Мир за гранью портала: Исток

Денёк выдавался жарким, почти как все остальные дни в этой местности. Редкие перистые облака предвещали скорый дождь или грозу. Ярко светившее солнце прогревало почву и металл, а также делало работу в поле очень изнуряющей.

Молодой механик Вальгард Барельяр вместе со своим старшим сыном Теоримом трудился уже третий час подряд. Очередной клиент — пожилой фермер со склона — притащил свою самодельную жатку. Переклинивший вал и сломанный регулятор подачи зерна оставляли тому мало шансов на удачный сбор.

В поселении, где жил Вальгард, было немало самодельных механизмов — и значительную часть из них изобрёл или собрал именно он. В этих краях редко что-то покупали: люди привыкли делать всё своими руками, а если не получалось — обращались к соседям. Тех, кто совсем не справлялся, выручали ремесленники вроде Вальгарда. Платили кто чем мог: зерном, дровами, разнообразной едой, а иногда — просто добрым словом и бутылкой сидра.

Вальгард был мужчиной непримечательной внешности: не упитанный, но и не худой, не богатырь, но и не слабак. Волосы — густые, каштановые, борода — пышная и ухоженная. Сын был на него похож: такой же кареглазый, чуть ниже ростом, только без бороды.

Одежда у обоих была простой, но практичной — главное, чтобы держалась и не мешала работать. Вальгарда и его сына уважали. Не как героев, а как людей, которые умеют держать дело в руках. А в местах, где богатство встречалось редко, уважение ценилось куда выше золота.

Хотя один богач в посёлке всё-таки был. Баритон Каспеевский — владелец нескольких ферм, человек с амбициями и, по совместительству, один из самых частых клиентов Вальгарда.

К вечеру работа была закончена. Жатку, отремонтированную и смазанную, они откатили в сарай — завтра хозяин сможет её забрать. Вальгард вытер руки о тряпку и взглянул в небо: тучи сгущались, приходя на смену перистым облакам.

Закрыв мастерскую, Вальгард с Теоримом направились домой — в старое родовое имение на окраине села. Дом, доставшийся Вальгарду от деда, давно стал не просто жилищем, а центром семейной жизни и делом всей его души. Здесь шумела работа, хранились инструменты и жил дух предков.

Внутри пахло древесиной, прогретым металлом и хлебом. На пороге их уже ждала Мифронья — в быту просто Мифа. Она взглянула на мужа с лёгкой усталой улыбкой и вытерла руки о фартук.

— Ужин почти готов. Только вот Вик опять натаскал деталей в комнату. Арис за ним следом — и ни одному нет дела до чистоты!

За столом возилась Лия, жена Теорима. Живая, быстрая, словно синица — она почти никогда не сидела на месте. У неё всегда находилась работа: налить, принести, поправить.

У печи дремал Теорис — дед. Старик был неразговорчив, но зорок. Его голос звучал редко, но веско. Где-то поблизости слышалась Вирнома, или просто Вира — бабушка. Её лёгкие шаги и ворчливое бормотание были таким же привычным звуком в доме, как стук молотка у Вальгарда.

Младшие сыновья — Арис и Вик — носились по комнате, перетаскивая деревянные колёса, трубки и сломанные шестерни. Арис что-то напевал под нос, а Вик с важным видом рассматривал крохотный болт, как будто от него зависела судьба мира.

Софи — самая младшая — тихо сидела у окна с книжкой в руках. Она внимательно наблюдала за братьями и родителями, словно стараясь впитать всё происходящее вокруг.

Где-то в глубине дома коротко скрипнуло — это Вира проверяла заслонку в верхнем дымоходе. Ветер усиливался. Едва слышный вначале, он теперь налегал на стены, как человек, который ещё не решил, войдёт ли в дом, но уже держится за ручку. За окнами завывало. Первый редкий дождь застучал по крыше и стёклам. Софи, всё ещё сидевшая у окна, приподняла голову.

— Да начался дождь, — просто сказала она. — Сначала тихий, а потом будет гроза. Уже слышно.

— Да всем слышно, — пробормотал Теорис, не открывая глаз. — Только кто ж её слушает, эту погоду…

Тени в доме сгущались. Стало прохладнее. Мифа подошла к печи, подбросила дров и проверила заслонку. Огонь заново заиграл в топке, наполнив дом новым дыханием. Пламя отразилось в медных кружках на стене и на стеклянной поверхности лампы, стоявшей в углу.

