Мир, скрытый в тени

Дмитрий Костюкевич

Мир, скрытый в тени

Тот, на кого смотрел Вадим, коротая время в зале ожидания железнодорожного вокзала, был высоким худым мужчиной, у которого что-то не так с глазами. Вадим сидел через два ряда и не мог понять, что именно. Какая-то замутнённость и разрозненность. Мужчина постоянно наклонял голову то к одному, то к другому плечу, вытягивал шею, глядя на мир – на скучающих в душном помещении людей – под странными углами. Его глаза подслеповато смотрели в разные стороны.

Взгляд Вадима постоянно тянулся к мужчине с жутковатыми глазами.

Чтобы не пялиться, Вадим принялся изучать табло с расписанием. До отправления оставалось тридцать две минуты. Скоро начнётся посадка. Он запомнил путь и платформу и против воли снова посмотрел на мужчину.

Внутренне дёрнулся.

Лицо мужчины было обращено в его сторону. Тускло блестящие глаза разбежались. Не было уверенности, что мужчина смотрит именно на него, но Вадима пробрало.

Он отвернулся, делая вид, что рассматривает павильон с сувенирами. Достал платок и вытер лицо и шею. У них что, кондиционеры сломались? Путешествие ещё не началось, а он уже жалел о том, что поддался порыву.

Выдохнул, отлип от пластикового сиденья. Закинул на спину рюкзак и, не глядя в сторону мужчины с больными глазами, направился к выходу. На него смотрели – давили взглядом между лопаток.

Перрон встретил драконьим дыханием. Скоро начнёт темнеть, а легче от этого ни на грамм. Вдоль поезда сновали бабульки с корзинами: «Клубника, домашняя, свежая, мытая».

– Двадцать второе место, – сказала проводница, возвращая билет. – Кондиционер включат, когда поедем.

Вадим помедлил перед решётчатой подножкой. Страха не почувствовал. Наверное, и не должен был: вот если бы стоял перед самолётным трапом… Вряд ли он когда-нибудь это проверит.

Вадим поднялся в вагон.

Дверь купе была открыта. Нижние полки подняты, на столике – стопка пакетов с постельным бельём. Попутчиков не наблюдалось, но в купе кисло пахло пóтом умаявшихся на жаре человеческих тел.

Он взял верхний комплект, скривился, увидев, что пакет не запаян, достал две простыни, наволочку, полотенце и стал стелить на верхней полке.

За спиной зашаркали.

Вадим резко обернулся и кивнул соседу, молодому коротко стриженному парню. Тот никак не отреагировал. Вадим мысленно пожал плечами, закинул рюкзак в нишу над дверью, в которой лежали свёрнутые в рулоны матрасы, разулся и полез на полку. Неприметное лицо парня тут же выветрилось из головы.

Сосед оставил сумку и нырнул в коридор.

Вадим стянул шорты, футболку, сунул их в кармашек-сеточку и лёг на спину. Боже, почему так жарко… Если бы он знал, что будет так жарко, то… что? Сдал бы билет?

Ответа не было.

Заоблачный дом будто звал его. Звал с той самой минуты, как он увидел его на экране своего компьютера. Выкопал из фотографий других экспонатов, найденных при раскопках древнего храма. Колонна из белого камня; мраморные таблички с латинскими надписями, посвящёнными богу Пану Марсу; бронзовые рельефы с тритонами и лающими собаками; полая бронзовая рука; обломки античных скульптур; браслеты и монеты.

Увидев снимок фрагмента стены, на которой был изображён старый дом на краю утёса, зыбкий мираж, он понял, что изголодался по впечатлениям. Нет, в нём не проснулась тяга к путешествиям, это было бы слишком громко сказано, но он почувствовал разочарование в себе. Главным образом в том, что не сделал за эти годы, монотонно протащившиеся мимо после падения. Мог, но не сделал.

Путешествия. Он превратился в настоящего убийцу путешествий.

И вот, пока он рассматривал снимки, сделанные дешёвым смартфоном и выложенные на сайте неприметного музея неприметного городка в восточной Европе, на него накатило одиночество. Он почувствовал, что должен увидеть фреску воочию, чтобы подняться в своём воображении на вершину каменной гряды и поприветствовать хозяина дома, ещё более одинокого человека, чем он. Чувство было настолько острым, что он забронировал билет в тот же вечер.

Вадим медленно повернулся на бок и осмотрел окно.

Ни откидной фрамуги, ни ручки.

Надо было подождать отправления на перроне (как поступил сосед – Вадим видел его за окном, которое не знал, как открыть), там хоть какой-то ветерок, воздух…

Голые ступни упирались в перегородку, липли к обшивке. Он отвернулся и обтёрся простынёй: грудь, руки, лицо. В бороде установился тропический микроклимат. Зря он отпустил бороду – перед поездкой это казалось хорошей идеей. Решил, что так будет больше похож на путешественника.

