Мир за пределами Линии

1.

Смерть Браудера IV, более известного моим дорогим читателям как Безземельный Король, произвела на мир неизгладимое впечатление. Великий полководец, не проигравший ни одной битвы и не выигравший ни одной войны, король без королевства, благороднейший из бандитов и подлейший из всех лордов, он был весь одно сплошное противоречие. Едва ли во всем мире найдётся хоть один город, где Безземельному Королю не поставили кружку доброго эля, и где бы не хотели его вздёрнуть на самом высоком суку. Он был легендой, которую ты рассказываешь у тёплого огня, пока он сам вполне мог оказаться в числе слушателей.

И крестьяне в полях, и благородные дворяне в изысканных залах слышали о его приключениях, рассказывали их своим детям, слушали их детьми. Какие-то из этих эпизодов действительно имели место в реальности, как знаменитое соломенное сражение, которое я имел честь наблюдать лично, сквозь прутья моей клетки. Своими собственными глазами я видел, как воины Короля делали стрелы из соломы и посылали их в сторону вражеских рядов. В те минуты я испытывал очевидное опасение, что оказался в плену у безумцев. Однако, когда от вражеских рядов стали отделяться гонцы с донесениями о подобном безумии, все они, как один направляясь к неприметному шатру позади выстроенной для боя армии, выдавали тем самым расположение своего командира. Тогда я понял замысел Браудера, и появление в тылу врага небольшого, быстрого отряда, пленившего короля Фердинанда и принудившего его к позорной сдаче, меня уже не удивляло.

Однако какие-то из известных историй о похождениях легендарного капитана наёмников явно были сильно преувеличены, если случались вообще. Хороший пример – история про захват целого ворейского княжества дюжиной безоружных воинов. Впрочем, стоит человеку совершить чудо два раза, и никто не будет сомневаться в известиях про третье, четвёртое и все последующие. Это мой совет всем добрым читателям, что захотят однажды примерить мантию пророка.

Когда же новость о смерти Безземельного Короля облетела все три континента, мир замер в ожидании. Казалось, что в любой момент вечный враг Империи выйдет из-за угла, подмигнёт тебе с лукавой улыбкой да сотворит очередное чудо. Ну а слухи о его смерти окажутся лишь частью невероятно хитроумного плана по завоеванию целого королевства с помощью куска парусины и трёх прошлогодних огурцов.

Но время шло, а Эриндальский Змей так и не вышел, не улыбнулся, оставался мёртвым. В итоге нам всем пришлось признать, что сказка о Безземельном Короле закончилась, и сделала это самым прозаичным и обыденным способом из всех.

В следующий же миг на нас обрушился поток историй ещё более невероятных, биографий ещё более величественных и унизительных, а сам Браудер IV обзавёлся неисчислимым количеством самых близких и доверенных друзей, готовых поведать нам про его самые тайные переживания и мотивы. Что ж, такова, я полагаю, судьба всех мёртвых людей, имевших несчастье быть известными.

Добрый владелец старинной типографии, отправивший в руки читателей уже четыре книги с рассказами о моих путешествиях, как-то прознал о моем знакомстве с Безземельным Королём, от чего я практически тону в письмах с прошениями написать мою собственную историю про этого необычного человека и наши совместные приключения. Стойко выдерживая его осаду в течение двух долгих лет, я все же дал волю сентиментальности, и потому вы, мой добрый друг-читатель, сейчас и скользите взглядом по этим строкам.

Однако, хотя легендарный капитан наёмников и займёт существенное место на грядущих страницах, история эта будет всё же не о нём. Не в этот раз, во всяком случае. И не обо мне, хотя ваш покорный слуга и будет вести вас, мой добрый друг-читатель, под руку на протяжении всей истории. Истинного же героя сей печальной, но поучительной повести, я пока подержу за кулисами.

Также, перед тем как начать своё повествование, я должен сделать то, на что ни один из уже имеющихся библиографов Браудера IV до сих пор не осмелился – признание. Я честно и открыто признаю, что не являлся близким другом Безземельного Короля, и сомневаюсь, что у него вообще были близкие друзья за всю его жизнь.