— Все за стол! — позвала она, не повышая голоса, но так, что каждый понял: пора.

Лия помогла принести большую глиняную миску с рагу. Запах был такой, будто в нём соединились вся земля, что дал урожай, и каждый час, потраченный на готовку. Хлеб, испечённый утром, лежал ломтями на деревянной доске, слегка подрумяненный. Пар клубился над чашками с отваром.

Арис и Вик, повозившись ещё немного с деталями, наконец сели — хоть и не без вздохов и шептаний. Теорис выпрямился и неторопливо отхлебнул свой напиток. Софи закрыла книгу и подошла ближе, села рядом с бабушкой. Теорим уселся на своё место рядом с Лией.

Вальгард, сняв заранее стянутые пропитанные маслом перчатки, бросил их на софу, после чего занял место во главе стола.

Несколько мгновений в доме царила та тишина, которая бывает только перед первой ложкой — когда все, даже дети, ощущают, что начинается нечто важное. И именно в это мгновение снаружи раздался глухой, протяжный раскат грома.

— Это далеко, — сказал Вальгард. — Где-то над оврагом.

— Там всегда собирается, — заметила Мифа, подавая мужу миску.

— Всё равно не нравится мне этот ветер, — буркнула Вира. — Не южный он, не привычный.

— Может, не он, — задумчиво произнесла Софи. — А будто это важно?

Никто ничего не ответил. Ложки зачерпнули рагу, пар поднялся вверх, смешавшись с дыханием дома.

— Кстати, — сказала Мифа, накладывая себе рагу, — Баритон Каспеевский опять просит тебя. У него трактор снова паром плюётся. Говорит, заводит — и пар прямо из всех щелей, как из самовара.

Вальгард только усмехнулся и покачал головой.

— У него же паровой двигатель. Это не печка — за ней следить надо. Воду проверять, давление держать. А он, как обычно, наложил дров, перегрел котёл — и жалуется, что машина у него капризная.

— А я ему так и сказала, — кивнула Мифа. — Но нет же, просит тебя посмотреть. Сказал, ты единственный, кто "понимает его железную зверушку".

— Она не зверушка, она старая кочерга на трёх колёсах, — буркнул Вальгард. — И держится только потому, что я раз в месяц там что-то перевязываю проволокой и молитвой.

Мифа взглянула на мужа внимательнее.

— А почему вообще у тебя всё, что отдаёшь соседям, так часто выходит из строя? Ты же и делаешь, и чинишь, и советы даёшь. А оно всё равно ломается — то вал лопнет, то ремень срежет.

Вальгард отложил ложку и слегка нахмурился — не сердито, а задумчиво.

— Потому что лучшие материалы я откладываю. На один важный проект.

Он не поднял глаз, но в голосе зазвучала тяжесть — не упрёк, не защита, а простое объяснение.

— Остальное — это железо, снятое с ржавых машин, подточенные зубья, ремни, которые годами тёрлись о старые оси. И всё равно — работает. Долго ли — другой вопрос. Но в нашем поселении и того хватает.

— Ты бы видел, как Вик сегодня пытался сделать рычаг из дверной петли, — вставил Теорим с улыбкой. — Интересно, в кого он пошёл.

— В тебя, не иначе, — отозвался Теорис, приоткрыв один глаз. — Ты вон в детстве пружины из мышеловок в часы вставлял.

За столом раздался тихий смех. В комнате снова стало спокойно. За окном равномерно лил дождь, печь тихо потрескивала, а в лампе мягко покачивался фитиль.

— Ладно, — сказал Вальгард. — Схожу к нему утром. Но если у него трещина в котле или клапан разъело, пусть ищет себе нового машиниста. Я с его паровым монстром уже целую эпопею прожил.

— Угу, — кивнула Мифа. — И главное, каждый раз одно и то же.

Ужин подходил к концу. Миски опустели, в доме витал запах рагу, тёплого теста и подогретого железа. За окнами дождь усиливался, ровно и мерно постукивая по ставням, будто напоминая о чём-то большем, чем обычный летний вечер.

Мифа с Лией начали убирать со стола. Дети уже начинали зевать, но оставались на местах — будто чувствовали, что разговор за столом ещё не окончен.

— Вот только ещё этого мне не хватало, — ворчливо проговорила Лия, аккуратно поправляя на плечах шаль. — Сегодня у трактира какой-то тип глазел в спину, словно я медный таз на базаре. Грязный, с кривой ухмылкой. Противно, аж зубы сжала.

Тишина за столом потяжелела.