Всего каких-то десять часов, сказал он себе. Потерпи. Представил, как откроет двери музея и пройдёт по длинному пыльному коридору к витринам, где сольётся взглядом с домом на холме. Город, напомнил он себя, город тоже важен – не только фрагмент древнеримской стенописи. Он улыбнулся, думая об этом.

Улыбка быстро угасла.

Чувства и ожидания притиснула аномальная жара. Весь день он прятался от неё в своей квартире, наглухо закрыв и зашторив окна, не выпуская из рук кружку с квасом. Потом взял рюкзак, закрыл двери и двинулся в сторону вокзала, и вот – варится в собственном соку в обшарпанном купе.

Вошла девушка. Вадим не разобрал, как она выглядит. Белое размытое пятно лица – подарок периферийного зрения.

Разве в купе не должны разделять пассажиров по половому признаку, особенно в ночные поездки?

Она тоже не поздоровалась. Кажется, глянула бегло, закинула сумку на свободную верхнюю полку и вышла.

Сколько ещё стоять?

Телефон остался в шортах, а Вадим не хотел шевелиться. Теперь он знал, как обстоят дела в преисподней. Никаких вил и котлов с кипящей водой. Тебя просто закрывают в душном тесном помещении и уходят.

Он чувствовал, как на нём, будто на грядке, созревают крупные капли пота, как они текут по коже, не охлаждая, сливаются в лужицы, обволакивают.

Вернулся сосед. Одетый, лёг на нижнюю полку. Девушка с верхней (теперь будет лежать напротив, подглядывать, как он плавится) осталась в проходе напротив двери. Смотрела в окно. Вадим по-прежнему видел лишь её силуэт. Большая задница, маленькая голова, пепельные волосы – собраны в пучок?

Тронулись.

Он долго не мог понять, работает ли кондиционер. Лежал, стараясь не делать лишних движений.

Заглянула проводница, женщина в возрасте с плохой кожей и скошенным подбородком.

– Закройте дверь, чтобы холод не уходил. Кондиционер включили.

Холод, отупело подумал Вадим. Что это значит?

Соседка зашла и закрыла за собой дверь.

Вадим обтёрся краем мокрой простыни. Ждал избавления. Ощутил кожей почти неуловимое касание. Струйка прохладного воздуха. Насколько она реальна? Он продолжал обливаться потом.

Перевернулся на живот, прижался щекой к подушке и выглянул в окно.

Берёзовый подлесок скатывался влево. Вадим смотрел на какие-то луговые цветы, белые, с крошечными соцветиями: они росли на склоне оврага и из окна движущегося поезда сливались в полосу прибрежной пены. В сумерках белое стало серым, растеклось, размазалось.

На тропинке, выходящей из леса, сидел пёс и смотрел на поезд. Пёс был большой, растрёпанный, похожий на волкодава. Хотя Вадим не был уверен, что правильно представляет себе эту породу.

Во рту пересохло. Он потянулся за заранее приготовленной бутылкой минералки. Отпил. Воды осталось на три-четыре больших глотка. Надо купить у проводницы.

Их разбудят для паспортного контроля?

Он вымученно усмехнулся: в такой духоте поди засни.

Переворачивался с бока на бок в тягостном полусне. Засыпал на несколько минут и просыпался с неясными воспоминаниями. Неподвижно лежал на верхней полке, открывал глаза, мутно вглядывался в зазоры ломкого сна, видел крапчатый потолок, индивидуальный светильник, обросший комковатой пылью, слышал перестук колёс, чувствовал призрачный сквозняк; кондиционированный воздух облизывал кожу, Вадим закрывал глаза, открывал, видел спину соседки, окно, кто-то опустил шторку; Вадим закрывал глаза, открывал, видел белое круглое лицо, нарисованные глаза…

Он дёрнулся, проснулся и съёжился в выморочной темноте.

Понял, что не слышит перестука колёс. Поезд стоял.

Со скрежетом распахнулась дверь.

– Граница! – Лица проводницы не было видно из-за ярко горящих коридорных ламп. – Приготовьте паспорта.

Вадим влез в шорты, надел футболку и спустился. Сел на краю свободной полки.

Парень и девушка словно и не слышали – неподвижно лежали под простынями. С верхней полки свесилась белая рыхлая ступня.

В проходе кто-то напевно, точно молитву, произнёс:

– Й’а, отмеривший меру судьбе! Й’а, хранитель чертогов Си’н, Си’ра и С’альк!

Вадим выглянул.

Встретился взглядом с проводницей, стоящей рядом с пограничницей у дверей соседнего купе. Проводница махнула рукой, словно отгоняя.

– Й’а Ноденс!

Через пять минут зашла светловолосая инспекторша, села напротив Вадима, положила на колени мобильный сканер. Протянула руку.

Он отдал паспорт, раскрытый на фотографии, выпрямился под её цепким взглядом, приподнял подбородок. Расслабился, когда инспектор занялась сканером. Её блестящее от пота лицо казалось чешуйчатым.

– Цель визита?

