Мир иной

Андрей Столяров

1

Вот так всегда: сидишь себе, никого не трогаешь, занимаешься своими делами, вроде бы ниоткуда не свиристит. И вдруг – трах, бах, палкой по голове! Из глаз – искры, мир, точно безумный, начинает раскачиваться туда и сюда.

Если перевести эту аналогию на меня, то все именно так. Сижу у себя, занимаюсь своими делами, а выражаясь точнее, пытаюсь наладить цветовую гамму двора. Ну не дается мне цветовая гамма двора. Визаж, в общем, неплох: стекла, солнечные отражения, каждая трещинка на асфальте видна, каждая веточка на кустах. Все вроде нормально. Даже тени – прохладные, трепетно синеватые, как живые. Тени, скажу без ложной скромности, мне удались. С тенями мне повезло. А вот стоит тронуть динамику, и – сразу не то. Искорки какие-то фиолетовые появляются: из-под веточек, из окоема бликов, с крайних углов. Будто сыплется порошистая метель. Почему искры, откуда искры? Ни хрена не понять. «Художник» у меня первоклассный. Не магазинный какой-нибудь, где подбираешь цвета, как кубики в детском саду, можно только перетащить маркер и все. Мой «художник» дает полное совмещение – и переход между цветностями удается размыть, и положить сверху фон, как бы патину, которая его приглушает, и гармонизирует сам, так что не нужно занудливо подбирать обертоны. Любой оттенок, любое схождение – в шесть секунд. А если требуется, например, выставить графический ряд, то сей же момент, безо всякой корректировки, согласует размеры. Чего, спрашивается, нужно еще? И вот, пожалуйста, при переходе к динамике начинает искрить. Сразу видно, что лепится некачественная программа. Я третью неделю с этим валандаюсь, перегибаюсь, закручиваюсь, сделать ничего не могу. Придется, видимо, идти на поклон к Алисе. Или даже непосредственно к Алю, чтобы посмотрел что к чему.

В общем, сижу я, потихонечку ковыряюсь, чертыхаюсь вполголоса, щурю до боли глаза, трясу головой, тру виски, ругаю для поднятия духа самого себя: надо же так – на три недели застрять! Наверняка какая-нибудь ерунда. Но никакого просвета, хоть плачь. При этом каждые пять минут я поворачиваюсь к консоли и раздраженно сдуваю оттуда взъерошенного почтальона Печкина. Он выскакивает на край, бодро размахивая конвертом. Не до него мне сейчас. Никакая почта мне не нужна. И также каждые пять минут, переходя на персональную связь, я пытаюсь, пытаюсь, пытаюсь дозвониться до Квинты: через квартал отсюда раздается «гав-гав» – полное щенячьей тоски. Это у меня такой позывной. Квинта, однако, не отвечает. Глазок на консоли показывает, что сигнал идет в пустоту. То ли задерживается Квинта сегодня, то ли пришла, но игнорирует все и вся. С Квинтой иногда такое бывает. Вдруг выключит телефон - и ее как бы нет. И час ее нет, и два часа нет, и целый вечер – хоть плачь. Почему? – спрашиваешь потом. А нипочему, не было настроения…

То есть все как всегда. И вдруг – трах-бах, начинают стучаться в дверь. Причем как стучат – будто хотят ее выломать. Как будто нет у меня звонка. Как будто кругом горит. Ладно, иду открывать. А на пороге, чего уж не ожидал, лично Платоша. В дурацком своем хитоне, свисающем как простыня, в дурацких своих сандалиях на босу ногу. Лысина так и сверкает, борода – от ушей, как у первобытного человека.

- Ты почему связь отключил?..

Ну объясняю ему, что потому, значит, и отключил, чтобы не мешали всякие идиоты. Только начнешь работать – тут же какой-нибудь идиот.

- А ну, пошли!

Платоша трясет бородой.

Куда, чего?

- Пошли-пошли!.. Сам все увидишь!..

Ну, тут уж возражать не приходится. Мгновение я колеблюсь – не захватить ли мне меч. У меня красивый декоративный меч, будто из серебра, с яшмовой рукояткой, слегка сияющий в полумраке. Подарок эльфов за дизайн Стеклянной ротонды. Я сделал им хрустальные переливы стекла.

Нет, меч все-таки ни к чему.

Хотя на улице – настоящее столпотворение. Высыпали, кажется, изо всех ближних домов. И то, шутка сказать, стучатся не только ко мне, ко всем подряд. Я вижу, как Топинамбур бухает кулаком по дверям Бамбиллы. Оборачивается, растерянно говорит: ну, никогда его нет… Вижу, как Леший нетерпеливо выстукивает мелкую дробь в парадной напротив. Вижу, как Обермайер, поправляя берет, объясняет что-то Алисе, нервно поджимающей губы.

- Да что там у вас – пожар?

- Иди на площадь!.. – грозно кричит мне Платоша.

Сам принимается обрабатывать дверь, ведущую к Синусу. Кулаки у него здоровенные, створки так и бренчат. Если Синус на месте, выскочит сейчас как ошпаренный. Мне, правда, все это становится безразлично, поскольку откуда-то, точно из пустоты, возникает Квинта и цепко, словно боясь потерять, берет меня под руку.

- Привет, - говорит она.

- Привет, - отвечаю я. – Думал, ты уже не придешь.

- Как это - не приду? Я всегда прихожу. Ты помнишь, чтобы я хоть раз не пришла?..

Тут она, конечно, преувеличивает. Но это пускай. Спорить, возражать, препираться я в данный момент не склонен. Я чувствую, какие у нее сегодня жаркие пальцы. Еще дня три назад были как пластмассовые, ничего. А сейчас – будто вынула их из горячей воды. От этого у меня под сердцем тоже становится горячо. Я, как всегда, перестаю что-либо соображать. Я – это уже не я. Это другой человек, целиком вылепленный из счастья. У меня, наверное, даже глаза чуть-чуть светятся, а в груди – пусто, как будто я родился только сейчас. Никого еще не видел, кроме нее. Такое у меня странное состояние.

Мне хочется ей об этом сказать.

Но я молчу - Квинта и так это знает.

На площади тоже небольшое столпотворение. Наверное, сюда собралась половина свободных граждан. Все это гудит, колышется, размахивает руками. Все это полно ярости, возмущения, нетерпеливого желания действовать. И, ввинчиваясь в толпу, которая, надо сказать, пропускает нас не слишком охотно, осторожно протискиваясь и подтаскивая за собой Квинту, я вдруг начинаю по-настоящему понимать, как город разросся за последние месяцы. Мало того, что большинство присутствующих мне незнакомы, но даже из тех, кто приятельски здоровается со мной, я помню по именам всего лишь нескольких человек. Вот этого, одетого в шкуру, подпоясанную лианой, зовут Тарзан. Он живет на Липовой улице в двухэтажном деревянном бунгало, говорят, каждое утро распахивает окно и, набрав воздуха в грудь, оглашает окрестности знаменитым протяжным криком. Как это его соседи до сих пор терпят? А вот того, в курточке, в коротких полосатых штанах, кличут, естественно, Буратино. Сразу можно понять по характерному носу. Нос у него выдается вперед, наверное, сантиметров на тридцать, острый такой, не дай бог случайно воткнет, а на лице отчетливо прорисованы жилочки древесных волокон. Между прочим, по слухам, довольно известный певец, звезда эстрады, кумир недозрелых подростков, внешность служит ему защитой от назойливого узнавания. А вон Кот-Бегемот со своим вечно попыхивающим примусом, а вон доктор Спок в малиновом «космическим» свитере и зеленых рейтузах. А вон Енот, укутанный в волосы точно в плащ – сквозь путаницу бурых лохм настороженно поблескивают глаза.

Впрочем, не у всех такая броская аватара. Большинство граждан как раз предпочитает не выделяться. Кто это, например, в джинсах, в кожаной безрукавке, кивнул мне издалека и приветливо помахал рукой? Хоть убей, а не помню. Квинта тоже не помнит – глянула на меня, недоуменно пожала плечами. Разве можно было это представить полгода назад?

Основные заторы, разумеется, образуют туристы. Для них это бесплатное развлечение, о котором потом можно будет долго рассказывать. Они все сейчас, вероятно, стянулись на площадь – сбились в плотные группы и, как роботы, дружно поворачивают физиономии то вправо, то влево. Боже мой, сколько у нас ныне туристов! Как правило, они меньше заметны, будучи рассредоточенными по разным кварталам. У туриста ведь виза только на сутки – надо везде побывать, все успеть. А тут, я прикидываю, на каждого свободного гражданина приходятся минимум трое в ярких канареечных комбинезонах. Страшноватое впечатление они производят. Особенно когда всем скопом упирают в тебя водянисто-бледные, идиотические глаза. Таращатся бесцеремонно, как в магазине. Как пришельцы откуда-нибудь из запредельных миров. И ведь умом я хорошо понимаю, что не виноваты они ни в чем: стандартные дурацкого облика покемоны им выдают вместе с визами. Редко какой турист будет заказывать себе индивидуальную аватару. И все равно такая злость подступает, как будто они нарочно тебя подзуживают. Так и хочется крикнуть: чего вылупились?! Зачем вообще вы приперлись туда, куда вас никто не звал?!

