковных жмотов...

Дождь стучал по крыше повозки, увозившей их в Серую Башню. Лина прижалась к Давиду. Его рука дрожала. Обряд клеймения. Все про него знают и все его боятся. В 15 лет, говорят, можно пройти такой. Для чего оно надо – непонятно. Благородные проходят обязательно. Там что-то про «закон крови» церковный говорят. Правило такое непоколебимое. Один из столпов общества. Но и с улиц городов в осень пропадают подростки. Кто-то возвращается, показывая искалеченные ладони и говорит, что их поцеловал Бог. А кто-то и вовсе пропадает.

«Переживем», – прошептала Лина, глядя на синяк под глазом Давида. Но в воздухе уже висел запах раскаленного металла и боли. Скоро. Очень скоро.