«У хорошего путешественника нет точных планов и намерения попасть куда-то» – вспомнилось изречение Лао-цзы. Намерение у Вадима было, а вот планов… Что он собирался делать по приезде? Сходить в музей – а дальше? Подскажет само путешествие, решил он.

– Туризм.

– Надолго?

– Пара дней.

Со стороны рабочего тамбура провели взлохмаченную овчарку. Псина остановилась в дверях и глянула на Вадима.

– Багаж?

– Только рюкзак.

– Поднимите полку.

– Он наверху.

– Снимите.

Когда инспектор ушла, он забрался на полку и, несмотря на застоялую духоту, немного вздремнул.

Снилось, что он бродит по узким, петляющим, спотыкающимся на подъёмах и спусках улочкам европейского городка, изучает омрачённые временем дома, обветшалые фасады, потемневшие рельефы фронтонов, ощупывает пальцами трещины на мраморных плитах и канавки дивной резьбы на старых дверях. Находит музей, но не может попасть внутрь: двери закрыты, окна забраны решётками. Оборачивается и видит отвесную скалу и дом с маленькими окнами на её вершине…

Его разбудило шушуканье соседей. Вадим демонстративно повертелся, но шелестящие голоса только усилились. Он не мог разобрать, о чём они перешёптываются, улавливал лишь несвязные обрывки: «благоухающая птица», «чародей полумесяца», «ладья венценосная».

Шу-шу-шу… Под это нельзя было спать; под гул аэропорта можно, а под разговоры шёпотом нельзя.

Вадим приподнялся на локтях и повернулся в сторону соседней полки.

Перешёптывание стихло.

Девушка лежала лицом к стенке, из мерцающей полутьмы (что-то светило снизу, возможно, экран лежащего на столике телефона) на Вадима была нацелена гулька из седых волос. Будто инопланетный паразит, обхвативший голову девушки нитевидными щупальцами.

Вадим лёг и стал смотреть в потолок.

Жара спала. Вадим ощущал на коже тончайшую плёнку высохшего пота. Призрак кондиционера справился с проклятием замка. Другое дело, подумал Вадим, и тут поезд остановился.

– Стоим полчаса, – сообщила из коридора проводница. – Можно выйти. Только осторожно.

– Почему осторожно? – спросил Вадим. Даже крикнул, желая отомстить ещё недавно шушукавшимся соседям.

– Немного пропустили перрон.

Сосед порывисто сел и обратил лицо к открытой двери. Словно ждал от проводницы новых инструкций. Соседка спустила ноги с полки. Её широкая ступня плюхнулась на голову парню, тот отодвинулся к столику. Безмолвная сцена пробудила в Вадиме смутную тревогу, чувство неправильности.

Через минуту он остался в купе один. Кондиционер не работал. Полчаса…

Время текло ужасно медленно. Надень шорты, упрашивал себя Вадим, выйди на платформу или что там сейчас – откос насыпи, раз пропустили перрон? – но продолжал вариться в ядовитом мёртвом воздухе. Будто кто-то насильно держал его в вагоне – подавлял волю и разум. Кто, кто…

Почему так жарко? Ночь ведь давно.

Он ясно представил машиниста и его помощника (пускай будет помощник, и кочегар пускай), сидящих в привокзальном кафе и смеющихся над теми, кто остался в поезде.

А был ли вокзал? Было ли хоть что-нибудь, кроме этой спёртой черноты за окном?

Вагон стоял в ночи, презирающей и отрицающей остальной мир. Ничего не знающей о нём. Нигде ни огонька.

Вадим подался к окну, и, словно в кошмарном сне, за стеклом из темноты, едва освещённые светом высокого фонаря или огнями на крыше состава, проступили два бледных лица. Парень и девушка, попутчики.

Они смотрели на Вадима. Пялились. Их глаза – плоские, неподвижные – казались нарисованными. Парень стал поднимать руку, как если бы хотел дотронуться до стекла, но девушка перехватила её за предплечье и медленно опустила. Что он хотел сделать? Почему так близко стоят, на чём?

Вадим видел только лица, они плавали в чёрном воздухе.

Отвернулся к стене.

Надо поспать, надо постараться заснуть, и тогда ночь проскочит мимо.

А утром он будет на месте.

Поры кожи распахивались рыбьими ртами.

Я умру здесь, подумал он, превращусь в мумию с запавшими глазами.

Он сел, приложившись о потолок головой. Пополз к нише, стянул на полку рюкзак и принялся рыться. Да где же они!.. Упаковка влажных салфеток пряталась на самом дне, мелкая глубоководная тварь.

Он тщательно обтёрся салфетками.

Помогло секунд на десять.

Нет, так больше нельзя, он не выдержит…

Вадим спустился.

Коридорные лампы истекали бледно-жёлтым сиянием. Со стороны нерабочего тамбура доносились приглушённые чавкающие звуки. В купе проводников – дверь открыта, никого – на столике лежала книга. Вадим прочитал теснение: «Материалы, подтверждающие существование Дьявола». Специфический выбор для проводника… для кого бы то ни было.