Впрочем, кричать бесполезно.

Ничего они не поймут.

- Не-на-ви-жу, - кипящим голосом говорит Квинта.

Мы все-таки проталкиваемся сквозь толпу. Я впереди, Квинта несколько сзади. И тут все туристы сразу же вылетают у меня из головы, потому что картина, которая открывается перед нами, просто бьет по мозгам. Нет-нет, на первый взгляд вроде бы ничего страшного. Все на месте, ничего не рассыпалось, не завалилось: и венецианская галерея, которую, не пожалев усилий, выстроила для себя Алиса, и дом Аля, нависающий над мостовой полукруглым стеклянным эркером, и четырехгранная башня с часами, какая обычно увенчивает собой здание магистратуры. Никакой магистратуры у нас, разумеется, нет, зато башня по прихоти Аля вздымает бронзовый циферблат. Остроконечная стрелка на нем как раз дрогнула и со стуком, который сейчас не слышен, переместилась на следующее деление. Еще десять минут - и куранты, упрятанные внутри, сбросят вниз шесть звонких ударов.

А вот дальше я буквально подскакиваю. Я подскакиваю, и глаза у меня, как у какого-нибудь ополоумевшего туриста, лезут на лоб. Где дом Дудилы? Нет дома Дудилы. Вместо скромного двухэтажного флигеля, пристроившегося под башней, вместо выступов крыши, под которыми всегда теплится пара окон, возвышается теперь этакая дурында этажей, наверное, в восемь, этакая чувырла, этакая коробка из стекла и металлической арматуры – вызывающая, бесстыже прозрачная, пучащаяся изнутри сиянием ламп. Видно, как там идут вдаль ряды загородок, амальгама зеркал, ниши торговых секций, стеллажи с посудой, с сумочками, с вазочками, с сервизами, как на следующем этаже свисают с потолка пышные гроздья люстр, а еще выше – лоснится дорогим деревом мебель. Целый этаж обуви, целый этаж одежды, целый этаж всяких никелированных причиндалов для кухни. В общем, все, что может потребоваться человеку. И мало того, над входом, представленным створками стеклянных дверей, над переливом витрин, откуда взирают на нас распяленные манекены, огненно-желтыми буквами горит название «Бибимакс»: вспыхивает как огонь, гаснет, снова безумно вспыхивает. От этого невольно зажмуриваешься. И аналогичная надпись вытянута у здания по ребру – буквы, догоняя друг друга, вспархивают к самому небу.

- Кошмар-р-р... – выдыхает Квинта. – Боже мой, какой жуткий кошмар...

Я с ней совершенно согласен. Кошмар, безвкусица, ужас, который может привидеться только в шизофреническом сне.

И где?

В нашем городе!

Как мы теперь будем здесь жить?

Я только не понимаю, когда эту дурынду успели воздвигнуть? Еще вчера, поклясться могу, ничего подобного не было. Правда, через секунду я замечаю целых четыре бригады гномов, которые, трудолюбиво посапывая, возятся у дальней стены. Возводят, кажется, вход со стороны улицы. И как, между прочим, возводят – тоже следует посмотреть. Не по кирпичику складывают, не по камешкам, не по несущим узлам, не по отдельным деталям, что уже давно стало традицией, а сразу же весь, целиком – прочерчивая «карандашами» плоскую арочную конструкцию. Кто только их этому научил? Понятно теперь, как удалось возвести такую дурынду всего за сутки.

Я чувствую, что Квинту трясет. Она всплескивает руками и беспомощно говорит:

- Что же это такое?.. Зачем, зачем?.. Как так можно?..

Меня тоже охватывает непереносимое бешенство. Мне тоже хочется всех растолкать, выскочить, выкрикнуть что-нибудь оскорбительное, пугнуть сомнамбулических гномов, так чтобы бросились врассыпную, а потом взять какую-нибудь железяку потяжелее и методично, отсек за отсеком, крушить все здание, пока не останется от него груда обломков.

Конфликт, впрочем, уже разгорается. Я вижу, что Платоша и Обермайер, остановившись у ленты, огораживающей строительство, втолковывают что-то коренастому бригадиру, перепоясанному кушаком. Бригадир в ответ, опуская и поднимая челюсть, бубнит, что он тут не главный:

- Мне – что?.. Дали задание… Я его исполняю…

Лицо у него тупое.

Действительно, какой с гнома спрос?

Поэтому толпа возбужденно галдит:

- Хозяина вызывай!..

- Зови, зови его, чего стал?..

- Заблокировать ему вход!..

Напряжение нарастает. Еще чуть-чуть - и людской поток хлынет за разграничительную черту. Меня уже нетерпеливо толкают в спину.

Секунда…

Еще секунда…

И в это мгновение появляется Коккер.

Вид у него, надо отдать должное, еще тот. Аватара выделяется даже на фоне нашего пестрого многообразия. Роста он небольшого, едва ли мне по плечо, зато в ширину превосходит трех-четырех нормальных людей, в белой рубашке, в клетчатом пиджаке, в клетчатых коротких штанах, из-под которых торчат пупырчатые куриные голени, горло его стягивает красная бабочка, будто хлынула кровь, а на башке, как бы выравнивая ее, сидит плоская соломенная шляпа. При этом он сам – тоже плоский, без объемного измерения, будто вырезан из газеты. Я его сразу же вспоминаю. Он уже недели две или три околачивается по всему городу: сидит в барах, потягивая через соломинку ананасный коктейль, гуляет по площади, останавливаясь на краю и вглядываясь в черную пустоту, внимательно наблюдает за тем, как гномы из дежурной бригады укладывают брусчатку. Уже давно можно было понять, что это не просто так. Какого черта полноправному гражданину слоняться, будто туристу? Видимо, исподволь присматривался к обстановке, собирал информацию, аккуратно примеривался, принюхивался, вел предварительные переговоры. И вот когда все посчитал – пожалуйста, здрасьте!

Чувствуется, что толпа его не пугает. Он приподнимает свою плоскую шляпу и, как бы приветствуя всех, водит ею над головой.

Открывает рот, полный зубов.

Спокойно осведомляется:

- Об чем шум, уважаемые сеньоры?..

А затем, выслушав неразборчивый гул, которым толпа откликается на его вопрос, приветливо объясняет, что оснований для беспокойства не видит:

- Я это место честно купил у кабальеро Дудилы. Надеюсь, он не откажется подтвердить. Теперь строю свой маленький дом. Может быть, уважаемые сеньоры подскажут мне, какие местные законы я преступил? Я что-то не понимаю…

Коккер вновь открывает рот, полный зубов. Видимо, у него это означает улыбку. Весь вид его говорит: да, я таков, меня лучше не трогать, могу укусить.

Из толпы высказываются в том духе, что хевру ему начистить, тогда поймет.

- Но это же хулиганство, уважаемые сеньоры...

Вперед выходит Ковбой Джо. Он тоже в шляпе, но только в высокой, с загнутыми краями. А из-под шляпы свисает шнурок, обтягивающий подбородок.

Ковбой Джо рассудительно говорит:

- Посмотрите вокруг себя, мистер Коккер! Быть может, вам неизвестно, но это место – наш исторический центр. Лицо города, отсюда он начинался. Тут выше трех этажей никто никогда не строил... Вы, мистер Коккер, не на Земле. Никаких формальных законов вы, может быть, не нарушили, но помимо законов существует уважением к людям, уважением к тем, рядом с кем вы собираетесь жить. Вот наш главный закон! На бумаге он не написан, однако мы его соблюдаем!..

- Правильно!.. – кричат из толпы.

- Лишить его доступа!..

- Отключить!..

- Разобрать по кирпичику!..

Коккер, как ни в чем не бывало, помахивает своим соломенным канотье. Он улыбается еще шире и показывает еще больше зубов.

Видно, что ни хрена не боится.

И, вероятно, основания для этого у него есть. Я вижу, что все четыре бригады гномов побросали работу и выстроились у него за спиной. Интересно, кто им отдал команду? Они стоят как в строю, плотной шеренгой, плечом к плечу, вязаные колпачки надвинуты до ушей, в руках у каждого – здоровенный строительный молоток.

Квинта возбужденно дергает меня за рукав:

- Смотри, смотри!..

Особенно мне не нравятся их красноватые физиономии. Гномы и так-то, выражаясь мягко, привлекательностью не страдают. Делались они все по одному образцу: грубоватые, как из дерева, нос, щеки, лоб, скулы, жесткие брови, прикрывающие глаза, жесткая рыжая борода, торчащая веником. Впрочем, тут Аля можно понять. Зачем делать то, без чего легко обойтись. От гномов ведь не требуется интеллигентного облика. От гномов требуется аккуратность и беспрекословное послушание. Некоторая туповатость им даже идет. Однако и туповатость тоже бывает разная. У гномов она задумывалась как добродушная, вызывающая симпатию, игровая, не сознающая самое себя. Гном – ведь он гном и есть. А тут я замечаю нечто иное: неприязненную насупленность, мрачно посверкивающие глаза, выставленные вперед твердые подбородки. От плотной шеренги гномов веет угрозой. У меня в коленях возникает неприятная дрожь. Я чувствую слабость, будто во сне, когда не успеваешь заслониться от нависающего удара. Конечно, еще не было случая, чтобы гном поднял руку на человека, но ведь перепрограммировать гнома – задача, как я понимаю, не такая уж трудная. Тот же Аль мог бы справиться с этим, вероятно, часа за три. Что происходит? В каком мире мы вдруг оказались?