Теорим, доселе молчавший, сжал ладони под столом и тихо, почти шёпотом сказал:

— Если я хоть раз увижу, как кто-то к тебе пристаёт, зарублю. Саблей. Без разговоров.

Он не повышал голос, но по комнате прошла волна напряжения. Даже Вик и Арис замерли. Мифа с Лией переглянулись, но не стали вмешиваться. Это было не о спорах, а о границе.

— Не выходи одна, — добавил Теорим, уже глядя прямо на жену. — Без нужды — никуда.

Лия только кивнула. Софи прижалась ближе к бабушке. В углу что-то скрипнуло — дом живо отзывался на малейшие движения семьи.

— Лучше бы Бульбург за таким приглядывал, — буркнул Вальгард, потирая шею. — А не шлялся с кадилом и клянчил хлеб у тех, у кого самого впритык.

— Он опять приходил? — спросила Мифа.

— Сегодня утром. Снова бормотал про благословение на мастерскую, про "очищение пространства", — Вальгард скривился. — Я ему и сказал: иди своей дорогой, Бульбург, пока сам хромать не начал. Я тебе и очищение, и освящение устрою. Ключом по заднице.

— И что, ушёл?

— Как в дым ушёл, — усмехнулся он. — Только, чую, вернётся ещё.

Он откинулся на спинку стула, задумчиво глядя в пламя лампы.

— Эти проповедники поселению не нужны. Они мешают. С миру по нитке — им в карман. Собирают приношения, поют псалмы, а толку? Ни рыбы, ни снасти, одни сказки. Лучше бы в город шли, там таких любят.

Теорим ничего не сказал, только коротко кивнул. Теорис, не вмешиваясь, дремал у печи с полуопущенными веками — но было неясно, спал ли он, или слушал каждое слово.

— Раньше-то хоть тише сидели, — продолжал Вальгард. — А теперь как с цепи. Только людей мутят.

— Вот и мне не по душе, — тихо отозвалась Мифа. — Слова у них гладкие, а глаза… как у тех, кто слишком любит чужие вещи.

Ужин подошёл к концу. Вальгард поднялся из-за стола.

— Ладно, на сегодня хватит, — твёрдо сказал он. — Все — по местам. Отдыхайте.

Дети, зевая и смеясь, побежали наверх. Арис и Вик гонялись друг за другом, Софи шла тихо рядом с бабушкой Вирой. Лия и Мифа убирали со стола последние тарелки.

Вальгард обратился к отцу, сидевшему у печи:

— Батя, тебе тоже пора. Гроза — не повод ночевать у огня.

Теорис кивнул, встал с опорой на трость и медленно поднялся наверх.

Дом наполнился тишиной. За окном гром гремел всё ближе, дождь усиливался, стуча по ставням.

Вальгард накинул жилетку и направился в мастерскую — светлицу, где, окружённый инструментами и чертежами, работал старший сын Теорим.

— Ты тоже не спишь? — спросил Вальгард, войдя.

Теорим отвёл взгляд от окна и спокойно заговорил:

— В городе скоро ярмарка. Завтра стоит съездить. Запасы надо пополнить, да и вещи нужные прикупить.

Вальгард кивнул, присаживаясь на край рабочего стола.

— Что думаешь взять?

— Главное — соль. Без неё не обойтись. А ещё — крепкую ткань для плащей, может, пару инструментов для мастерской.

— Согласен, — сказал Вальгард. — Без соли не только пища теряет вкус, но и в хозяйстве пригодится.

Они молча смотрели в окно, где за полем вдруг вспыхнула странная фиолетовая молния, разрезав небо резким светом. Вальгард нахмурился, задумчиво скользнул взглядом по разрядке.

— Кажется, мы сегодня перестарались, — тихо сказал он. — Пойдём-ка лучше спать.

— Да, — согласился Теорим. — Завтра будет новый день.

Перед уходом Вальгард подошёл к окну и сделал пометку мелом на стекле, чтобы было видно, куда примерно идти на ярмарку. Его взгляд ещё раз задержался на ту странную фиолетовую молнию — она явно заинтересовала его больше, чем простая гроза.

