Мир сломался ночью

Мир сломался ночью.

Сначала всё выглядело, как обычный сбой электричества: погас свет, замерли лифты, на мгновение стих шум города. Но когда за окном снова зажглись фонари, улица уже была другой.

Дома казались чуть выше, окна — чуть иными. А на месте старого магазина вдруг стоял монумент: бронзовый человек в военной форме.

— Что, за… — прошептал я.

На постаменте была фамилия.

Моя фамилия.

Я сделал шаг ближе к окну. Руки дрожали — не от страха, скорее от ощущения нереальности происходящего.

Я не узнал улицу, не узнал ни одного дома.

Люди шли по тротуару, как ни в чём не бывало, но одежда была странной: слишком странные костюмы, эмблемы на рукавах, и ни одного знакомого бренда.

Я схватил телефон. Экран загорелся, но вместо привычных значков мессенджеров там были какие-то новые символы. Дата в верхнем углу показывала 30 сентября 2025 года — всё совпадало. Только за годом шли ещё цифры...

2025/47.

— Чёрт… что значит сорок семь?..

В этот момент зазвонил телефон.

Номер определился, и сердце ухнуло вниз.

На экране высветилось: «Папа».

Только вот… отец умер тридцать лет назад.

Я не сразу решился ответить. Сердце колотилось так громко, что казалось — вот-вот разобьёт грудную клетку. Палец завис над зелёной кнопкой. «Не может быть… он же…»

Я провёл по экрану.

— Алло? — голос мой дрогнул.

На том конце повисла пауза. Потом я услышал кашель. Узнаваемый, до боли. — Сынок?.. Ты чего такой взволнованный? Голос дрожит. Я застыл. Это был он. Настоящий. Живой. — Папа… — выдохнул я, и сам не поверил, что сказал это слово. — Как… как это возможно?..

Он засмеялся тихо, как умел — с хрипотцой. — Слушай, ты иногда меня пугаешь. Всё возможно. Мы ведь победили, забыл? Сегодня праздник. У тебя выходной, ты когда домой?

— Домой?.. — я машинально повторил. — Куда?

На том конце — тишина. Только дыхание. — Ты что, издеваешься, адрес забыл? На улицу Мира 36, квартира 44, может, ещё этаж напомнить? — со смешком ответил он, но вдруг, голос стал настороженным. — С тобой всё в порядке?

Я глянул в окно на чужие дома и на монумент с собственной фамилией. Улица Мира. В моём городе такой улицы никогда не существовало.

Я натянул куртку и сунул телефон в карман, хотя пальцы ещё дрожали. Сердце колотилось, будто я собирался на экзамен, к которому не готовился.

В подъезде горел странный, слишком яркий свет — белый, холодный. Стены были другие: никаких привычных пятен и облупившейся краски, всё аккуратно облицовано гладкими панелями. И ни одного объявления с торчащими отрывными номерами.

Дверь во двор открылась почти бесшумно. И я вышел.

Воздух был свежим, но в нём чувствовался какой-то привкус… металла, что ли. Люди шли мимо, не обращая внимания, словно ничего не произошло. Мужчина в тёмной форме с красным символом на рукаве бросил на меня короткий взгляд, но тут же отвернулся.

Я шагал по улице, стараясь не показывать, что растерян. «Улица Мира» — повторял я про себя, как заклинание. И вдруг увидел: на перекрёстке висела табличка. Белые буквы на чёрном фоне:

Мира 36

Я пошёл туда. Чем дальше, тем сильнее у меня кружилась голова. Дома были выше, чем в моей памяти, витрины магазинов светились незнакомыми символами. На рекламных экранах — лица людей в военной форме. А под каждым слоган: «47 лет свободы».

Наконец я остановился перед домом. Номер «12» блестел новыми цифрами. Подъезд выглядел чужим… но сердце подсказало — это оно. Здесь он ждёт.

