Мир, который обречен

Холод вгрызался в кожу методично, с какой-то сонной ленцой. Алексей дернул плечом, пытаясь нащупать край одеяла, но пальцы зарылись в нечто колкое и влажное. Леха дернулся, ощущая под лопатками не привычную мягкость матраса, а жесткие, впивающиеся в плоть стебли сухой травы и колкую пыль. Над головой, заслоняя еще серое, едва тронутое предрассветным молоком небо, колыхались тяжелые лапы исполинских елей. Хвоя казалась черной, почти угольной на фоне бледного горизонта.

Он порывисто сел — рывок отозвался звоном в ушах. Ладони утонули в ледяной росе. Ни стен, ни потолка, ни знакомого запаха застоявшегося городского воздуха. Пахло сырой землей, прелой листвой и чем-то резким, хвойным, до тошноты натуральным.

Резкий порыв ветра хлестнул по груди, и только сейчас до него дошло: на нем нет даже трусов. Собственная нагота ударила по глазам сильнее, чем утренний мороз. Бледная, покрытая пупырышками кожа выглядела чужеродно на фоне густого зеленого ковра. Только он, заиндевевшая трава и пронизывающий ветер, гуляющий между соснами.

— Твою мать... — выдохнул он, поёжившись, и облачко пара сорвалось с губ.

Он огляделся, чувствуя, как по бедрам ползут мурашки. Опушка леса затянута серым туманом, а под задницей — трава, тяжелая от росы, ледяная и острая. Память подкидывала обрывки: вчерашний вечер, пачка чипсов, немного компьютерной “Вахи”, мягкая подушка... Как можно было оказаться посреди глуши в костюме Адама, не страдая лунатизмом?

— Пацаны? Макс? — голос прозвучал жалко, надтреснуто. — Если это за мальчишник, то идите в жопу. Не смешно, я отморожу себе всё хозяйство!

Тишина стояла такая плотная, что слышно было, как кровь стучит в висках. Лишь где-то глубоко в чаще ухнула птица. Леха встал, пошатываясь. Ступни моментально онемели. Он прикрыл срам ладонями, чувствуя себя максимально нелепо. Вокруг — ни одной приметы цивилизации. Ни окурка, ни колеи от шин, ни далекого гула трассы. Только давящие своей массой деревья, которые выглядели слишком древними для пригородного лесочка, да нависающие стеной горы, черные на фоне темного неба.

Хруст. Сухой, отчетливый звук ломающейся ветки заставил его замереть. Алексей повернул голову, всматриваясь в серую мглу между деревьями.

Из туманной хмари на край поляны вынырнули три фигуры. Сначала одна, потом еще две. Первое, что ударило по восприятию — несоответствие пропорций. Ростом незнакомцы едва доставали ему до груди, но их руки, длинные и узловатые, почти касались колен. Сгорбленные спины, обтянутые какими-то засаленными шкурами, и кожа... В неверном свете утра она казалась серо-зеленой, как плесень на старом хлебе.

Парень невольно задержал дыхание. Длинный, крючковатый нос твари втянул воздух со свистом. Двое из них в костлявых лапах сжимали грубо обтесанные палки с примотанными наконечниками из ржавого железа. А маленькие красные глазки, поблескивая яростным, нечеловеческим умом, вперились в Алексея.

— Мужики, это... — голос Лехи дал петуха, он откашлялся и попробовал снова, стараясь звучать увереннее. — Кино снимаем?

Зеленые замерли. Один из них, в рваном обрывке шкуры на бедрах, наклонил голову набок и издал резкий, гортанный звук, похожий на лай подавившейся собаки. Остальные двое забормотали, переглядываясь.

— Реалистично, — сказал Леха, медленно попятившись и прикрываясь руками. Холод отступил перед липким, стягивающим живот комком неявной угрозы. — Грим — мое почтение. Я оценил, завязывайте. Замерз как собака.

Гоблины (а это слово всплыло в голове само собой, вытесняя любые рациональные объяснения) расходились полукругом, сокращая дистанцию. Тот, что был посередине, оскалился, обнажая десны, и выставил копье вперед. От него несло кислым потом, сырым мясом и дерьмом. Это чувствовалось даже отсюда, и запах был слишком густым, чтобы быть бутафорией.

В этот момент воздух перед глазами Алексея дрогнул. Прямо в пространстве, перекрывая вид на надвигающихся тварей, развернулась полупрозрачная рамка с четким, рубленым текстом.

Получен квест: "Встань и бейся…или беги"

Цель: выжить.

Награда: жизнь.

Штраф: смерть.

Буквы светились тусклым синим светом, не исчезая при повороте головы. Леха моргнул, надеясь, что это галлюцинация, но текст оставался на месте.

— Да вы издеваетесь... — прошептал он.

Гоблины не стали ждать окончания его внутреннего монолога. Короткий, визгливый крик — и троица сорвалась с места.

Это были не актеры!

И это был не пранк!

Плашка растворилась в воздухе так же внезапно, как и возникла, оставив после себя лишь неприятный оптический след, какой бывает после слишком яркой вспышки. Времени на осмысление этой чертовщины не оставалось.

Алексей развернулся на пятках, забыв о холоде и наготе. Страх, животный ужас, ударил в голову, отключая лишние мысли. Он рванул вглубь леса, ломая кусты. Голые подошвы впивались в корни, острые камни и гнилые ветки, но боль тонула в адреналиновом приливе. Хвоя хлестала по груди и лицу, оставляя тонкие, саднящие порезы.

— Помогите! — заорал он, срывая голос.

Сердце колотилось о ребра, словно пойманная птица.

Сзади раздался нарастающий визг. Они не отставали. Напротив, короткие кривые ноги коротышек, казалось, идеально подходили для этого бурелома.

Секунд через десять легкие начали гореть, словно он глотал расплавленный свинец. Воздуха не хватало, пот, несмотря на холод, застилал глаза.

Он слышал за спиной их топот — быстрый, частый, сопровождаемый противным взвизгиванием.

Мир превратился в калейдоскоп из серых стволов и зеленых пятен. Алексей перепрыгнул через поваленное дерево, едва не поскользнувшись на мокрой от росы коре. Перед глазами всё плыло от адреналина и нарастающего ужаса. Он выскочил на небольшой прогал между вековыми дубами, когда справа что-то свистнуло.

Копье пролетело впритирку к его уху и с глухим стуком вонзилось в ствол сосны в полуметре впереди. Древко завибрировало, преграждая путь.

Леха вскрикнул, попытался затормозить, но ноги разъехались на скользком мху, и он с размаху повалился на спину, проехавшись по влажной земле. Дыхание сбилось окончательно.

Он вскочил, но зеленокожие уже были рядом. Они окружили его, зажимая в кольцо у толстого дерева. Алексей прижался лопатками к грубой коре, чувствуя, как она царапает голую спину. Гоблины обступали его, низко пригибаясь и скаля гнилые зубы. В их красных глазах не было ни капли жалости — только голодный азарт и предвкушение легкой добычи.

Мысль в голове осталась только одна, абсурдная и злая: «Ну и нелепая же будет эпитафия».