Неожиданно за спиной утробно зарычал титан, стальной бачок с бесплатным кипятком, Вадим вздрогнул и поспешил в тамбур.

Проводница выскользнула из туалета, преградила путь. Вадим вспомнил о воде.

– Можно минералки купить?

Скошенный подбородок дёрнулся вниз:

– Конечно. Пол-литровою, литровую?

– Литр.

Она долго копалась в служебном помещении.

– Закончилась.

– А что есть?

– Всё закончилось.

Вадим покосился на выставленные на поддоне бутылки.

– Образцы, – сказала проводница.

Он пожал плечами, хотел было уйти, но остановился.

– Как это закончилось? Ещё и половины пути не проехали.

Проводница развела руками.

– А что вы от меня хотите? У меня тут не завод.

– И что пассажирам пить?

– Могу кипятка налить.

– Спасибо…

Он спустился на подножку и вгляделся в кромешную тьму. Кто-то говорил в темноте, потом голоса стали отдаляться.

Вадим подсветил телефоном и спрыгнул на утрамбованный склон. Поскользнулся, но устоял на ногах.

Здесь хотя бы был намёк на лёгкий ночной ветерок. Вадим перехватил щепотью футболку на груди и потряс, охлаждаясь. Глаза привыкали к темноте, и он различил слева какое-то здание. Наверное, вокзал.

Пошёл на проступающий абрис.

– Двадцать минут, – крикнула проводница. – Далеко не ходите. Скоро откроются врата!

– А? – Он обернулся, но проём был пуст.

Врата? Послышалось, что ли?

Как беспокойные голоса, шелестела невидимая трава. Он выбрался на дорожку из камня, по которой наползал молочный слоистый туман. Над головой шептались планеты.

Серая масса приземистого строения надвинулась на него. Старое здание с обрамлённым колоннами крыльцом. Он поднял телефон и прочитал изъеденную жучком вывеску: «Бетельгейзе».

Что-то щёлкнуло и провернулось в голове, но не докрутилось, заклинило.

Из распахнутых дверей тянуло болотным воздухом, гнилью, под сводом коридора на грязном шнуре светила лампа в форме морской раковины.

Вадим обернулся. Успеет ли вернуться?

Ну, проводница его видела, да и время ещё есть.

Он зашёл, пытаясь заново прочувствовать романтику путешествий, тайну новых открытий.

Тёмно-зелёные облупленные стены, исчерченные вертикальными бороздами; грязь и мусор на полу; сети паутины под потолком. На стене справа кто-то искусно нацарапал рыбака, стоящего в лодке посреди гневных волн. Двери в боковые помещения были заколочены тёмными досками, из которых торчали квадратные шляпки гвоздей.

Вадим снова обернулся, чтобы посмотреть на поезд. Бездушная машина была единственной, кто знал, что он не должен здесь находиться, что это не конечная точка его пути – так казалось.

Увидел вагонные огни и пошёл дальше.

Коридор упёрся в помещение без дверей. В глубине горели свечи. Помещение напоминало внутреннее святилище, целлу; колонны и арки, увитые водорослями, отделяли его от внешней части здания.

Вадим ступил внутрь, бессильно переставляя ноги, и осмотрелся.

Мозаичный пол: изображения рыб и дельфинов, морских чудищ и божеств. Одно морское божество держало в руках якорь. Толстый слой пыли на полу не мог скрыть былой вавилонской роскоши.

Одна из стен была декорирована старыми деревянными дверями. Двери закрепили горизонтально, как огромные кирпичи, и покрасили в серый, чёрный, коричневый. У некоторых сохранились ручки и щеколды, из замков торчали массивные ключи.

Вадим почувствовал, как стучат его зубы. Сердце колотилось. Показалось, что вот-вот грохнется в обморок.

Тускло нагорали свечи, по стенам ползли и опадали ветвистые тени.

Вдруг чёрная дверь, прибитая к стене прямо напротив лица Вадима, распахнулась. Упала вниз.

Кладки за ней не было.

Космический мрак.

Дыхание Вадима прервалось. Он в ужасе отстранился. Точно заглянул за край в чудовищные глубины. Свечи задымились – за какую-то секунду они оплыли до жалких огарков – и разом потухли.

Он ринулся к выходу, колени подламывались. Липкие сетчатые тени раскачивались под сводом. Мигала далёкая лампочка. С влажным шлепком опустились на мозаичный пол чьи-то ноги, огромные и когтистые, судя по звуку.

Вадим вынесся на крыльцо, ноги подкосились, он упал и пополз на карачках к поезду. Боялся обернуться, боялся снова услышать этот влажный звук.

Нет, ничего этого не было, тараторил он себе. Это усталость, это жара, дурной воздух. Это игра воображения…

Кто-то шагнул из мрака, подхватил его под руки и вздёрнул вверх. Вадим рванулся в сторону. Страх отнял голос, но придал сил. Вадим замахнулся на бесформенную тень – в груди шевельнулся какой-то уголёк, отголосок триумфа перед схваткой – и лишь тогда понял, кто перед ним.