Мне это все чрезвычайно не нравится. Квинта морщится – оказывается, я, не замечая того, все сильней и сильней сжимаю ей пальцы. Она освобождается, трясет ладонью, дует на нее, слегка растирает. А потом в свою очередь решительно берет меня под руку:

Голос у нее немного звенит:

- Пошли отсюда…

За поворотом нас уже ждут. Мальвина в своем кукольном школьном платьице, в белых гольфиках, в трогательных подростковых сандаликах, выставив указательный палец, объясняет что-то Кэпу с Чубаккой. Чубакка в ответ поматывает звериной волосатой башкой, а Кэп, обхватив пояс, увешанный медными кольцами, побрякивает ими, выражая явное нетерпение.

- Так в чем дело? – восклицает он, когда мы подходим. – Сейчас я выведу «Мальчика» и раскатаю эту чувырлу до основания. От нее ровное место останется…

Чубакка недовольно рычит.

- Ха!.. Он думает, что «Мальчик» не выдержит!.. «Мальчик» и не такое выдержит. У него – керамическая броня, вот – на три пальца!..

Чубакка опять рычит. Он поднимает громадный кулак и с силой, как бабуин, бьет себя по груди.

- Да говори ты по-человечески, - с досадой просит Мальвина.

– Аль этого не одобрит, - взрыкивает Чубакка.

- Откуда ты знаешь?

Чубакка снова рычит.

- А кстати, где он сам? – интересуется Квинта.

- Альберт временно недоступен, - сообщает Мальвина.

- Ты ему вызов послала?

- Послала.

- И что?

- Появится, как только освободится.

Чувствуется, что Мальвина кипит. Она не привыкла, чтобы с нее спрашивали отчет. Скорей уж она со всех спрашивает. И потому обстановка несколько накаляется. К счастью, в эту минуту откуда-то выворачивает накачанный чмур и, притормозив возле нас, сипловато осведомляется:

- Чё тут у вас происходит, в натуре?..

Чмур, надо сказать, очень типичный: стриженый наголо, с мощными развернутыми плечами, в армейских ботинках, в комбинезоне, затянутом множеством разнообразных ремней, слева у него висит меч с вычурной рукоятью, а над плечом высовывается дуло толстого автомата. Видимо, какая-нибудь особенная модель. Чмуры обожают изобретать новые виды оружия. Навинчивают туда что ни попадя. Вот и сейчас я уверен, что и лазерный прицел у него есть, и экранчик, продолговатый, высвечивающий координаты цели, и, вероятно, другой экранчик, показывающий остаток боеприпасов, и сменный автоматический магазин, торчащий где-нибудь сбоку, и пара микроракет, и специальный баллончик, заряженный газовой взвесью. Это чтобы эффектно растаять в тумане. Мало того, над поясом чмура идет второй, кожаный, оттопыренный минами, термическими петардами, а над тем же плечом, где и автомат, торчит гибкий, расщепленный на кончике усик антенны. Конечно, никакая антенна в городе не нужна. Поле на всех одно – входи в сеть и разговаривай с кем тебе надо. Хочешь, чтобы не слушали, – выдели персональный канал. Можешь его создавать каждый раз для каждого отдельного разговора. Зачем, спрашивается, таскать рацию? Но ведь для чмуров удобство не главное, для них важней – навороты.

В общем, Мальвина находит на ком сорвать злость. Она поворачивается, окидывает чмура уничтожающим взглядом, а затем со всем тем презрением, на какое способна, сообщает ему, что с оружием в городе появляться запрещено.

- Вас разве не предупреждали на входе? Либо сдайте свои железки, либо возвращайтесь на Землю.

- Чё, чё, чё?.. – вопрошает чмур.

Он в свою очередь окидывает нас презрительным взглядом, и хоть мимики у чмуров, разумеется, нет, становится ясно, что он готов к развлекалову. Меня он за противника, естественно, не считает. Кэп, несмотря на свой полувоенный комбинезон, у него опасений тоже не вызывает. Честно говоря, не очень солидно выглядит Капитан. Слишком интеллигентно, слишком субтильно для физического отпора. Серьезным противником может быть только Чубакка, который, как и положено, на голову выше всех, даже под глянцевой шерстью видны вздутые мускулы.

Чмура это, впрочем, не беспокоит. Имея столько хитрых примочек, он уверен в себе.

Подумаешь – волосатый чучмек.

- Так чё?.. Не понял…

Мальвина демонстративно не обращает на него внимания. Она оглядывается и подзывает гнома, который, надев дворницкий фартук, старательно шаркает метлой по брусчатке. Трафика ее я не слышу, но, вероятно, хозяин гнома не возражает.

Ничего удивительного.

Кто бы стал возражать?

- Проводишь этого на таможню, - приказывает она. – Пусть сдаст оружие или возьмет другой покемон. Об исполнении – доложить. Если не сдаст, не возьмет – проводишь на выход.

- Задание принято, - скрипучим голосом отвечает гном.

Он поворачивается всем телом и ждет. Метлу, как винтовку, держит на перевес.

Только тут до чмура доходит, что он все-таки не на Земле. И никакие его примочки здесь работать не будут. К тому же нас пятеро, причем все в аватарах, а он, вероятно, помнит, что даже трое свободных граждан могут аннулировать ему визу. Вся процедура займет не более десяти секунд.

Чмур резко сбавляет тон.

- Да, ладно, - примирительно говорит он. – Да, пожалуйста. Я же просто не знал… Я думал, у вас тут – свобода…

Мы смотрим, как они удаляются: здоровенный амбал, обвешанный оружием до ушей, и неуклюжий гномик с метлой, едва достающий ему до пояса.

Нас эта картина не радует.

- Теперь таких будет все больше и больше, - выражая общее настроение, говорит Квинта.

Чубакка рычит.

Кэп брякает медными кольцами.

Мне это тоже кое о чем напоминает.

- А вы обратили внимание, как вели себя гномы на площади? Те, что работают с Коккером? Вы лица их рассмотрели?

Теперь все поворачиваются ко мне.

- Ну так что?..

- Что - что?..

- Говори!..

Я на секунду задерживаю дыхание.

- Мне кажется... Знаете… Лучше держаться от них подальше…

Некоторое время мы спорим о гномах. Мальвина считает, что перекодировать гнома нельзя. То есть, разумеется, здесь допустимы некоторые поведенческие вариации, но только в пределах, которые установлены четкими базисными параметрами. Гном даже в принципе не может выйти из повиновения. И уже тем более – причинить человеку вред. Это полная чепуха... Она излагает это непререкаемым тоном. Я же высказываюсь в том духе, что модификации, в том числе и спонтанной, может подвергнуться сам установочный базис. Например, расширится зона деятельностных реакций. Гном ведь подстраивается к каждому изменению или как? Кроме того, сборка может быть произведена и на другом модуле. То есть то, что воспринимается нами как гном, в действительности является совсем иным существом. Он только с виду как гном, а по сути – еще неизвестно кто.

Спор этот совершенно бессмысленный. Ни Мальвина, ни я в программировании – ни уха ни рыла. Так, нахватались от Аля некоторых представлений. В сущности, горячась и возражая друг другу, мы пытаемся скрыть тревогу, которая нас охватывает. Неужели мир действительно изменился? Неужели «пейзаж» пополз, и удержать его уже невозможно? Нашего беспокойства не заслоняют ни взрыкивания Чубакки, который время от времени грозно обнажает клыки, ни бодрые реплики Кэпа, заверяющего то ее, то меня, что в любой момент он выведет «Мальчика» и раскатает все «понял, как блин». К сожалению, тут дело не в «Мальчике». «Мальчик» тут ни при чем. Есть проблемы, которые с помощью «Мальчика» не решить.

Квинта участия в дискуссии не принимает. Пальцы у нее по-прежнему живые, горячие, и это радует меня больше всего. Правда, она дрожит, зябко передергивает плечами, и, улучив минуту, я быстро спрашиваю ее:

- Ты что?..

- Ничего-ничего, потом... – вскользь, едва шелестя словами, отвечает Квинта.

