Мир - помойка. Том # 1 Не хватит духу

Я брёл по тёмным закоулкам, петляя среди гор ржавого железного мусора. Каждый звук, кроме неумолимого шёпота моросящего дождя, заставлял меня замирать. Я останавливался, задерживал дыхание и напрягал слух, пытаясь уловить хоть что-то. Каждый шорох, каждый отголосок шагов мог быть предвестником беды. Сердце сжималось, готовое выпрыгнуть из груди, а я только надеялся, что на этот раз ничего не произойдёт. Что мир оставит меня в покое хотя бы на немного.

Моё тело дрожало — то ли от холода, то ли от страха. Я не мог понять, что сильнее терзает меня: ледяной воздух, пробирающий до костей, или осознание, что за каждым углом может скрываться что-то страшное. Каждая тень, каждое шуршание заставляли меня вздрагивать, будто мир сам издевался надо мной, подбрасывая всё новые испытания. Я надеялся, что ничего не произойдёт. Что этот чёртов мир хоть ненадолго оставит меня в покое.

Поначалу этот нескончаемый дождь сводил меня с ума. Он бесил до ярости, до отчаяния. Всё вокруг было мокрым: одежда липла к телу, кожа не успевала высыхать, а холод пробирался под самую душу. Шум капель был повсюду — он заполнял уши, перекрывал любые звуки. Даже когда удавалось с кем-то поговорить, слова тонули в этом глухом, бесконечном шёпоте воды. Это было как пытка, от которой нельзя укрыться.

Теперь я привык. Дождь стал чем-то вроде фона, на который уже не обращаешь внимания. Он больше не раздражал, не выводил из себя — он просто был. Как моё собственное дыхание. Как биение сердца. Как неизбежная часть этого мира, которую невозможно изменить, сколько бы я ни хотел.

Железные горы мусора по сторонам давали иллюзию какой-никакой безопасности. Они выглядели массивными, неприступными, словно могли защитить меня от всего. Но от них исходил холод — пронизывающий, ледяной, пробирающий до самых костей. Я всё чаще вздрагивал от озноба, не в силах справиться с дрожью. Зубы начинали предательски стучать, выдавая моё состояние, мою тревогу, которую я не мог подавить.

Шуметь было нельзя. Любой, даже самый тихий звук мог привлечь нежелательное внимание, а последствия могли быть фатальными. Но моё тело будто не слышало уговоров. Дрожь сотрясала меня, зубы стучали, не обращая внимания на опасность. Это было как издевательство — организм сам выдавал мою беспомощность. Этот мир не оставлял мне шансов ни на контроль, ни на покой. Он напоминал, что я здесь не хозяин.

Но больше всего меня мучил голод. Страх всегда был рядом, но с ним хотя бы можно было справиться: спрятаться, затаиться, переждать. Голод же был неумолимым. Он проедал не только тело, но и разум, забираясь глубоко внутрь. В цивилизованном мире человек может позволить себе капризы, выбирать, что ему по вкусу, а что нет. Здесь же всё иначе. Любая пища становилась спасением, любой кусок был на вес золота. Голод не оставлял места для гордости или брезгливости.

Я всё чаще ловил себя на ужасных мыслях — о каннибализме. Эта идея, как заноза, вонзалась в моё сознание, не давая покоя. Она вызывала отвращение, страх, но где-то глубоко внутри я понимал, что грань может быть пройдена. Голод разрушал всё: здравый смысл, остатки морали, привычные представления о себе. Цивилизационный налёт — этот тонкий, хрупкий слой человеческого — слетал пугающе быстро. Оставалось только животное желание выжить любой ценой.

Ещё страшнее была другая мысль: сколько людей уже поддались этому? Сколько из них, как и я, боролись с собой, пытаясь удержаться на грани, но в итоге сломались? Я содрогнулся. Ответа я знать не хотел. Может, так было проще. Не думать, не задаваться вопросами, не представлять себе тех, кто уже переступил эту черту. Лучше просто идти дальше и надеяться, что сам я не дойду до этого.

Слева вспыхнула яркая, но крошечная молния. На миг всё ослепило, и, когда зрение вернулось, я увидел её. Маленькая девочка, лет двенадцати, в платьице с цветочками. Я сразу понял, что это значит, хотя думать об этом не хотел. Слишком хорошо знал, что она чувствует. Сам когда-то был таким же — только что перенесённым, потерянным, беззащитным.

Меня пробрало до дрожи. Я содрогнулся, но долго не раздумывал. Рванул прочь, шумя лужами, не заботясь больше о звуках. Это уже не имело значения. Они не выберут меня, пока есть она. Пока есть такой... деликатес.

Я бежал, не оборачиваясь. Бежал, словно это могло меня спасти.

И это меня спасло. Я добежал до знакомых нор общины мусорщиков 35. На посту стоял Рик — парень, который когда-то попал сюда с американских территорий. Как он умудрился прижиться среди русскоговорящих, оставалось загадкой, но Рик был одним из самых хмурых лиц, которые я встречал. Точнее, он был первым угрюмым лицом, которое всегда встречало меня в этой норе.