Сосед по купе. Коротко стриженный парень.

Попутчик всмотрелся в его лицо, мотнул головой и зашагал к вагону. Из темноты материализовалась девушка, пошла рядом.

Вадим отдышался. Отряхнул колени, ладони, мысли.

Ему удалось немного успокоиться. Убедить себя, что всё дело в страхе перед пустым помещением… или, может, в каких-то ядовитых испарениях внутри заброшенного вокзала, которые проникли в его нервные клетки, мозг…

Вернувшись в купе, он долго лежал с закрытыми глазами. Соседи спали или делали вид, что спят. Поезд тронулся. Вадим подался в сон, тут же отпрянул. Привиделось, что снова падает и снова горит. Несколько кошмарных секунд жар – настоящий жар – облизывал кожу, а ноздри были забиты смрадом горящей плоти…

Пять лет назад самолёт, на котором он летел, упал на взлётную полосу.

Вадим работал журналистом и часто путешествовал по стране.

В тот день, день своего тридцатитрёхлетия, он летел домой. Возвращался с Курильских островов, жителей которых потрепало землетрясение. Устроившись в кресле, набрасывал черновик статьи. Мест хватило не всем: в «Ан-72», кроме Вадима и его коллег, летели беженцы. Один мужчина устроился на табуретке, которую принесла бортпроводница.

Три часа без происшествий. Под крыльями самолёта уже показалась земля, как вдруг он заметил, что по стеклу иллюминатора течёт маслянистая жидкость. В салоне появились второй пилот и бортинженер. Бортинженер открыл какую-то панель и стал возиться с лебёдкой. У него дрожали руки.

Все хотели знать, что происходит. «Гидравлика полетела, – ответил лётчик. – Не можем выпустить шасси. Придётся вручную». Он сказал пристегнуть ремни, упереться ногами в передние кресла и прикрыть голову руками. Сказал, что всё будет хорошо. Вадим сразу понял, что дело не в шасси… не только в шасси. Самолёт падал. Это было очевидно. Кто-то из беженцев начал громко рыдать.

Было очень страшно. Вадим перетянул себя ремнём, уткнул колени в спинку переднего сиденья и стал ждать смерти. По салону бегал мужчина, которому не досталось места. Кричал, что ему нечем пристегнуться, затем упал на колени перед какой-то женщиной и обнял её за ноги.

Вадим думал о том, что ещё может сделать для своего спасения. Потуже затянул ремень. Затолкал сумку под кресло, чтобы не свалилась на голову, если самолёт перевернётся. Из Курил он вёз несколько банок красной икры.

Приготовления к падению не избавили от страха. По позвоночнику струился мерзкий холодок, лицо покрылось испариной. Небо больше не держало неуправляемый самолёт. «Ан-72» валился на землю, перина высотой в тысячу метров стремительно таяла. Вадим хотел помолиться, но не знал ни одной молитвы, поэтому просто повторял про себя: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»

Он неотрывно смотрел в иллюминатор. В нём что-то промелькнуло: падающая звезда или невесть как оказавшийся за бортом человек – Вадим не разобрал. Самолёт трясло. Он сильно накренился и падал, падал, падал. Странно, но никто уже не кричал. Пассажиры застыли, тихо постанывая в ожидании неизбежного.

А потом наступила тишина. Вадим прижал голову к коленям, чтобы не видеть бледных испуганных лиц: страх превратил их в маски.

Пилот дотянул до аэродрома, но они не приземлились, а упали на взлётно-посадочную полосу.

Вадим услышал свист. Ремни безопасности впились в живот, и вот тогда… страх ушёл. На него просто не осталось времени. Сознание уплыло, и Вадим провалился в чернильную пустоту.

Очнулся от толчка. Попытался понять, где он и что произошло. Тело болело, везде понемногу. Он лежал на чём-то тёплом (двигатель, как выяснилось позже), заваленный креслами, и не мог отстегнуться. Трещало пламя.

Его вытащили пожарные, увезли в больницу.

Единственного выжившего.

В прессе и на телевидении катастрофу разобрали по косточкам. Ужасный удар сломал консоли крыльев и раздавил топливные баки. Задние стойки колёс проткнули салон. Одна из них оторвала Вадима от пола вместе с креслом. Но не убила. Разорвалась обшивка. Кабина пилотов расплющилась…

Иногда ему снилось, что он сам выбирается из-под обломков и куда-то идёт. Оборачивается и видит обуглившегося мертвеца, сидящего в кресле. Вадим горит, но не чувствует боли. Падает на чёрный песок и катается, сбивая пламя. Потом идёт дальше. Отсветы пожара впитываются в кромешную тьму. К его груди приклеился расплавленный ремень безопасности, он не может его оторвать. Кричит, но никто не отвечает.