Ладно, потом, так потом. Дудила, как выясняется, уже перебрался на северную окраину города. Мальвина, промчавшись по базе данных, вытаскивает для нас его адрес. Это бидонвиль, действительно самый край, где селятся только те, кто имеет временный статус. Здесь даже мостовой настоящей нет: в черной умопомрачительной пустоте висит жалкая тропка, очерченная двумя желтыми линиями. Середина ее кое-как заштрихована – это для того, чтобы новичкам было легче ходить. Не всякий, знаете ли, может ходить в пустоте: ноги проваливаются, того и гляди поплывешь точно к богу, в рай. Наверное, такие же ощущения у космонавтов. Я, помню, первое время тренировался, страхуя себя веревкой, привязанной к столбу фонаря. И все равно раз двадцать, вероятно, проваливался. Тут главная хитрость – ни в коем случае не смотреть, куда ставишь ногу. Идти, будто под тобою асфальт. А глянешь, хоть на мгновение, испугаешься, и конец – поплывешь, медленно кувыркаясь, не в силах понять, где верх, где низ.

Домов настоящих здесь, разумеется, тоже нет. Вместо них – кривоватые контуры, очерченные все теми же унылыми желтыми линиями. Кое-где, правда, уже намечены двери и окна, но в большинстве случаев – просто обводка, указывающая, что данное место кем-то застолблено. Для проживания это, конечно, значения не имеет. Жить можно и непосредственно в пустоте, ничем ее конкретно не ограничивая. Но такова, видимо, психология человека: укрыться, хоть ненадолго, от посторонних глаз, спрятаться, заслониться, отгородиться стенами. Чтоб ни одна собака тебя не могла достать.

Мальвина останавливается перед самым последним строением. Это просто эскиз, к нему даже тропинка не подведена. Дверь все же намечена – тусклым, безразличным прямоугольником, и почему-то намечен квадрат окна, расположенного под самой крышей. Любопытно, зачем Дудиле окно? Вокруг – бездна, взгляд не на чем задержать. Все-таки, обитая в центре, от этого отвыкаешь. Забываешь про адский провал, не имеющий ни дна, ни краев. Так, наверное, выглядят окрестности преисподней. Замирает сердце, кружится голова. Кажется, что вокруг не воздух, а смертный настой.

- Ну что? – нетерпеливо интересуется Кэп.

Мальвина взмахивает ресницами:

- На вызов не отвечает.

- Давай я попробую.

- Нет, подожди, подожди!..

Она поднимает перед собою ладонь. Как-то ее поворачивает, и на мякоти проступает клавиатура. Мальвина тычет в нее указательным пальцем:

- Выходи, Леопольд, подлый трус!..

По-моему, совсем не смешно. Голос у Мальвины такой, как будто она сейчас закричит. Однако это, по-видимому, и срабатывает. Дверь открывается, возникает на пороге Дудила. По первому впечатлению, он нисколько не изменился – все те же уныние, грусть, как у ослика, заблудившегося в лесу. Собственно, это ослик и есть: аватара Дудилы сделана по образцу известной мультипликации. Печаль распространяется от продолговатых выпуклых глаз, от громадного носа, на самом конце которого помечены точки ноздрей, от ушей, стоящих торчком, от вытянутой серой физиономии.

- Говорят, ты продал свой дом Коккеру?

Дудила не произносит ни слова. Он просто топчется в желтом контуре, обозначающем дверь. Его продолговатая голова свешивается все ниже и ниже, а глаза, как туманом, подергиваются жалостливой дымчатой влагой. Наконец, он печально вздыхает, приподнимая плечи, и, несмотря на критичность момента, я не могу не отметить качество его аватары. Классная все-таки у Додика аватара. Даже ноздри при вздохе немного расширяются и дрожат. Ни у кого, наверное, такой аватары нет. Что, впрочем, не удивительно: Дудила живет здесь чуть ли не дольше всех.

- У меня трудности на Земле, - скорбно говорит он.

Плоские ресницы моргают. Уши тряпочными ремнями покачиваются над головой.

Дудила разводит руки и после паузы добавляет.

- Вот так...

А затем поворачивается и уходит внутрь дома.

Тьма смыкается за ним, как вода.

Ну что тут скажешь?

Трудности на Земле бывают почти у всех. У меня что ли на Земле трудностей нет? На то она и Земля, чтобы создавать трудности.

Правда, это не означает, что их надо тащить сюда.

- Вот дур-р-рак, - с чувством произносит Мальвина.

- Да уж, поехал совсем... – неохотно соглашается Кэп.

Чубакка тихо рычит.

Мы не знаем, что делать дальше.

Так и стоять, как цуцики, среди пустоты?

Все, впрочем, решается само собой.

Контуры дома вдруг начинают мелко дрожать, расплываются, утрачивают объем, распадаются на тусклые световые штрихи. Те в свою очередь сыплются вниз как искры. Одно-два мгновения, и вместо дома обнаруживается черный провал. Границы города отступают метров на пятьдесят.

- Ах!.. - восклицает Мальвина.

Мы все понимаем, что это значит.

Это значит, что Дудила сюда уже не вернется.

Потом мы с Квинтой еще немного сидим на краю. Мальвина голосом, в котором посверкивает углеродная сталь, заявляет, что она сегодня же отыщет Альберта. Хочет он этого или не хочет, нравится ему или нет, а порядок в городе пусть наведет. Что, черт побери, у нас происходит?! Кэп с Чубаккой тоже решают, что им надо бы вернуться к своим делам. Их ждет «Мальчик». Как раз сегодня они собирались отцентрировать дальномер. Ни хрена он пока не центрируется. С оптикой, как они объясняют, вообще полный завал... А мы с Квинтой сворачиваем в боковой переулок, как две тени, бесплотно, не касаясь друг друга, неторопливо следуем по нему, и в расширенной его части, которая далее, видимо, будет преобразована в сквер, обнаруживаем крохотный трамвайный вагончик.

Заметив нас, он освещается изнутри и приветливо тренькает, показывая, что готов работать.

Вагончик привозит нас на Фонарную улицу. По дороге Квинта молчит, лишь упорно, будто заучивая наизусть, вглядывается в строения за стеклом. В таком состоянии ее лучше не трогать, и я тоже молчу, впитывая прозрачную тишину.

Этот район был освоен одним из первых. Дома здесь реальны, в них чувствуется прочная вещественность бытия. Заметны кое-где даже трещины на штукатурке, и в каждом доме, скрадывая темноту, горят два-три ярких окна. Причем это не какой-нибудь там наспех нарисованный свет, сделанный за двадцать минут в режиме автоматического изображения, а – настоящий, еле слышно подрагивающий, подразумевающий глубину, полный электричества, дышащий квартирным теплом. От него тянутся длинные отблески по брусчатке. В общем, здешние разработчики молодцы. Представляю, сколько это заняло у них сил и времени. Зато улица действительно как живая. Месяца четыре назад вдоль нее появились настоящие фонари. Тоже, надо сказать, прекрасная эмуляция: толстый, чугунный, до второго этажа, кованый завиток и граненый ромбик под ним, поблескивающий фигурным стеклом. Правда, в гранях ромбика пока – пустота. Гладь стекла отражает лишь немотное безлюдье пространства. Ну, это понятно: согласовывать освещение по всей улице – чудовищная морока, каждую тень надо по отдельности прорисовывать, каждый выступ, каждую крохотную щербинку. Ничего, я думаю, со временем изобразят.

Квинту даже фонари нынче не радуют. Она все так же молчит, стискивая оконный поручень. И лишь когда вагончик притормаживает в конце улицы, она, спрыгивая со ступеньки, негромко спрашивает:

- А ты заметил, что на площади не было ни одного эльфа? Платоша был, Кэп с Чубаккой примчались, как только услышали, музыкантов наших я тоже видела, программистов, художников, кое-кого из ремесленного квартала. Мальвина - и та, заметь, время нашла. А от эльфов – ни единого человека. Вот за что я их не люблю. С одной стороны, они как бы с нами, с другой – как бы отдельно от всех. У эльфов обязательно так. Никогда не знаешь, чего от них ждать.

Я вспоминаю, что эльфов на площади действительно не было.

- Ну... Альманзор, вероятно, сейчас советуется с общиной. У них ведь правило: сначала обсудить вопрос между собой. Давай подождем. Думаю, что уже завтра эльфы что-то решат.

- Нет-нет, - быстро говорит Квинта. – Я знаю: на эльфов полагаться нельзя. Что – Альманзор? Альманзор у них – не царь и не бог. Альманзор опять скажет, что «эльфы не вмешиваются в дела людей».

На это мне возразить нечего. Эльфы с подобными заявлениями выступали уже не раз. Тем более что у Квинты с эльфами особые отношения. Я помню, как Альманзор посматривал на нее, когда мы были у них. Так смотрят, только если имеется некий подтекст.

Совместное прошлое, например.

Впрочем, эту тему лучше не поднимать.

Мы доходим до края брусчатки и, свесив ноги, усаживаемся на нее. Между прочим, действие не такое простое, как может показаться со стороны. Обычно что-то одно: либо ты в пустоте ходишь, ступая как на асфальт, и тогда, разумеется, сесть, свесить вниз ноги нельзя, либо свешивай сколько хочешь, пожалуйста, но тогда есть риск, что провалишься при первом же неосторожном шаге за твердь.

Полетишь вверх тормашками, не в силах затормозить.

Очухаешься уже на Земле.

