Мир кольцо когда хочешь сбежать от проблем

В Содружестве всё названо так, будто тебе оказывают услугу.

Сеанс восстановления. Психогигиенический доступ. Кратковременная рекреация в среде ограниченного влияния.

А по-простому — побег.

Я стою в белом коридоре, и он пахнет не стерильностью — это было бы хоть честно, — а чем-то вроде нейтрального утешения. Вот как пахнут салфетки, которыми вытирают рот плачущему ребёнку, когда он не может объяснить, отчего плачет. Здесь всегда так: не "мы вас держим", а "мы о вас заботимся". Разница невелика, но терминология — священна.

На моей коже — тонкий слой прозрачного полимера. Второй стыд. Он должен "сглаживать микротремор", "защищать от перепадов давления" и "поддерживать терморегуляцию". Я знаю все формулировки. Подписывала их столько раз, что могла бы защитить диссертацию по собственной покорности.

По обе стороны — двери с одинаковыми пиктограммами: человеческий силуэт, перечёркнутый тремя линиями. Это означает: никаких устройств. Не "пожалуйста, снимите часы". А: здесь вы — только мясо и память.

Ненавижу это слово — мясо. Мы давно научились не стареть, чинить ткани, убирать боль из суставов и страх из снов. Но когда тебя раздевают до голой биологии, ты вдруг вспоминаешь: да, ты всё ещё животное. Просто с высоким статусом и хорошими манерами.

Он опаздывает на три минуты.

Я смотрю на табло — не время, нет, время здесь запрещено как непристойность. Табло показывает "готовность шлюза": пульс, давление, насыщение кислородом, кортизол. Мои показатели идеальны. Я бы могла улыбнуться. Не улыбаюсь.

Слева — наблюдатель. Не человек. И не совсем машина. Гладкое лицо без возраста, кожа цвета мокрого камня, глаза, которые ни на чём не задерживаются, но всё видят. Контингент наблюдателей — отдельная каста, отдельная тишина. Их не называют по именам, им не благодарят. Они здесь как ограждение на краю крыши: не потому что мы хорошие, а потому что мы можем упасть.

— Гостья, — говорит он, не поднимая взгляда. — Подтвердите лимит.

Мой голос звучит чужим. Так бывает, когда произносишь вслух то, во что не хочешь верить.

— Один час внешнего времени.

— Внутренний коэффициент?

Я сглатываю. Не потому что не знаю ответа. Потому что это всё равно что назвать вслух собственную жадность.

— Десять тысяч.

Наблюдатель кивает, как врач, которому давно всё равно, что ты снова пришла с тем же диагнозом.

— Доступ ограничен. Превышение лимита… — пауза, потому что слово "смерть" здесь не любят, — …приведёт к необратимым последствиям.

Мне хочется сказать: необратимые последствия — это моя жизнь вообще. Но я молчу. Здесь молчание — валюта.

Шаги.

Он появляется в конце коридора так, будто и не приходил вовсе — просто свет раньше не падал на его лицо. На нём такая же прозрачная оболочка, такие же пустые ладони, такие же идеальные показатели. Только глаза — нет. Глаза живые. Это уже почти нарушение.

Мы не касаемся друг друга сразу. В Содружестве прикосновение — не жест, а заявление. А заявления умеют превращать в протоколы.

— Ты долго, — говорю я. Нейтрально. Почти холодно.

— Задержался, — отвечает он. И добавляет тихо, чтобы слышала только я: — Дольше, чем хотел.

Я знаю, что он имеет в виду не коридор.

У него есть семья. У меня — тоже. Звучит одинаково, но внутри разное.

Его семья — крепость и репутация, фамильные договоры, улыбки на приёмах, дети с правильными генами. Моя — витрина. Я умею быть на ней красивой. Умею не моргать, когда оценивают. Умею смеяться вовремя. Меня этому учили не словами — взглядом.

Мы оба из высших слоёв. Это означает: у нас есть всё, кроме права быть собой без свидетелей.

Шлюз впереди выглядит как круглая пасть. Не угроза — обещание. Его края покрыты матовым материалом, гасящим отражения. Врата любят, когда ты не видишь себя в последний момент.

Наблюдатель поднимает руку.

— Последнее подтверждение. Имена?

Мы молчим.

Это наше правило — ещё с первого раза. Не потому что имена опасны. А потому что имена делают нас настоящими. А настоящим больнее.

— Без идентификаторов, — произносит наблюдатель. В его голосе нет осуждения. Только отметка в журнале. — Отказ от персональной фиксации принят.

Второй наблюдатель — уже внутри шлюза — протягивает два тонких обруча. Выглядят как украшения, если не знать.

Я надеваю свой на запястье. Он — на своё.

Обруч холодный. И сразу тяжёлый — не физически, внутри. Это не цепь. Это напоминание. Счётчик. Ограничитель. Тот самый пастырь, о котором не говорят вслух, любит простые вещи: границы, молчание, чистую биологию.

— При пересечении границы вы потеряете доступ к любым внешним интерфейсам, — говорит внутренний наблюдатель. — Поддерживающие импланты будут переведены в пассивный режим. Любая попытка…

Он не заканчивает. Здесь не любят угроз. Их называют предупреждениями.

Я слышу, как он рядом выдыхает.

И тогда — впервые за всё это белое, вылизанное, правильное время — я позволяю себе маленькую дерзость.

Беру его за пальцы.

Не за ладонь — слишком откровенно. Не за руку — это уже обещание. Просто пальцы. Как будто случайно соприкоснулись в толпе.

Его кожа тёплая, и я вдруг понимаю, как устала от всего нетёплого: от идеальных тканей, от умных стен, от улыбок, которые всегда на своём месте.

— Один час, — шепчу я. — Помни.

Он смотрит на меня так, будто мы стоим на краю чего-то, что нельзя назвать.

— Один час, — отвечает он. И совсем тихо: — И год внутри. Если повезёт.

"Если повезёт" — смешная формулировка, когда речь о рае.

Но я понимаю. Не про мир-кольцо. Про нас.

Мы делаем шаг вперёд.

Шлюз принимает нас без сопротивления — мягко, почти нежно. Воздух меняется, будто кто-то вытащил из него иглы. Свет становится не ярче и не темнее — просто другим, без офисной правильности.

На миг меня накрывает странное чувство: будто кто-то провёл ладонью по моему лицу изнутри. Не больно. Проверяюще. Как таможня, которую интересуют не вещи — мысли.

Обруч на запястье слегка вибрирует.

Отсчёт начался.

Снаружи — один час. Внутри — целый год.

Я успеваю подумать: мы точно умеем уходить вовремя?

И именно в этот момент — когда белый коридор уже позади, а рай ещё не раскрылся, — я слышу в голове чужой, невозможный шёпот. Не словами. Не голосом. Ощущением.

Как будто кто-то улыбается, не имея рта.

И от этой улыбки по коже пробегает холод, который никакой полимер не сгладит.

Потому что шёпот звучит не так, как должна звучать среда для отдыха.

Он звучит как: "Я тебя вижу".

— Ты тоже…? — начинаю я, но слова застревают.

Он сжимает мои пальцы сильнее.

И мы делаем ещё один шаг — туда, где времени слишком много, а права на ошибку слишком мало.

***