Он знает, что умер, но не знает, что с этим делать. Во сне он думает над тем, почему обгоревший мертвец остался в кресле и не пошёл с ним. Думает, почему в мире, где каждые пять-шесть секунд успешно приземляется самолёт, в мире, где ежедневно остаются в живых более трёх миллионов пассажиров, – почему в этом мире именно он вытянул чёрную метку? Думает о перуанской школьнице, единственной выжившей после падения горящего самолёта в джунглях Амазонки: она выбралась из-под обломков и девять дней шла вдоль реки, к своему спасению – стоянке рыбаков. Думает о том, куда идёт он.

А потом перед глазами возникает неясная тёмная фигура…

В течение года после аварии он не мог полностью сосредоточиться на чём-либо важном. Постоянно думал о случившемся. Его пугали громкие звуки, летящие самолёты, высокие деревья (в такси, по пути домой из больницы, истекая пóтом под ремнём безопасности, он испугался, что раскачиваемые ветром тополя вот-вот начнут падать на дорогу).

Несколько раз в больнице при нём звучало слово «чудо», не менее дюжины – «ни одного перелома, только ушибы и растяжения», но на чудо это походило мало – скорее на проклятие.

Его преследовали кошмары. Он стал раздражительным, слабым и подавленным. Он не пил до катастрофы, не запил и после, но хватило других трещин. Постоянные стрессы разладили брак, в конце концов супруга подала на развод.

Он ушёл из журналистики, подрабатывал мелким копирайтом. Редко выходил из дома, погружённый в пустоту нового существования. Пустота – единственная, что не предала, осталась рядом после того, как ушла жена, истлели дурные сны, а страх превратился в точку, на которой не можешь сфокусировать взгляд.

Дом на утёсе вернул его к жизни. В это хотелось верить.

Хорошо, что в поездах нет ремней безопасности.

Вадим открыл глаза и повернулся к окну.

Увидел в отражении седого бородатого мужчину с прелой кожей. Страшную белую кожу избороздили глубокие морщины. Он дотронулся до щеки рукой, ковырнул у скулы – и кожа отвалилась раскисшим треугольным лоскутом, вместе с ней отошли мышцы, открыв белую скуловую кость.

Он закричал и проснулся.

Девушка на соседней полке неподвижно лежала с распахнутыми глазами. Затем облизнулась, словно слизала с губ его дурной сон, и спросила:

– Что это было?

Он молчал, глядя на неё, застрявший между двух кошмаров.

– Фотография? Статья?

Что-то хищное, жуткое, нечеловеческое на секунду поднялось из глубин и проявилось на её нечётком лице.

– Он тебе приснился? – спросила она, не размыкая губ.

Отвернулась и накрылась простынёй.

Я сплю, сказал себе Вадим, я всё ещё сплю.

По коридору прокатились семенящие шаги, и стало тихо, очень тихо, гораздо тише его надсадного сердца.

В четыре утра – было ещё темно, но что-то проклёвывалось, теплилось – поднялся по зову мочевого пузыря. Достал из рюкзака зубную щётку и пасту, накинул на плечи полотенце. Спрыгнул с полки, сунул ноги в сандалии, потянул за ручку сдвижной двери.

Дверь не поддалась.

Он дёрнул сильнее – без результата. Занервничав, Вадим рванул ещё раз. Оглушительно лязгнуло железо, но дверь осталась на месте.

Вадим оглянулся, уверенный, что разбудил попутчиков.

На нижней полке под его местом кто-то лежал ничком. На дерматиновой обивке, без матраса и постели.

Значит, третий попутчик. И когда успел, на какой станции?

Ответов не было, и Вадим вернулся к двери. Дёрнул раз, другой, его захлестнула паника. Рука безвольно опала, но пальцы по-прежнему сжимали ручку, и она наклонилась в плоскости двери, открывая узкую щель. Дверь во что-то уткнулась. Он разжал потные пальцы, посветил телефоном.

Дверь упиралась в пластинку-стопор.

Вадим задвинул стопор и потянул за ручку – дверь шумно отъехала по направляющим. Путь в туалет был свободен.

Несколько минут ушло на то, чтобы разобраться с умывальным краном. При нажатии на шток из крана текла горячая вода. Вадим крутил одинаковые вентили (ни тебе синего, ни тебе красного), теребил шток, холодной так не допросился, но наконец в узкую чашу умывальника полилась едва тёплая струя.

Он почистил зубы, умылся, затем намочил и намылил голову и пригоршнями стал сгонять с неё мыльную пену. Поколебавшись, напился из крана. На языке почему-то остался солёный привкус.

Настроение улучшилось: скоро конец мучений. Скоро утро – идеальное время для знакомства с чужим городом.

Идя по проходу, услышал монотонное песнопение:

– …прародитель тверди, даритель скипетра позлащённого, внемли мне… отче могучий, с помыслами превыше разумения человеков и ахуров, внемли мне…

За окнами брезжил рассвет.