Таков закон восприятия.

Либо воздух, либо асфальт.

Мы с Квинтой можем и то и другое.

- Теперь все будет иначе, - сдавленно говорит она. – Это как плесень: если уж пятнышки появились, то от них никакими мерами не избавиться. Они так и будут неумолимо просачиваться сюда – сквозь мелкие щели, сквозь разногласия, сквозь наши слабости. В конце концов покроют собой весь мир... Куда нам бежать в этот раз?..

- Никуда, - отвечаю я. – Вот увидишь, мы останемся здесь.

Вокруг нас – черная бездна. Я притягиваю Квинту к себе и осторожно целую. Губы у нее в самом деле горячие, у них вкус той любви, которую предугадываешь во сне. А когда я, чуть осмелев, прижимаю Квинту сильнее, то опять чувствую исходящее от нее человеческое тепло. Значит, мне это не показалось. Аватара ее действительно понемногу подстраивается. Я слегка обмираю от необыкновенного ощущения, а когда мы, вынужденные вздохнуть, наконец отрываемся друг от друга, Квинта смотрит на меня так, будто надо мной просиял нимб.

- Что случилось?

- Ты улыбаешься, - говорит она.

- В самом деле?

- Да... честное слово!..

Значит, у меня аватара тоже подстраивается.

Это хороший признак.

- А ты – плачешь, - смущенно говорю я.

У нее из-под век выползает на щеку крупная серебряная слеза.

Невыносимо блестит.

- Конечно... Мы больше не сможем здесь жить...

Квинта встряхивает головой.

Слеза срывается со щеки и пронзительной искрой летит в темноту.

Уже через секунду ее не видно.

Теперь она будет лететь в одиночестве – миллионы лет...

2

Ночью меня будит кряканье вызова. Оно вторгается в мозг и пережевывает его до тех пор, пока я, чертыхаясь, не включаю линию связи.

Вызывает меня Обермайер. Глаза у него сумасшедшие, а редкий ежик на голове серебрится, как будто сбрызнутый светом луны.

Хотя никакой луны в городе, разумеется, нет.

- Я видел гремлина, - сообщает он.

Сон с меня сразу слетает.

- Ну – повтори, повтори!..

Обермайер медленно опускает и поднимает веки. Он делает так всегда в минуты сильного напряжения.

Голос у него тоже – скрипучий.

- Повторяю: видел собственными глазами... Неподалеку от Трех Тополей... Ты придешь?..

- Через десять минут, - отвечаю я.

Сна уже окончательно нет. Я лишь трясу головой. Неужели гремлины действительно существуют? До сих пор мы довольствовались только набором слухов, легенд, коллекцией сплетен, которые, как считает Платоша, зарождаются из ничего. Якобы кто-то где-то, естественно в полночь, заметил выглядывающую из-за угла страшноватую тень. Якобы – ведьму с птичьими кривыми когтями. Правда, когда отважился подойти, там уже ничего не было. Или четверо рокеров, возвращавшиеся под утро с очередного сейшена, видели сгорбленного урода, карабкающегося, как таракан, по отвесной стене. Рассказывали, что урод даже обернулся и злобно пискнул. Правда, подтвердить свой рассказ они опять-таки не смогли. Или один из туристов, зачем-то бродивший ночью, пожаловался потом, что его укусило некое мохнатое существо, имеющее громадные уши и огненные, пылающие во тьме глаза. Он из-за этого целую неделю болел. Были, кстати, и некоторые косвенные следы: поцарапанная штукатурка на двух-трех домах, погрызы, как от острых зубов, на дверях и воротах, выбитое однажды стекло трамвайчика. А, например, Аспарагус, с которым я был немного знаком, недавно выложил в блог очередную сенсацию: якобы у него дома был полтергейст, мебель сдвинута, шторы сорваны и брошены на пол, постель смята, будто на ней кто-то валялся. Это притом, что в квартиру не мог войти никто, кроме него.

Сообщение комментировали иронически. Аспарагусу в основном советовали меньше употреблять. А если уж перебрал, сидеть на Земле.

Но то – Аспарагус.

Джефф Обермайер, знаете, это совсем другой разговор.

На всякий случай я беру с собой меч. Это, конечно, глупо - чем может помочь красивая никелированная игрушка? Разве что слегка кого-нибудь напугать. Меч, однако, довольно длинный, тяжелый, с острым сужающимся концом, которым при случае можно и ткнуть. Как бы там ни было, но с мечом я ощущаю себя гораздо увереннее.

Обермайер действительно ждет меня у Трех Тополей. Это там, где Безымянная улица заканчивается Глухим тупиком. Место, надо сказать, не очень приветливое: каменная стена, огораживающая границу квартала ремесленников, задники четырех домов, которые хозяева поленились доделывать. Ни одного светящегося окна, ни одной двери, которая показывала бы, что здесь кто-то живет. А названо оно так, потому что в свое время тот же Дудила вдруг загорелся энтузиазмом и «высадил» на углу сразу три дерева. Аль его честно предупреждал, что из этого ничего не получится: мощности сервера недостаточно, чтобы поддерживать сложную динамическую конфигурацию. Надо либо использовать модель типа «мультяшка», уплощенный рисунок, фактически – простой аппликат, либо писать и встраивать в данный участок совершенно самостоятельную утилиту. То есть именно то, чем я занимаюсь последние дни. Но разве Дудилу переубедишь? Дудила унылый-унылый, но если уж что-то втемяшилось, его не собьешь. Вот и чернеют теперь на перекрестке три мертвых веника, три подагрических древесных скелета, как будто сожженные молнией. Ни листика на них, ни движения. Сучья раскинуты в стороны, точно от внутренней боли. Некоторым, кстати говоря, нравится. В блогах неоднократно высказывались, что это придает месту колдовской колорит.

Так или иначе, я вздрагиваю, когда от одного из бугристых стволов темным призраком отделяется Обермайер и, сделав три легких шага, перегораживает мне дорогу.

Он по-прежнему без берета. И его жесткий ежик по-прежнему отливает старческим серебром. И глаза у него по-прежнему расширенные, сумасшедшие, словно он знает то, чего не знает никто.

- Ну что, идем?

Я нервно пожимаю плечами.

Это только считается, что тупик тут абсолютно глухой. На самом деле в конце его, между домами, наличествует узкая щель. Двум встречным здесь разойтись трудновато, но если все же протиснуться, то попадаешь в сутолоку ремесленного квартала: вытянутые дворы, продолжающиеся один в другой, неожиданные повороты, за которыми открываются мелкие лавочки и мастерские. Непривычная в городе теснота, впечатление средневековья. Так и кажется, что сейчас вынырнут откуда-нибудь солдаты в кирасах.

- Здесь, - останавливаясь, говорит Обермайер.

Я лишь теперь замечаю, что в руках у него – тонкая никелированная цепочка, соединяющая между собой несколько шариков.

Вот те раз!

Оказывается, Обермайер ходит с нунчаками.

Мы напряженно вглядываемся в темноту. Впрочем, темнота эта, по сравнению с темнотой на Земле, весьма относительная. В городе и ночью все видно так, как будто он чуть-чуть озарен изнутри, как будто его просвечивает, вырисовывая детали, некий рентген. Аль утверждает, что это самопроизвольная адаптация: программа подстраивается под то, чего мы хотим. Мы хотим видеть ночью - значит мы будем видеть. А если не захотим – встанет непроницаемый мрак. Так или иначе, сумерки здесь необыкновенно прозрачны – я различаю даже блеск медных заклепок на ближнем строении. И не лень было хозяину их набивать? А если уж говорить о более далеких координатах, то прекрасно виден купол Стеклянной ротонды в квартале эльфов. Он так и переливается в пустоте. И отлично видна башня с часами, которые показывают сейчас половину четвертого.

В общем, все, кроме гремлина.

- Н-да...

Обермайер заметно обескуражен. Он скребет ногтем череп, так что слышен шероховатый прерывистый звук, сворачивает нунчаки, которые, блеснув в воздухе, наматываются ему на ладонь, достает из заднего кармана берет и, как панаму, натягивает его по самые уши.

- Н-да... Вроде бы сюда поскакал...

Я дипломатично молчу. Искать гремлина здесь – занятие совершенно бессмысленное. Он может часами прятаться между лавочками, мастерскими, перебегать по дворикам, прошмыгивать у нас за спиной.

Нечего и пытаться.

- Что ж... Тогда – извини...

На всякий случай мы пересекаем квартал. В проулочках, в щелях его, в закутках царит сумеречная тишина. Никаким гремлином, разумеется, и не пахнет. И лично я думаю, что в действительности никаких гремлинов в городе нет. Платоша тут безусловно прав. Это только легенды, фантомы, рожденные нашим коллективным сознанием, нашим страхом перед бесплотной, черной, всепоглощающей пустотой, перед нечеловеческой тьмой, которая нас окружает. Ведь невозможно жить на пленочке бытия, нельзя беззаботно, на тающей паутинке, кружась лететь в никуда. Ведь это даже не космос, к которому мы привыкли за миллионы лет, просто – бездна, ничто, развоплощенная экзистенция. Возможно, эманация смерти, как это однажды определил тот же Платоша. И что тогда? От смерти на паутинке не улетишь.