Ночь прошла под аккомпанемент всё более яростной грозы, но та единственная, фиолетовая молния так и осталась единичной вспышкой – яркой и тревожной аномалией среди привычных белых разрядов. Она не была частью фиолетового каскада, а лишь разовым, необычным событием, которое, однако, глубоко затронуло Вальгарда. Уходя спать, он нанёс на стекле окна мастерской пометку мелом, указывающую в направлении места, куда ударила эта молния, словно пытаясь зафиксировать её в пространстве и времени. В его мире, где техника приходила из далёких городов, а власть была лишь тенью, такие необычные явления всегда привлекали его внимание как мастера, ищущего объяснения. Он долго ворочался, пытаясь осмыслить увиденное.

К утру гроза полностью прошла. От неё остались лишь тёмные, блестящие лужи на утоптанной земле да свежий, омытый воздух. Вся семья проснулась под заливистое кукареканье соседского петуха – своего, домашнего, у Барельяров не было: "пошёл на суп", как ворчала Мифа, когда Вальгард в очередной раз откладывал поход за новым.

Первые лучи солнца едва пробивались сквозь остаточные облака, окрашивая небо в тревожные серые тона.

Вальгард проснулся рано. Ощущение чего-то необычного не отпускало. Спустившись в мастерскую, он ещё раз взглянул на пометку на окне – прямо на направление той странной вспышки. Его взгляд снова вернулся к оконному стеклу. Поле, вчера залитое светом, теперь выглядело зловеще притихшим. Никаких повторных фиолетовых разрядов, только обычные следы прошедшей грозы, но отпечаток того единственного, необъяснимого удара остался в его мыслях.

Вскоре в доме послышались привычные звуки: шорох шагов Мифы, позвякивание посуды на кухне, тихое бормотание Виры, проверяющей печь. Запах свежеиспечённого хлеба и травяного отвара начал наполнять комнаты, вытесняя ночную сырость.

Теорим спустился одним из первых, уже одетый для поездки. Лия, насупившись, но привычно суетясь, помогала Мифе накрывать на стол. Её тревога за вчерашнего незнакомца ещё не улеглась, и взгляд часто скользил к окну. Вик и Арис, несмотря на ранний час, уже возились со своими деталями в углу, оживлённо перешёптываясь. Софи сидела тихо, у окна, уставившись на потемневшее поле, словно пытаясь что-то разглядеть в его глубине – возможно, её тонкая натура тоже уловила необычность той единственной вспышки.

Дед Теорис, кряхтя, занимал своё обычное место у печи, его глаза были полуприкрыты, но ощущалось, что он внимательно слушает каждый звук в доме.

Вальгард спустился на кухню. По всему дому уже разливался аромат свежего хлеба. Мифронья, хлопоча у печи, послала Вика и Ариса в курятник за яйцами, а затем пошла за большой чугунной кастрюлей. Лия, вернувшись с огорода, принесла пучки свежего лука и салата. Вальгард, наблюдая за всей этой утренней суетой, мельком заметил фигуру, приближающуюся к калитке. Бурая религиозная роба... Сердце Вальгарда похолодело. Визит Бульбурга, этой назойливой тени, меньше всего входил в его планы.

Он вышел на улицу, собираясь было прогнать незваного гостя, даже не дожидаясь, пока тот подойдёт ближе.

— Эй, ты! — крикнул Вальгард, нахмурившись. — Убирайся с моего двора!

Но фигура приближалась, и Вальгард, прищурившись, наконец разглядел лицо. Это был не Бульбург. Перед ним стоял седой, длиннобородый старик, с морщинистым, но приветливым лицом и умными, спокойными глазами. На его лице не было и следа той липкой набожности, что всегда раздражала Вальгарда в Бульбурге.

Вальгард затих, словно его резко лишили голоса. Между ними повисла странная, неловкая пауза.

Первым прервал молчание старик.

— Доброго утра, Вальгард, — сказал он тихим, мелодичным голосом. — Я принёс те травы, о которых ты просил, помнишь? Для настойки.

Вальгард, слегка покраснев, извинился за свою резкость.

— Прошу прощения, Ёрок. Просто... — он вздохнул, — Я подумал, это опять попрошайка Бульбург пришёл.

Ёрок понимающе кивнул, а в его глазах проскользнуло лёгкое раздражение.

— Да, понимаю, — в его голосе проскользнуло раздражение. — Этот тип... Удивительно, что один из самых опытных наших братьев-жрецов здесь всё ещё занимается такой чепухой честное слово одно пустословие и не больше. Вместо того, чтобы помогать людям, он ходит и клянчит подаяние. Позорит нашу братию.

Ёрок протянул Вальгарду небольшой холщовый мешочек.

— Почему же ты ему не выскажешься? — спросил Вальгард, кивком указывая в сторону, куда обычно уходил Бульбург. — Ты же один из них.