Вадим открыл дверь, оглядел купе и вдруг замер, на мгновение закрыв глаза. Открыл в надежде, что предмет его испуга окажется иллюзией. Не оказался… У окна под его полкой, сгорбившись, сидел высокий мужчина. Положив на стол длинные костлявые руки и наклонив голову к правому плечу, он смотрел на Вадима одним мутноватым глазом, второй косился на спящего парня.

Тип с вокзала.

На лице мужчины лежала тень угрюмой улыбки. Лицо казалось остановившимся, застывшим на случайной эмоции.

Как он сюда попал? Поменял купе?

Глаз смотрел страшно, испепеляюще. Затем взгляд смягчился, мужчина отвернулся к окну.

Вадим прошёл дальше по коридору и облокотился на поручень. Смотрел сквозь жиденький лес, сквозь светлеющее широкое небо. Проехали переезд. Возле путей стояла сонная женщина в оранжевом жилете с огромной, размером со зрелую тыкву, морской раковиной в руках. Из устья раковины торчали длинные паучьи ножки.

Вадим сморгнул мираж.

Осознал, что слышит разговор. Голоса доносились из купе.

– Долго, – сказал кто-то. Вадим решил, что это парень.

– Он искал дорогу, – сказала девушка.

– Но не явил себя.

– Ещё есть время.

– Врата пройдены, – сказал третий голос, хриплый и узловатый. – Он с нами.

– Да, он с нами, – подтвердил парень.

– Й’а, – сказала девушка.

– Точно он? – спросил парень.

– Дух луны зрит, – сказал мужчина. – Он меня сразу увидел.

– А что с этим? – спросил парень.

– Он зерно.

– Й’а.

– Й’а.

У Вадима закружилась голова. Деревья за стеклом кренились к поезду. Рельсы соседнего пути раздвинулись. В купе запели на непонятном языке.

Не вернусь, подумал Вадим, так и доеду. Заскочу только за рюкзаком. Но тут же решил, что это глупо, по-детски. И чего он испугался? Мокрое полотенце холодило шею. Он глянул на тюбик зубной пасты и щётку в руке, мотнул головой и вернулся в купе.

Попутчики сидели на нижних полках и выразительно молчали.

Девушка встала, задев Вадима плечом, и закрыла дверь.

Тут же раздалась барабанная дробь – кто-то стучал в дверь со стороны коридора.

Вадим вздрогнул. Мужчина с больными глазами приложил палец к губам. Глянул в окно. Стук повторился, но никто не стал открывать. Вадим почувствовал облегчение по этому поводу. Залез на полку. Мужчина встал – плешивая голова всплыла над полкой, – постоял, будто в раздумьях, и сел.

Девушка стояла и смотрела на дверь. Под её вопросительным взглядом раздалась серия тяжёлых ударов. Девушка постучала в ответ. За дверью послышались чьи-то удаляющиеся шаги.

Вадим лёг лицом к окну.

Его глаза устремились в белёсую пустоту. Из глубин мироздания поднимался великий туман. В молочных испарениях мелькали тени.

Вадим вжался лицом в подушку. Он снова падал, поезд падал в мистической пелене, как если бы она была бездонным небом.

А потом край вселенной стремительно приблизился, остался позади – и показался город.

Состав замедлился, покатил по степной окраине. Протяжно звонили далёкие колокола.

Вадим провожал взглядом промышленные громадины: надшахтные башенные копры с выбитыми окнами из стеклянного кирпича, ржавые транспортёры. Заводские корпуса, змеящаяся сеть трубопроводов. Карьеры, отвалы, пыльные бурые дороги и красные лужи.

Он рассмотрел разрушенную стену, обращённую к рельсовой колее. Внутренние помещения были загромождены кирпичными перегородками и столбами. На этажерках и постаментах высились тёмные идолы. С перекрытий свисали толстые канаты, похожие на лианы; Вадиму почудилось, что они шевелятся.

Он рассматривал строй доменных печей за нитью реки. Каскады прямоугольных строений, расположенные на горном склоне. Серые стены, сетка панельных швов…

Поезд медленно тянулся, стремился по спирали к центру – Вадим всё время видел в окне локомотив. Бурый, точно проржавелый насквозь, с заросшими грязью колёсами.

Он почувствовал себя ужасно старым. Резко свело живот. Он стиснул зубы, чтобы не застонать.

Это всё вода из-под крана, будь она неладна. И проводница, торгующая только кипятком. Резь поутихла, и он вернулся к пейзажу.

Проехали небольшую рощу. Монотонный ряд стволов и ветвей оборвался, и взгляду открылась покрытая туманом низина. Очередной производственный комплекс с выбитыми окнами и фонарными надстройками. Наружные стены из крупных бетонных панелей. Бытовые корпуса выступали через один, образуя архитектурный ритм, в котором было что-то от расчленённой на куски гигантской змеи. А за ними…

Что-то извивалось в белёсом мареве, большое, серое. Обвивало высокие башни и низенькие строения, ползло между складами и инженерными зданиями – длинные серые щупальца с телесно-розовыми кольцами присосок. Они двигались лениво, как если бы имели здесь власть хозяина.