Эти мысли вгоняют меня в депрессию. Я хочу вернуться домой, лечь в постель, натянуть на голову одеяло. Будет день – все как-нибудь образуется. Хорошо еще Обермайер буквально через минуту приходит в себя и произносит страстную речь о том, что давно пора организовать в городе постоянные ночные дежурства. Триста лбов зарегистрировано у нас на данный момент. Три взвода, целую роту можно сформировать. А по ночам выползает всякая нечисть. Свободные граждане, кабальеро, ну – разгильдяи, каких поискать!..

Он распространяется на эту тему довольно долго. Не знаю, кем уж является Джефф Обермайер там, на Земле, но то, что он имеет военный опыт, сомнению не подлежит.

Может быть, даже где-нибудь воевал.

Я отвечаю ему:

- Завтра будет Большой Чат – можешь внести предложение...

- Большой Чат?

- Ну да, ты разве извещения не получал?

Обермайер резко поворачивается ко мне. Вероятно, за тем, чтобы высказать свое мнение о Большом Чате. Мне это мнение, впрочем, давно известно. И вдруг – приседает, выставляя ладони, готовый принять удар.

Вот он – гремлин!

Мы к тому времени уже покидаем квартал ремесленников. Теперь перед нами – две сонных улицы, расходящиеся под острым углом. Одна из них, как я помню, завершается у Эльфийских ворот, а другая, пошире, метров через четыреста обрывается в никуда. Тот участок города еще не застроен. Дом же, который они обтекают, образован крыльями флигелей, поставленных встык. Между ними, естественно, сгущается темнота, и я вижу, как из нее выдвигается уродливая опасная тень.

Гремлин оказывается крупнее, чем я ожидал. Вместе с раковинами ушей, оттопыренными над башкой, он, вероятно, доходит мне до груди. Глаза у него действительно пламенеют как угли, а когда он противно, тоненько верещит, становится виден частокол акульих зубов.

- Берегись!.. – кричит Обермайер.

Дальше все происходит в одно мгновение. Обермайер крякает, распрямляется, взмахивает рукой – никелированные нунчаки, вращаясь, несутся по воздуху.

Шарики их предвещают верную смерть.

Гремлин, впрочем, тоже времени не теряет. Он подбирается точно крыса, как-то весь даже складывается, уминаясь чуть ли не до земли, и вдруг бешено, невероятным прыжком взвивается вверх.

С нунчаками он разминается, видимо, на какие-то сантиметры. Шарики с грохотом впиливаются в твердь каменного фундамента. Сотрясаются, по-моему, оба флигеля. Сыпется на брусчатку сноп пестрых искр.

И в отличие от Обермайера, гремлин отнюдь не промахивается. Челюсти его точно капкан смыкаются на выставленном вперед предплечье. Раздается треск рвущейся ткани. Обермайер отброшен, будто в грудь его ударило каменное ядро. А сам гремлин очень ловко перекатывается через голову, разворачивается и теперь оказывается прямо напротив меня.

Я непроизвольно отмахиваюсь мечом.

И тут происходит что-то не очень понятное.

Если уж гремлин так запросто сшиб Обермайера, то со мной, по идее, он должен бы справиться за пару секунд.

Какой из меня боец?

Клац-клац - и привет.

Однако все складывается не так.

Гремлин опять верещит, демонстрируя частокол страшных зубов, вновь подбирается точно крыса и снова прыгает. Во всяком случае, энергично взвивается вверх. Но там, куда он нацеливается, меня уже нет. За какое-то мгновение до прыжка я делаю быстрый шаг в сторону. Не знаю, как это получается, но я почему-то угадываю его намерения. Причем даже раньше, чем он их успевает осуществить. Итак – шаг в сторону, выпад мечом, острие касается гремлина и порождает в теле его взрыв конвульсий.

Гремлин шмякается на брусчатку, словно мешок с тухлым тряпьем.

Встать он не может – лежит распластанный, будто мышь, скрюченные когтистые лапы подергиваются и колотят по камню.

- Так!.. – кричит Обермайер откуда-то из-за спины.

Синее, электрическое искрение проползает по шерсти. Гремлин судорожно трепещет и на глазах начинает бледнеть. Становится тускло-серым, затем блекло-дымчатым, потом вовсе – полупрозрачным, как болотный туман.

Еще мгновение - и он распадается без следа.

Вот – уже ничего.

Теперь – что там с Обермайером?

Я стремительно оборачиваюсь. Однако Обермайер в порядке. Он уже стоит на ногах, придерживая здоровой рукой лоскут, выдранный из комбинезона. Крови на нем не видно. Хотя какая может быть в аватаре кровь? И, что странно, взирает он не на гремлина, не на меня – расширенными зрачками он упирается в угол флигеля, где едва теплится над самой землей оранжевое окно.

Обермайеру не хватает воздуха.

- Смотри, - сорванным голосом хрипит он. – Смотри, смотри!.. Дух – вернулся!..

Большой Чат назначают на пятнадцать часов. Это обычная практика чатов, которая сложилась сама собой. Мало кто из свободных граждан может появиться в городе прямо с утра, и поэтому ставить мероприятие на более раннее время просто бессмысленно.

Свободные граждане – птицы вечерние и ночные.

Они вспархивают к небесам лишь тогда, когда их отпускает Земля.

Меня, в частности, она отпускает только по окончании рабочего дня. До шести часов вечера я как раб заключен в прозрачный офисный бокс. Справа от меня – ряд таких же стандартных прозрачных боксов, а слева – окно, чуть ли не вплотную к которому приткнуто унылое индустриальное здание. Оно какое-то из позапрошлого века: серого кирпича, зарешеченное, с пропыленными, очень мутными стеклами. Свет там горит всегда, даже днем. И в надрывной водянистой толще его, как в аквариуме, движутся какие-то тени.

Я, впрочем, и сам как в тесном аквариуме. Непрерывно хочется всплыть, глотнуть свежего воздуха. Однако сделать это удается лишь после семи часов. Входить в город с офисного компьютера слишком рискованно. Не дай бог в фирме отследят внеплановый трафик - потом замучаешься объясняться, рассказывать, что и как.

В общем, к чату я подключаюсь, когда обсуждение уже в разгаре, когда блоги уже кипят, выплескивая неконтролируемые эмоции, когда уже сформированы первые ограничительные бастионы и Платоша, взявший на себя, как обычно, функции модератора, уже заканчивает выделение базисных смысловых позиций.

В настоящий момент образовались четыре четких сенсориума. Они представлены динамическими гистограммами разных цветов.

Первый сенсориум обозначен ником «бойцы». Правда, справка, которая тут же приложена, извещает каждого желающего ее посмотреть, что первоначально Платоша маркировал эту группу как «экстремисты» и только после бурных протестов, указывающих на то, что подобное имя имеет множество отрицательных коннотаций, ник был заменен на другой.

Справка, однако, висит.

И, как я понимаю, делает свое дело.

Платоша – великий хитрец.

А идеологема «бойцов» предельно проста: исключить утилиту Коккера из основной базы данных. Более того – через обратный трафик вычислить его реальный ай-пи и заблокировать номер так, чтобы таможенный сервис отсеивал его автоматически. То есть поступить с Коккером как с перегоревшей лампочкой: вывинтить из патрона, выругаться, выбросить в мусорное ведро. И навсегда про него забыть. Кстати, этот сенсориум имеет почти тридцать процентов поданных голосов.

Ну что тут скажешь? Простые средства всегда кажутся самыми действенными. Сколько раз это уже было: расстрелять, посадить, выслать из страны, заставить молчать. Нет человека - и нет проблемы. И каждый раз выясняется, что этим ничего не решишь. Человека нет, а проблема все равно остается.

Платоша бомбит этот сенсориум без пощады. Впереди у него трудный вечер, и он явно не намерен растрачивать себя на всякую ерунду. Поэтому он сразу же вывешивает комментарий Аля о том, что утилита любого свободного гражданина встроена в фундаментальную часть программы. Ни исключить ее, ни идентифицировать с периферии практически невозможно. Для этого потребовалось бы заново написать весь активный, то есть непрерывно работающий, лексикон, модифицировать саму логику операций, а не только управляющие драйвера. Иными словами – отключить город на неопределенный срок...

Уже этого, на мой взгляд, достаточно. Однако Платоша, видимо для надежности, наносит «бойцам» еще один сильный удар. Он вывешивает короткую справку Мальвины, что согласно традиции никто из свободных граждан не может быть лишен своего статуса. На том мы стоим. Если пользователь получил гражданство – это уже навсегда. Отказаться от прав гражданина он может лишь по собственному желанию.

Вот так, и иначе – никак.

После этого первый сенсориум начинает разваливаться на глазах. В течение получаса его рейтинг снижается аж до пяти процентов. Часть фигурантов, естественно, перетекает в соседний коммуникат, а часть впадает в задумчивость и, вероятно, не скоро оттуда вернется.