Ёрок вздохнул, его взгляд потускнел.

— Не так-то просто, Вальгард. Такие, как Бульбург, меня не очень-то и слушают. Скорее, даже презирают.

Он запнулся, подыскивая слова.

— Они считают, что я недостаточно... предан. Что не полностью ухожу в служение Великому Отцу и Матери. Потому что мне важнее, — Ёрок оглянулся на мешочек с травами, — помогать людям здесь и сейчас. А им подавай лишь бесконечные молитвы и подношения.

Вальгард покачал головой.

— Вот и выходит, — произнёс он с горечью, — что вся ваша религия в современном виде лишь прогнившая воровская система.

Ёрок дёрнулся, словно от удара, и замялся, пытаясь отстоять смысл всей своей жизни.

— Это не так... — начал он, но голос дрогнул. — Не вся.

Вальгард, видя искреннюю боль в глазах старого травника и понимая, что сейчас не время для споров о вере, тяжело вздохнул.

— Пусть так, Ёрок, — сказал он твёрдо, но без тени осуждения. — Каждый выбирает свой путь.

Ёрок, погружённый в свои мысли, похоже, не заметил этого изменения в тоне Вальгарда. Он подошёл ближе, поднял морщинистую руку и благословил Вальгарда.

— Пусть Великий Отец и Великая Мать благословят тебя, Вальгард, на добрые дела в сей день.

С этими словами Ёрок повернулся и, не оглядываясь, неторопливо пошёл по тропинке прочь от дома Барельяров.

Вальгард вошёл на кухню. Утренние лучи солнца, пробиваясь сквозь облака, скудно освещали комнату, не давая тепла, но обещая, что день всё же будет ясным.

— Вот, мам! — Арис, гордый и чумазый, ворвался на кухню, держа в руках небольшую корзинку. Вик, шедший следом, едва не споткнулся о собственные ноги, но удержал свой хрупкий трофей – три яйца, которые он нёс с предельной осторожностью.

Мифронья, улыбнувшись, приняла корзинку и поставила её на стол, где уже стояла большая чугунная кастрюля, из которой шёл пар, и блюдо с нарезанным луком и зелёным салатом, принесённым Лией.

— Молодцы, мои хорошие, — сказала она. — Теперь руки мыть и за стол.

Дети, послушно кивнув, убежали к рукомойнику. Лия, ловко двигаясь по кухне, разливала горячий отвар по чашкам. Её взгляд, казалось, нет-нет да и скользнёт к окну, где вчерашний тип у трактира оставил неприятный осадок. Теорим, уже одетый для поездки, сидел во главе стола, проверяя завязки на своём походном мешке, лежавшем рядом. Его сосредоточенное лицо выдавало мысли о предстоящем пути.

— Всё готово, Вальгард, — позвала Мифа, ставя перед ним полную тарелку яичницы и кусок свежего хлеба.

Он кивнул, отламывая ломтик хлеба. Запах дома, семьи, свежей еды на мгновение отодвинул все заботы.

Арис и Вик, помыв руки, с шумом уселись за стол, сразу же потянувшись к еде.

— Батя, а ты в город поедешь? — спросил Вик, набив рот яичницей.

— Нет, сынок. Сегодня Теорим поедет. Я на трактор Каспеевского взгляну, да и другие дела по мастерской.

Теорим поднял голову.

— Я собрался. Соли хватит надолго, да и ткань крепкую найду.

Вальгард слушал свою семью, но часть его сознания оставалась где-то далеко, у той самой линии на стекле, указывающей в неизвестность.

Вдруг Вальгард резко поднял голову, словно его осенила спонтанная мысль.

— Теорим! — Он посмотрел на сына, и в его голосе прозвучало нечто, отвлёкшее всех от еды. — А сколько времени до ярмарки?

Теорим, ошарашенный таким заявлением, отложил ложку.

— Через три дня, батя. Как и договаривались.

— Ты просто нужен мне здесь, — Вальгард нахмурился, его взгляд устремился в пустоту, словно он уже видел нечто, чего остальные не замечали. — Может, есть время, на которое можно отложить отъезд? Или письмо кому в город отправить? Там вроде твой друг учится...

Теорим не стал перечить. Он понимал, что если отец так резко меняет планы, значит, что-то произошло, что-то важное.

— Письмо можно отправить, — спокойно ответил он. — Могу послать к Лерину, он в Гильдии Кузнецов учится. Дойдёт за день, если гонец будет шустрым.