— Ещё один попаданец? — бросил он, едва я вошёл.
— Ага. Тоже слышал крики?
— Угу, — тяжело угукнул он, слегка нахмурив брови. — Иногда думаю, что им даже легче. Их быстро съедают. А нам приходится выживать.

— Можешь покормить стаю, — я попытался усмехнуться, но вышло криво. — Никто печалиться не будет.
— Сейчас дверь закрою, и это ты покормишь стаю, — мрачно огрызнулся Рик, смерив меня взглядом.

— Не горячись, — я поднял руки, показывая, что не настроен спорить. — Я с вещами.

— Ну, это как всегда, — он фыркнул, слегка расслабившись. — Не удивил.

Эта община была лишь одной из многих. Никто не знал, сколько их вообще существует и как долго они просуществуют. Такие места были временными пристанищами, где каждый держался за своё, но всегда с оглядкой. Чаще всего лучше было избегать лишних встреч с некоторыми жителями. Здесь дружбы не водили — выживали.

Рик... Рик, без зазрения совести, мог бы меня убить и съесть. Я не знал этого наверняка, он никогда не подавал прямых признаков, но что-то в нём настораживало. Это было как шестое чувство, какой-то инстинкт, который шептал мне держаться начеку. В его взгляде, в движениях таилась угроза. Может, он и не сделает этого прямо сейчас, но в этом мире всё возможно.

Но в этой общине всё же была одна ценная вещь — спокойная отдушина. Здесь можно было хоть немного расслабиться, позволить себе полежать на сухой постели. Иногда это стоило больше, чем любые богатства, особенно в этом сыром, промозглом мире.

После входа я брёл по тёмным туннелям, выложенным мусором и случайными обломками. Повороты давались легко — я шёл по памяти, шаг за шагом приближаясь к своему укрытию. Наконец, впереди показалась деревянная дверь. Она выглядела крепкой и надёжной, на ней висел железный замок. Я облегчённо выдохнул. Значит, община всё ещё соблюдает договорённости. Здесь хотя бы можно не опасаться, что за твоей спиной всё решат без твоего ведома.

Я открыл дверь и вошёл внутрь. Передо мной была комната размером пять на пять шагов — или, скорее, конура, если судить объективно. Но это раньше она казалась такой. Сейчас же здесь было всё, что нужно для выживания. Самое главное — это пол, который отделял меня от сырой земли. Деревянная коробка: стены, потолок и пол — всё было обито какими-то досками, собранными, наверное, с миру по нитке.

Посередине стояла железная кровать с изогнутыми пружинами и старым, побитым жизнью матрасом. Ничего роскошного, но в этом мире о роскоши никто не мечтает. После земляных туннелей, от которых веяло холодом и сыростью, эта комната казалась чуть ли не крепостью. Конечно, это был далеко не класс люкс, но выбирать не приходилось. Здесь хотя бы можно было поспать, не чувствуя землю под боком.

Я закрыл дверь на железный засов, убедившись, что никто не войдёт без моего ведома. Сразу же потянулся к подушке и сунул под неё старенький ПМ. Завтра утром нужно будет отнести его к мастеру, чтобы почистить — давно пора. Этот пистолет, хоть и старый, уже не раз спасал мне жизнь.

Мокрые вещи пришлось снять и развесить. Огня здесь нигде не было — это было слишком опасно в таких условиях, но электричество работало. Я включил электрическую сушилку и развесил одежду, надеясь, что к утру она будет хоть немного пригодной для носки.

Сам устроился у электрического обогревателя, который стоял в углу комнаты. Он был слабым, еле дышал теплом, но лучше так, чем совсем ничего. Тепло слегка касалось моих окоченевших рук, и я на мгновение позволил себе расслабиться.

На кровать хотелось упасть прямо сейчас — усталость тянула вниз, как груз. Но я знал, что есть ещё дело. Нужно было проверить рюкзак. В таких условиях нельзя оставлять ничего на потом.

Рюкзак, как и всё остальное, промок сильно. Но внутри, к счастью, всё оказалось сухим. Я выложил галеты, сухари, и пресловутые дошираки рядом с рюкзаком, чтобы они были под рукой. Затем достал две пачки патронов — каждая была заполнена до отказа. Я не любитель стрелять, потому что любители быстро заканчиваются.

Следом вытащил пару запасных носков, они тоже были сырыми, поэтому и были упакованы в пакеты. Я отправил их на сушилку, чтобы завтра можно было надеть сухие. Больше ничего из моего в рюкзаке не осталось. Спичек, розжига и прочих вещей, связанных с огнём, я не держал — это было слишком опасно в таких местах. Ножи же найти становилось всё сложнее, и от этого хотелось лишь крепче держать тот, что уже был у меня на поясе.

Большая часть моего имущества давно распихана по тайникам — так безопаснее. Но в рюкзаке лежал ещё всякий хлам, который явно не мой. Непонятные мелочи, которые кто-то бы назвал мусором, а кто-то — спасением. В этом мире уже сложно провести чёткую границу между одним и другим.

В данном случае спасением для меня были пару сломанных ноутбуков и одна пачка патронов под ружьё, а также один сухпай. Всё это было случайно найдено, в целом, как и всегда, однако это было настоящим сокровищем. Которое следует сдать, получить своё и уйти, как можно скорее.