Одновременно Платоша блокирует частный, но очень неприятный вопрос: кто персонально отвечает за появление в городе Коккера? Система у нас выработалась такая: чтобы обрести полный статус, надо получить три рекомендации от свободных граждан. Тогда утилита соискателя встраивается автоматически. Так вот, Платоша квалифицирует данную интенцию как артефакт, и, пользуясь властью, имеющейся у модератора, маршрутизирует ее на возврат. Теперь каждый запрос, каждое высказывание на эту тему будет сбрасываться в периферический блог.

Пусть там обсуждают сколько хотят.

Ну и правильно. Не хватает нам только всяких расследований и подозрений.

Этого достаточно на Земле.

Протесты насчет такой модерации, конечно, немедленно вспыхивают, но не достигают по максимуму и четырех процентов.

Платоша, как всегда, победил.

С «радикалами», расположенными по соседству, он обходится несколько осторожнее. Это самый массивный сенсориум, возросший после распада «бойцов» до сорока двух процентов. «Радикалы» отстаивают концепцию «оправданного насилия», и у них есть вполне реальные шансы собрать необходимое большинство. Конкретно они требуют – запретить. То есть без промедлений принять закон, который бы действия наподобие предпринятых Коккером категорически исключил, и уже на основе его, «следуя духу и букве», самым решительным образом восстановить статус-кво.

Здесь Платоша проявляет интеллектуальную гибкость. Прежде всего, он изолирует в смысловом поле сенсориума явный бред: предложения типа «вывести «Мальчика» и раскатать, елы-палы, Коккера до нуля» (это предложение, к моему удивлению, активно отстаивает Обермайер). Или воздвигнуть вокруг магазина стену в человеческий рост, чтобы никто ниоткуда не мог туда попасть. Согласитесь, что это абсурд, неофициально высказывается Платоша. Ну какой «Мальчик», сами подумайте, какая такая стена? После краткой дискуссии эта модерация принимается, и удовлетворенный Платоша обращает свой взор на закон.

Он спрашивает:

- А нужно ли, уважаемые сеньоры, создавать прецедент? У нас ведь не было до сих пор никаких официальных законов. У нас были лишь ясные и понятные всем правила бытия. Подумайте, уважаемые кабальеро, зачем нам закон? Ведь один закон неизбежно потащит за собой и другой, другой – третий, четвертый, пятый, шестой. Возникнут джунгли, где мы сами начнем путаться и блуждать. Законы будут наслаиваться, противоречить друг другу, требовать уточняющего регламента, который сможет истолковать только специалист. Мгновенно появятся адвокаты, юристы, судьи, и, между прочим, им всем нужно будет платить. Мы получим именно то, что нам не нравится на Земле.

И наконец, видимо для того, чтобы окончательно снять данный пункт, Платоша вывешивает на доске четкий комментарий Мальвины: никакой закон обратной силы иметь не может. Согласитесь опять-таки с очевидным. Мы не можем вменять человеку вину задним числом. К чему тогда мы придем?

Эта модерация вызывает очень сильные возражения. И тогда Платоша ставит перед сенсориумом «радикалов» простой вопрос. Если вы придерживаетесь концепции «оправданного насилия», то есть насилия, которое большинство законно совершает над меньшинством, то сформулируйте его, пожалуйста, таким образом, чтобы это было можно на самом деле осуществить. Короче, где разумные предложения?

«Радикалы» превращаются в аморфную массу. Они, конечно, не распадаются на дейтрит, как предыдущий «бойцовский» сенсориум, но теряют, по крайней мере, процентов двадцать людей, активно поддерживавших их концепт. Причем у меня складывается ощущение, что эти двадцать процентов они себе уже не вернут.

И в завершение Платоша обращается к сенсориуму «умеренных». Здесь, как обычно, ни внятной позиции, ни представляющей ее идеологемы нет. Просто множество неопределенных мнений, сводящихся в основном к тому, что ситуация неприятная и надо бы что-то делать. Тем не менее Платоша отчетливо выделяет два смысловых мотива. Во-первых, тот, который предполагает начать с Коккером переговоры – попробовать его убедить, воззвать к лучшим чувствам; в конце концов, Коккеру тоже здесь жить... Этот концепт Платоша, оформив, оставляет на доработку. Он только просит его мотивировать и разработать конкретный переговорный сюжет. Мгновенно образуется группа, которая берет это на себя. А во-вторых, он выделяет мотив, предполагающий изоляцию Коккера – от простого пассивного игнорирования его до действий в виде пикетов, демонстраций и митингов. Данный концепт он определяет как «сатьяграху» (тут же вывешивая комментарий, разъясняющий этот смысл) и связывает его через отдельный коммуникат с сенсориумом «радикалов».

Кажется, я начинаю понимать его замысел. Меня только слегка удивляет, что он практически без вмешательства оставляет объединение «инноваторов». Это последнее смысловое сообщество на дискуссионной на шкале, и оно однозначно поддерживает действия Коккера. Свою позицию «инноваторы» аргументируют весьма убедительно. Свобода, которую мы изначально провозгласили, по их мнению, подразумевает и свободу онтологических изменений. В противном случае мы будем иметь «застывшее бытие», что-то вроде архаики, непрерывно воспроизводящей себя. Конечно, негативные моменты свободы понятны: она не всегда приносит красивые и сладостные плоды. Однако это плата за сам модус свободы: рождая свет, мы тем самым порождаем и тень.

- Манихейство какое-то, - не отрываясь от дела, замечает Платоша.

Свою реплику, впрочем, он для общего обозрения не вывешивает.

«Инноваторов», кстати, почти семь процентов. Я прикидываю, что это от восемнадцати до двадцати трех человек. Точнее, к сожалению, подсчитать невозможно. Число пользователей, подключенных к чату, то падает, то растет.

И все равно – откуда столько взялось? Я бы никогда не подумал, что у нас обнаружится целых два десятка людей, желающих жить так же, как на Земле.

Зачем они тогда здесь вообще?

- Да они просто рехнулись, - говорит мне Квинта.

В девять вечера Платоша объявляет технический перерыв. К этому времени в чате зарегистрировались уже девяносто четыре процента свободных граждан. Цифра, надо сказать, необыкновенно высокая. Обычно у нас в дискуссиях принимают участие не более трех четвертей.

Расклад в примерных цифрах такой. Сенсориум «бойцов» (бывшие «экстремисты») сейчас едва-едва дотягивается до трех процентов. Вероятно, это финал. Далее этот сенсориум со счетов можно списать. «Радикалы», так и не оправившиеся от удара, потеряли двадцать процентов и теперь удерживают еще около двадцати. Правда, это со вполне заметной тенденцией к уменьшению. Стабилизируются они, как считает Платоша, где-то около десяти. Зато сенсориум «умеренных» вырос аж до сорока трех процентов и теперь представляет собой самый крупный, пожалуй, самый осмысленный электоральный массив. Внутри него сейчас происходит структуризация, и если «умеренные» сумеют выработать четкий технологический позитив, то у них есть все шансы собрать в итоге квалифицированное большинство. Еще двадцать процентов граждан пока со мнением не определились и потому подпитывают собой хаотическую энергию блогов. На всякий случай я быстренько пробегаюсь по ним. Ничего разумного в блогах, естественно, нет. Идет в основном дублирование уже отработанных тем и, как всегда, фиксируется выплеск негативных эмоций, связанных с наплывом туристов. Туристов у нас и впрямь становится слишком много. Бывают дни, особенно выходные, когда в городе просто не продохнуть. Не знаю уж, откуда они о нас узнают, но стоит выйти на улицу - и тут же в тебя утыкается множество любопытных глаз: водянистых, бесцветных, вытаращенных как у лягушек, бесцеремонных, взирающих точно на экспонат. Разве что пальцем на тебя не показывают.

Ладно, туристы – это побочная тема. Аддитивный сюжет, «карман», как выразился бы Платоша. Гораздо больше меня тревожит тот факт, что после модерации заметно увеличивается сенсориум «инноваторов». Он только что перевалил важный пятнадцатипроцентный рубеж и в новом электоральном пейзаже становится ощутимой силой.

Самого Платошу это нисколько не беспокоит. Он считает, что успех «инноваторов» – явление сугубо временное. Просто в этот сенсориум переместилась сейчас когорта разочарованных – те из «радикалов» и даже частично из непримиримых «бойцов», кто при любом раскладе стремится к экстремальным решениям. Теперь, по их мнению, чем хуже, тем лучше. Они опомнятся, для этого, собственно, и делается технический перерыв.