— Отлично! — Вальгард облегчённо выдохнул. — Письмо с распиской будет, со списком всего нужного.

— Только, батя, — Теорим чуть замялся, — расписку бы на двенадцать тикселей. Знаешь же, цены в городе…

Вальгард кивнул, уже погружённый в свои мысли.

— Хорошо. Двенадцать так двенадцать.

Вальгард поднялся наверх, в свой кабинет, который одновременно служил и хранилищем чертежей, и местом для уединения. Чистый лист бумаги ждал на столе, но мысли о фиолетовой молнии всё равно витали где-то на периферии сознания. Внизу, на кухне, он услышал приглушенное ворчание Мифроньи: "Опять перерабатывает, ей-богу! И это ему на пользу не идёт..." Она явно говорила не ему, а остальным членам семьи, и Вальгард прекрасно понимал, почему жена решила, что он "заболел" или "опять умом тронулся". Такое бывало не раз: когда Вальгарда охватывала какая-то идея, он не мог от неё оторваться, пока не докопается до сути. Вот и сейчас, ему нестерпимо хотелось проверить то место, куда ударила фиолетовая молния, даже если это означало работать до изнеможения.

Но долг был для Вальгарда превыше всего. Он взял перо, макнул его в чернильницу и принялся писать. Письмо другу Теорима, Лерину, в Гильдию Кузнецов было составлено чётко и по делу: список необходимых материалов — соль, прочная ткань для плащей, пара инструментов для мастерской. Вальгард чётко указал сумму в двенадцать тикселей и добавил просьбу о расписке, чтобы все было по правилам.

Вальгард спустился на кухню с готовым письмом в руке. Семья уже почти закончила завтрак.

"Теорим," — начал он, и в голосе его прозвучала непривычная нотка, заставившая всех замолчать. — "Ты сегодня никуда не едешь. Письмо к Лерину готово. Отправим с гонцом. Сэкономим время."

Теорим, слегка удивлённый такой резкой сменой планов, кивнул. Он знал, что если отец так говорит, значит, есть веская причина. Лия вздохнула с облегчением, её взгляд, украдкой скользивший к окну, стал чуть спокойнее. Мифронья лишь покачала головой, привычно ворча: "Опять что-то затеял, Вальгард? Лишь бы себе проблем не нажить."

Вальгард пропустил её ворчание мимо ушей. Его взгляд, однако, вновь метнулся к окну мастерской, к той тонкой меловой пометке. Фиолетовая молния, даже спустя часы, не отпускала его. Он чувствовал её присутствие, необъяснимый зов, который перекрывал все привычные дела.

Он повернулся к сыну. "Собирайся," — сказал Вальгард, и в этот раз его голос был не просто серьезным, он звенел нетерпением. — "Сходим к Каспеевскому. Его трактор сам себя не починит. А потом... потом кое-что ещё проверим."

Теорим посмотрел на отца, и в его глазах появилось понимание. Он видел, как загорался Вальгард, когда перед ним вставала настоящая загадка. Речь шла не о ржавой кочерге Каспеевского. Речь шла о той самой фиолетовой вспышке. "Когда выходим?" — спросил Теорим, уже вставая из-за стола. Он знал, что это приключение будет отличаться от всех предыдущих.

Вальгард кивнул. Он взял со стола не просто ключи и молоток, а набор своих самых чувствительных инструментов, тех, что он берёг для "важного проекта". Он поправил на поясе мешочек для образцов. Окинув взглядом свою семью – Мифронью, убирающую со стола, Лию, что-то шепчущую Теорису, детей, уже вернувшихся к своим шестерёнкам, – Вальгард почувствовал странную смесь заботы и предвкушения.

Мифронья вздохнула, уже привыкшая к таким неожиданным поворотам в жизни мужа. Лия, хотя и тревожилась, понимала, что спорить бесполезно. Дети, ничего не поняв, вернулись к своим деталям. Только дед Теорис, казалось, уловил нечто большее, его полуприкрытые глаза на миг раскрылись шире, а на губах мелькнула едва заметная улыбка. Он знал: когда Вальгарда вёл такой зов, его уже ничто не могло остановить.

Вальгард и Теорим вышли из дома. Утреннее солнце уже поднималось выше, но для Вальгарда оно освещало не просто дорогу к ферме Каспеевского. В его мыслях был другой путь, туда, где ночь прорезала фиолетовая молния – к тайне, которая обещала изменить не только его, но и весь мир вокруг."