Я поднял руку, чтобы нажать кнопку домофона. И в этот момент дверь распахнулась изнутри.На пороге стоял мой отец.Совсем не старик. Сильный, прямой, в кителе. Живой.

— Ну, наконец-то! — сказал он, улыбаясь так, как я помнил из детства. — Заходи, сын. Нам надо поговорить.

Я шагнул внутрь. Запах ударил в память — смесь табака и крепкого одеколона. Так пахло моё детство. Я чуть не споткнулся на пороге: пол был устлан новым ковром, но узор был до боли знакомый — такой же лежал когда-то у нас дома, тридцать лет назад.

Отец закрыл дверь. — Ты бледный какой-то. Устал? — Он смотрел на меня внимательно, словно что-то проверял.Я не мог оторвать от него глаз. Вены на руках, чуть поседевшие виски, морщины у глаз — всё так реально, что хотелось протянуть руку и коснуться. — Папа… — вырвалось у меня снова.

— Ну? — Он усмехнулся. — Ты будто впервые меня видишь. Я сглотнул. — Для меня… это почти так и есть.

Он нахмурился, прищурился. — Не начинай опять. Ты после того… сбоя всё какой-то странный. Но врачи же сказали — пройдёт. — Какого сбоя? — спросил я.

Он замолчал. И эта пауза оказалась длиннее, чем нужно для простого ответа. — Ты правда ничего не помнишь? — спросил он тихо.

Я покачал головой. Отец медленно подошёл к шкафу у стены, открыл дверцу и достал папку. Положил её на стол. — Тогда смотри сам. Здесь всё про тебя.

На обложке крупно выделялись буквы:

"Дело номер 47. Полковник Саблин И. М.

Я провёл рукой по жёсткой обложке. Пальцы дрожали, будто я держал не папку, а что-то живое. Отец кивнул: —Открывай.

Я поднял крышку. Внутри — фотографии, вырезки из газет, печати, протоколы. Первое, что бросилось в глаза: портрет. Чёрно-белый, официальный. На нём был я — только старше, с коротко стрижеными висками, в кителе с тем самым красным символом на рукаве. Подпись под фото гласила: "Полковник Саблин, Герой Освободительной Кампании".

Я пролистнул дальше. Газетный заголовок: «Смерть героя: Саблин И.М. погиб при защите столицы». Фото бронзового памятника — того самого, который я видел за окном.

— Это… что, шутка? — прошептал я. Отец не ответил.

Документы складывались в хронологию чужой жизни, которая почему-то принадлежала мне. Я читал про сражения, про награды, про приказы, подписанные моей рукой. В отчётах мелькали фамилии людей, которых я никогда не знал.И последнее: официальный акт о гибели. Дата - ровно год назад.

Я откинулся на спинку стула. Голова кружилась. — Я… умер?

Отец резко хлопнул ладонью по столу. — Не смей так говорить. Ты живой, понимаешь? Ты вернулся. Пусть они считают тебя мёртвым, но для меня ты всегда будешь живым.

Он смотрел прямо в глаза, и я впервые заметил, что в его взгляде не только радость, но и страх.

— Папа… — выдавил я. — Что здесь происходит? Что это за мир?

Отец помолчал, а потом сказал: — Всё началось сорок семь лет назад. И ты должен это знать, сын. Даже если забыл.

Отец прошёл к окну, приоткрыл штору. На улице сверкали фонари, по тротуару маршировали двое в форме. Он заговорил негромко, почти шёпотом:

— Сорок семь лет назад мир треснул. Никто до конца не понимает, как это произошло. Тогда говорили — энергетический сбой, катастрофа в космосе, вмешательство извне… Версий было сотни. Но факт один: ночь, в которую небо стало другим.

Я нахмурился. — Другим?

— Да. Звёзды сместились. Карты небес перестали совпадать с теми, что были у астрономов веками. В одно утро люди проснулись — и поняли, что это не тот мир, в котором они жили вчера.

Он замолчал, затянулся сигаретой, выдыхая дым в сторону щели.