Вообще не следует забывать о специфике нашего контингента, говорит Платоша. Конечно, демократия – это не идеальный способ организации власти. С одной стороны, она может выродиться в тиранию неквалифицированного большинства, в тиранию посредственности, о чем предупреждал еще Алексис де Токвиль, когда избирают не лучших, а подобных себе, то есть причесывают все общество на средний манер. А с другой, она может выродиться в тиранию активного меньшинства, которое с помощью денег и демагогии навязывает большинству свою волю. Правда, это уже не демократия, а конкурентная олигархия: несколько политических корпораций бьются, прикрываясь знаменами, за свои интересы. Именно так дело обстоит на Земле... У нас ситуация принципиально иная. Мы – не квалифицированное меньшинство, мы скорее – квалифицированное большинство. Система рекомендаций, которой мы придерживаемся при натурализации, корректирует и наращивает общее психологическое подобие. Идет непрерывный отбор. Сюда эмигрируют те, кому не нравится на Земле. Те, кто, сознательно или интуитивно, отвергает земной негатив. И при всей композитности нашего небольшого сообщества, при всех дивергентных характеристиках, которые демонстрирует, например, нынешний чат, на фундаментальные вызовы оно будет реагировать как единый коллективный субъект...

Платоша слегка возбужден. Модерация в Большом Чате изматывает человека до крайности. Здесь ведь требуется не только умение выделить в хаосе мнений реальный, пригодный для дальнейших операций контент, очистить его от случайностей, представить в идеологеме, которая стягивала бы собой большие смысловые поля, то есть умение превратить дикий сумбур в нечто конкретное, но и гораздо более редко встречающиеся умение не обращать внимания на обиды и резкости тех, кто считает, что его гениальное предложение не было как следует учтено, умение не увязать в мелких конфликтах, умение сделать из оппонента сотрудника, а не врага. Платоша в этом отношении молодец. Я только что заглянул в ящик апелляционной комиссии и с облегчением обнаружил, что жалоб на модератора там практически нет. А те несколько штук, что были все-таки поданы, комиссия, избираемая каждый раз по случайному жребию, безоговорочно отклонила.

Это свидетельствует о высоком уровне модерации. Платоша может быть доволен собой. Он как раз, по-моему, и доволен: громоздится за столиком, так что занимает его чуть ли не целиком, широкими жестами поддергивает на руках ткань хитона, залпом выпивает поставленную перед ним чашку кофе, сильно морщится, причмокивает, громогласным голосом объявляет, что у кофе сегодня какой-то не такой, значит, вкус. Водой его что ли тут разбавляют? Тем не менее сразу же заглатывает еще одну. И затем объясняет всем желающим слушать его, что прямая демократия, которая возникла еще во времена Платона (помните, граждане Афин собирались для принятия законов на агоре), конечно, штука тяжелая, проголосовать было бы проще, но это, пожалуй, единственный механизм, при котором гражданское большинство оказывается причастным к выработке основных решений. Если мы не хотим формировать земные органы власти, всех этих «народных избранников», которые с удовольствием будут думать за нас, значит мы обязаны сами тащить этот воз. Тяжело, разумеется, но кто сказал, что будет легко? И кроме того, это отличный тренинг: расширяется интеллектуальный контекст, поддерживается уровень квалифицированного осмысления бытия. Мы таким образом страхуемся от управленческого идиотизма...

С Платошей никто не спорит. Он сегодня герой. Мы сидим в кафе, расположенном неподалеку от площади с Часовой башенкой. Это кафе, кстати, имеет особый статус: ни туристам, ни даже гостям сюда хода нет. Они его элементарно не замечают. Для них это обычная дверь, ведущая в чей-то дом. Сегодня здесь, впрочем, и без туристов народу хватает. В связи с Большим Чатом набилось чуть ли не пятьдесят человек. Я вижу команду Кэпа, оккупировавшую столик в углу: Чубакка рычит, принцесса Лея, сверкая глазами, грозит ему кулачком, сам Кэп так гогочет, что бренчит металлизированная оснастка костюма. Далее – Ковбой Джо и Кот-Бегемот тянут, почмокивая, безалкогольное пиво из толстых кружек. Кроме них, между прочим, пива у нас никто и не пьет. Программисты из компании Аля, сдвинув лбы, помешивают соломинками коктейли, в которых плавает лед, доктор Спок подносит к губам чашу с фейфлирисом: бог его знает, из чего приготовлена эта инопланетная дрянь, а перед Неккой и Альманзором, сидящими как бы рядом, но и отдельно от всех, светится в хрустальных бокальчиках эльфийский нектар. Пряный запах его чувствуется даже у нас. Художники заказали зеленоватый абсент, рокеры, как ни странно, сухое вино, налитое в громадный кувшин, ремесленники, впрочем, называющие себя «мастерами», чокаются пенистым элем, от которого по всему помещению распространяется густой хлебный дух. Воздух переполняет тревожный гул разговоров. Что бы там Платоша ни утверждал насчет «квалифицированного большинства», каким бы успокоительным образом ни распределялись сейчас голоса, а все равно что-то изменилось в атмосфере нашего существования, что-то сдвинулось, сместилось внутри, что-то стало не так.

Все это чувствуют.

Вон даже кофе, Платоша прав, имеет сегодня какой-то горелый вкус.

Словно настоян на желудях.

Неужели все рушится? Наш хрупкий кораблик получил пробоину и медленно погружается в пустоту? Мы вовсе не первопроходцы, прокладывающие для всего человечества дорогу за горизонт, не пионеры, как гордо возвещает тот же Платоша, осваивающие земли, которых еще не видел никто. Мы – неудачники, беглецы, не нашедшие себе места в жизни и потому отчалившие на утлом суденышке в никуда.

Эхо несбывшихся сновидений, тени самих себя.

- Да, все-таки они нас настигли, - подводит итог Квинта. – Что ж, этого следовало ожидать. От них никуда не деться, их больше, они намного сильней. Они проникнут сюда и превратят этот мир в подобие своей проклятой Земли...

Она говорит это мне. Однако Мальвина вздрагивает и выпрямляется, как бамбук.

- Альберт этого не допустит, - безапелляционным тоном заявляет она.

Вскидывает голову, обводит нас гневным взглядом.

Губы у нее дрожат.

Алиса роняет вскользь:

- Кстати, его опять нет.

- Скоро будет. У него какие-то трудности на Земле.

Наступает пауза.

Мальвина слово в слово повторила фразу Дудилы.

Сама она, кажется, этого не замечает.

- Пойду его приведу...

Мальвина выскальзывает из-за стола. Чтобы добраться до двери, ей надо пересечь все кафе. И вот тут возникает картина, которую я уже не раз наблюдал. По мере того, как Мальвина надменно продвигается к выходу, по мере того, как она – цок, цок, цок каблучками – прокалывает разговорную маяту, все головы, словно притянутые, поворачиваются ей вслед. Будто исходит от нее некое излучение. Будто разом включается невидимый, но мощный магнит. Даже эльфы и то перестают вкушать свой нектар. Впрочем, ничего странного в этом нет. Аватара Мальвины заслуживает, чтобы на нее посмотреть. У нее исключительно правильное, фарфоровое кукольное лицо, глуповатое ровно настолько, чтобы каждый мужчина чувствовал свое неоспоримое превосходство, льняные локоны, яркие голубые глаза, впечатляющие, точно ромашки, длинные, густые ресницы. Греза невинности и чистоты. Будто эта прекрасная фея ни разу в жизни не целовалась. Будто она понятия не имеет, что там и как. И вместе с тем выразительно скульптурный рельеф: грудь оттягивает вырез так, что, по-моему, виден даже пупок, короткая юбка вздрагивает и подскакивает при каждом шаге. Платьице у нее вообще не столько прикрывает, сколько подчеркивает: лепесток тонкой ткани, случайно обернувшийся вокруг тела. Сочетание просто убийственное. Порок с глазами лани, как однажды ядовито выразилась Алиса.

И вот что тут, на мой взгляд, самое интересное. Обретая гражданство, пользователь выбирает себе аватару совершенно свободно. Причем, как правило, сильно отличающуюся от той, в которой он присутствует на Земле. Аватара выражает внутреннюю суть человека. Не то, что он есть, а то, чем он хочет быть. Более того, постепенно происходит подстройка – в аватаре акцентируются именно эти сущностные черты. Взять хотя бы Платошу: лысина на макушке, короткие завитки волос, борода лопатой, две резких складки на лбу, придающие физиономии мрачную сосредоточенность. Или Алиса с ее хитренькой лисьей мордочкой. Или сам Аль с гривой разлохмаченной седины. Так вот, на Земле Мальвина, по слухам – редкая стерва, возглавляет какую-то фирму, сотрудники боятся ее до дрожи в костях. Говорят, если что – горло перегрызет. Юридическое образование – с ней лучше не связываться...

В левом ухе у меня вдруг вспыхивает огонь. Это Квинта цепко хватает за мочку и поворачивает к себе.

- Ты куда смотришь? – яростно спрашивает она. – Ты зачем?.. Ты должен смотреть только сюда!

Лицо у нее грозное.

Брови сдвинуты, в зрачках – темный пожар.

- М... м... м... – мычу я, радуясь, что чувствую боль.

Что – вообще что-то чувствую.

- Ты понял?

- Понял...

- Что ты понял?

- Куда надо смотреть...

Боль в ухе ослабевает. Я растираю его, радуясь, что остался жив.

Могло быть и хуже.

- То-то же, - удовлетворенно говорит Квинта. – И запомни, пожалуйста: всегда – только сюда!..