Мир вашему дому

Место для дома мы выбрали сразу, как появились в этом краю: возле реки, на невысоком холме, чуть в стороне от двух почтенных, слегка согнутых ветром и годами лип.

Стена, - а она лучше всех разбирается в геометрии, потому что любит делать выкройки, но не шить, - расчертила землю и воздух под фундамент, пол и три этажа с непременным чердаком.

Я разложил по намеченным комнатам отполированные плашки дуба и сосны, туда, где будут стоять кровати, столы, стулья и шкафы, а Дина расстелила вышитые коврики, вязанные дорожки и развесила в дверных проемах плетеные из толстых ниток и разноцветных бусин шторы.

Люк в это время занимался садом: семена, яблоки, груши, запасенные с прошлого лета сушеные ягоды сыпались из его рук на намеченные грядки и клумбы.

Весь день мы хлопотали: украшали дом белоснежными занавесками с кружевами ручной вязки, нашептывали старые сказки зеркалам, удобно устраивали банки с вареньями и соленьями на потемневших полках погреба, расставляли в хрустальных и глиняных вазах полевые цветы и развешивали под потолком саше с колдовскими травами. Ровно в полночь мы поднялись на чердак и все вместе – разом – потянули за край ночного неба, уговаривая его подарить нам кусочек ласковой темноты с добрыми снами. Небо качнулось нам навстречу и накрыло дом надежной, черно-синей, усыпанной звездами крышей.

Утро пришло к нам с солнечными лучами и шелестом листвы. Запоздалые сны играли в салочки под потолком и гоняли друг дружку по стенам, пятная мечтами, улыбками и детскими мячиками.

Люк уже пересвистывался в саду с птицами и набирал воду из выросшего за ночь колодца: прочного, обитого деревом, с корнями такими глубокими, что они вытягивали воду из ледников далекого прошлого. Над деревьями повисла радуга, стряхивая запоздалые капли росы на цветы.

Стена накрывала к завтраку, когда из-за калитки послышался кашель. Хриплый, потрескавшийся, он спугнул птиц и Люка и мигом высушил капли росы, секундой раньше еще сверкавшей на траве.

Владелец кашля, в отличие от него самого, был гладок, прилизан и вычищен до такой степени, что даже солнце опасалось светить на его лысину, калитка, скрипнув, накинула щеколду, я покрасневшие яблоки спрятались в листве.

- Мир вашему дому, почтенные! Не хочу нарушать спокойствие вашего жилища, не буду входить, - голосом, из которого правила приличия изгнали чувства, интонации и жизнь, произнес гладкий. – Я всего лишь скромный коммивояжер. Узнав, что вы поселились здесь, пришел предложить то, чего не достает вам и дому.

Гладкий был странен и подозрителен. Мы не верили ему, однако и прогнать – вот так, ни с того, ни с сего, - человека, который вполне мог оказаться обычным, хоть и носящим непристойное имя коммивояжера, - мы не могли.

Пока я и Люк шли к коммивояжеру, Дина и Стена, желая защитить дом, опускали занавески и укрывали стены заботой и теплом.

На дорожке за калиткой пахло модными одеколонами, суетой большого города и заводской пылью. Запах был так силен, что груша, которой хотел угостить Люк пришельца, мигом засохла, а только было распустившиеся цветы на декоративном кустарнике осыпались.

Гладкий уже открыл свой саквояж и принялся вытаскивать из него вечера перед телевизором; рекламные огни; люстры с электрическим светом на пятьсот свечей, способные затмить свет солнца; карьерные лестницы, документы на куплю-продажу, серое низкое небо и прочую шелуху, по словам коммивояжера, крайне необходимую всем жителям этого мира.

Мы отказывались: поначалу вежливо, потом слегка утомленно. Гладкий качал головой и доставал все новые и новые жутковатые диковины из маленького, но бездонного саквояжа.

Небо потемнело, где-то вдалеке послышался грохот. Он приближался, опускался все ниже, окутывал нас с Люком дурно пахнущим облаком, забивался в открытые рты, не давая сказать «нет, благодарим вам». Мы задыхались, молча отступали от помертвевших от ужаса кустов, от трескающейся под напором коммивояжерских слов калитки, от серого смерча, надвигавшегося на сад.

Подоспевшие Стена и Дина уже не могли разогнать окруживший нас мрак ни букетами душистых трав, ни вышитыми рукавами, ни облачками добрых снов, летевших следом за девушками.

Гладкий, выросший выше груш, яблонь и черно-синей, усыпанной погасшими звездами крыши, коммивояжер засунул руку по плечо в саквояж и с самого его дна извлек скрежет орудий, вой падающих бомб и последний миг этого мира.