Бурая трава шевелилась, словно ковёр. По ней прокатывали волны. Здания отделялись от фундаментов и кувыркались в безумном течении. До Вадима долетел скрежещущий звук землетрясения. В темноте свежего провала показалось что-то похожее на огромный глаз в аморфном отвратительном месиве. Глаз цвета крови.

Вадима накрыло волной ужаса.

– Господь Ноденс из рода Наксир, воитель Древних! – истошно закричал мужчина с больными глазами. – Явись же и яви себя!

Вскочивший парень стянул Вадима с полки. Пальцы девушки вцепились ему в шею.

Он не видел их лиц. Их будто стёрли, превратив в бледные сумрачные формы. Зато видел кожистые крылья и белые, как кость, рога.

Желудок снова скрутило. Чёрная молния боли расщепила внутренности.

Здравый смысл кричал на языке пращуров. Они заманили его сюда, они принесут его в жертву неведомому божеству…

Вадим стал оседать в тесном проходе, когти соседки рвали спину, выковыривая позвоночный столб. Парень пытался засунуть пальцы ему в рот. Мужчина пел.

– Я обращаюсь к Тебе, Владыка джинов! Я призываю Тебя! Я заклинаю Тебя!

Боль и страх ослепили – он ударился головой обо что-то твёрдое, возможно, столик – ударился с размаху о взлётную полосу – ударился о яркое чужое воспоминание, о жажду охоты.

Его глаза широко распахнулись.

Нет, не жертва.

Он сжал челюсти – зубы скрежетнули по кости, погрузились в сустав, – надавил и выплюнул на пол извивающийся палец. Парень отшатнулся, опустился на полку, держа перед собой покалеченную кисть, из которой почему-то не спешила течь кровь.

Он развернулся и ударил девушку локтем в ухо. Маленькая голова откинулась в сторону, врезалась в дверной стопор – отвратительно хрустнуло. Он ударил снова, в безобразную маску, размытую мишень.

Развернулся, ухватил мужчину с больными глазами за рукав и рванул на себя. Встретил коленом. Отбросил под столик. Стал избивать ногами.

Поднял голову и упёрся взглядом в грязное стекло.

В призрачном отражении увидел пожилого мужчину с длинной бородой и седыми патлами.

– Отец звёздных богов, – выдохнуло сидящее на полке крылатое существо.

Он переступил через тело другой твари и выбрался в коридор.

Поезд стоял на конечной станции.

Стены и потолок косого коридора украшали гвозди с квадратными шляпками. В купе проводников на полке лежало высохшее тело в форменной одежде. На лице мумии отпечатался ужас предсмертного видения. Повсюду валялись разодранные пластиковые бутылки, пол был залит водой и напитками, тёмные лужицы стояли в запавших глазницах.

Он спустился на перрон и упал на колени. Его вырвало потоком солёной воды. Спазмы в желудки стихли.

Взвыли панцирные гонги, запели раковины. В голову хлынули воспоминания. Яркие языки утраченной памяти на миг ослепили его, когда он повёл кругом глазами, чтобы поприветствовать тех, кто желал его возвращения. На платформе стояли люди и мверзи, ночные призраки, его безликие слуги.

– Защити нас от Древних!

– Верни смех наших сыновей!

Они хотели, чтобы он снова поселился на утёсе.

Они принесли дары Ноденсу-спасителю. Ему, пять лет назад поверженному в высоком космосе проекцией Даолота и рухнувшему на Землю, где он укрыл искру своей жизни в человеческом теле, угасающем на руинах железной машины.

Мир, скрытый в тени.

И бог, скрытый в человеке.

«В каждом пшеничном зерне таится душа звезды» – прочитал где-то, когда-то, тот, в чьём теле он вернулся в затерянный среди пространства город.

Он оглянулся на поезд. Они, все трое, смотрели на него сквозь исцарапанное стекло – те, кто помог ему родиться заново, кто пробудил в нём Охотника.

В сердце разгорался огонь.

– Да приду я в мир Луны, – сказал он и поднялся с колен.

На далёких бакенах протяжно звонили колокола.

Он двинулся на восток, миновал пересохший водоём и красно-бурую кирпичную башню; прошёл насквозь притихший город с мешаниной колониальных строений, церквями и погостами; тропинка вилась по луговым разливам к скале, на вершине которой стоял островерхий серый дом.

Дом не желал ему зла, не залучал его в свои сети – дом искал, звал.

И хозяин вернулся.

В небе неслись пронзительные крики чаек. Впереди бежал огромный бурый пёс.

Ноденс, бог глубин, шёл к восточному отлогу утёса. Он нашёл длинную палку и поднял её, нашёл острый камень и приладил его к палке. Его горящие глаза неотрывно смотрели на дом, на кольчатое тело, обвившее его стены, на выпученные рыбьи глаза и гибкие вздувающиеся щупальца.