— Города поменялись местами, сын. Целые страны исчезли. Память людей… тоже. Одни помнили одно, другие — другое. Будто существовали два слоя реальности, и они вдруг сплелись.

Я чувствовал, как холодеет кожа. — И никто не пытался разобраться? Учёные, правительства?..

Отец усмехнулся. — Конечно. Но именно тогда началась Война Слияния. Одни хотели принять новый порядок, другие — вернуть старый. Сорок семь лет мы живём в этом мире, и никто уже не задаёт вопросов. Кроме таких, как ты.

— Таких, как я?..

Он снова посмотрел на меня пристально, слишком пристально. — Ты один из немногих, кто способен помнить оба мира. Ты это знал раньше. И ты уже использовал это знание. За это тебя называли героем. За это тебя боялись.

Я вцепился в край стола. — Но я ничего не помню.

Отец кивнул, словно ждал именно этих слов. — Вот почему ты должен вспомнить. Без тебя этот мир долго не протянет.

Отец затушил сигарету и вернулся к столу. Его лицо стало суровым, будто он снова командовал кем-то, а не говорил с собственным сыном.

— Вспомни или нет — но ты был ключом, — произнёс он. — Когда мир раскололся, появились места… трещины. Мы называли их «швами». Там сталкивались два варианта реальности. Иногда — улица с улицей, иногда — целые судьбы. Люди могли исчезнуть или оказаться «двойниками» самих себя.Меня передёрнуло. — Хочешь сказать… у меня здесь есть другой «я»?Отец покачал головой. — Нет. Ты уникален. Ты не имел двойника. Или… — он задумался, — возможно, твой другой вариант погиб именно в момент Слияния. Поэтому ты оказался тем редким человеком, кто может проходить через швы и не сходить с ума.

Я едва дышал. — Проходить?

— Да. — Его голос стал твёрже. — Ты был нашим проводником. Ты находил трещины и мог видеть то, что скрыто. Благодаря тебе армия удерживала порядок, иначе города бы развалились окончательно. Но год назад… — он замолчал, — на последней операции ты исчез. В бою. Никто не поверил, что ты мог выжить. Я… — его голос дрогнул, — я смирился. До сегодняшнего дня.

Я уставился на папку с собственным «некрологом». В голове шумело. — То есть… я был кем-то вроде… солдата между мирами?

Отец усмехнулся. — Солдата? Нет, сын. Ты был оружием. И без тебя мы не удержим этот мир.

Он наклонился ближе, глядя прямо в глаза. — Поэтому я спрашиваю: ты готов снова вспомнить, кто ты есть на самом деле?

Я почувствовал, как пересохло во рту. — А если я не готов? — спросил я почти шёпотом.

Отец нахмурился. — Тогда всё кончено. Швы расширяются. Ты это сам увидишь — улицы начнут ломаться, люди исчезать, целые кварталы будут проваливаться в пустоту. Ты был тем, кто держал это вместе. Без тебя наш мир не протянет и года.

Я отвернулся, пытаясь справиться с паникой. Всё звучало слишком безумно, чтобы быть правдой... но и слишком реальным, чтобы быть ложью.

Отец открыл ящик стола и достал предмет, завернутый в ткань. Положил передо мной. — Смотри. Может, это тебе поможет.

Я осторожно развернул свёрток. Внутри лежал нож. Но не обычный — лезвие мерцало так, словно отражало свет, которого не было в комнате. По клинку бежали едва заметные символы, как трещины или письмена.

— Ты носил его всегда, — сказал отец. — Мы называли его «ключом». С его помощью ты мог входить в швы.

Я дотронулся до рукояти. Холод металлa пронзил ладонь, и на мгновение перед глазами мелькнуло что-то: улица, но разорванная надвое, дома уходят в пустоту, люди кричат… и я сам, только другой, старше, с лицом, иссечённым шрамами.

Я резко отдёрнул руку. — Что это было?!