Мне довелось встретиться с ним всего четыре раза, где в первую нашу встречу он оказался моим пленником, а в последнюю – пленником стал уже я сам. Эта последняя встреча, растянувшаяся на четыре месяца, была наполнена самыми необычными приключениями за всю мою жизнь. И если имя моё, Жоффруа де Венжу, вам уже знакомо, то вы знаете вес этого утверждения. Но пока я наблюдал за Королём сквозь прутья клетки или плетясь за его лошадью со связанными руками, мне кажется, я узнал его довольно неплохо. И я могу заявить, что всегда окружённый своими бесконечно преданными Рыцарями Эриндаля, постоянный гость в приятных ночных сновидениях у множества прекрасных дам, не теряющий уверенной улыбки на своём загорелом лице, король Браудер IV был бесконечно одинок.

Впрочем, на момент нашей первой встречи я увидел то же, что видели и все остальные: бесстрашного и по-настоящему свободного человека, способного выглядеть достойно даже в кандалах и лохмотьях.

2.

Встреча наша случилась летом 334 г. от Начала Освобождения, во время моего неспешного плавания вдоль знойных берегов Киретмара радушным, наполненным жизнью Золотым Островам. А именно в легендарную уже тогда Ардию – великий город, обласканный в равной степени и солнцем, и морем, и деньгами. В Ардии было прекрасно всё, кроме необходимости добираться до неё морем. Даже тогда, в возрасте тридцати семи лет, простые матросские радости не были близки моему сердцу, так что с командой корабля я держал себя ласково, но на отдалении, находя иной раз довольно утомительным терпеть их неискушённую грубость и просоленную простоту.

Конечно же, моя любовь к путешествиям не в первый раз приводила меня в море, и обычно я находил спасение в разговорах с капитаном торгового или военного судна, согласившегося взять меня пассажиром. Люди эти, пусть и не всегда благородные по рождению, имели опыт управления и безграничной власти, а при некоторой доле удачи ещё и опыт богатства, так что мне всегда удавалось найти с ними общий язык. Однако то моё плавание оказалось печальным исключением.

Путешествовать в тот раз я предпочёл на торговом корабле с чарующим названием «Удача Катарины» – не в последнюю очередь из-за имени я его и выбрал. Однако вопреки изысканному названию, капитаном и владельцем судна оказался самый квадратный и деревянный человек из всех, что когда-либо выходил на солнце. Человек этот, наречённый родителями и судьбой как Назарио ди Сильва, будто весь состоял из прямых углов, двигался рывками, смотрел на мир рыбьими невыразительными глазами и говорил исключительно коротко. Даже чёрная борода его, вопреки всякой моде и врождённому чувству вкуса, свойственному его соплеменникам, была подстрижена просто и без изысков, и представляла собой прямую, чёрную лопату волос.

Мне стоило заподозрить неладное ещё при первой встрече:

— Скажите, дорогой мой капитан, а кто такая эта Катарина? В чем её удача? И почему её имя украсило ваш славный корабль?

— Это женщина, — ответил он, и весь вид его говорил о том, что капитан находит этот ответ исчерпывающим для всех трёх моих вопросов.

Я мог бы, конечно, позволить себе обычную избирательность, и поискать другой корабль, но страх остаться в пропахшем насквозь рыбьими кишками Гринпорте ещё хотя бы на месяц взял-таки верх. Несмотря на его размеры и важную роль в мировой торговле, город этот был исключительно мерзкий, жёлто-зелёная лужа на полу мирозданья. Невозможно было представить, что кто-то может добровольно жить в этой зловонной дыре, и страх однажды принять подобное за норму гнал меня прочь из города сильнее пожара.

Внезапная же смерть герцога Оранского, грозившая закрытием всех ворот и гавани на неопределённый срок, заставила меня позабыть о всяких опасениях, и я без колебаний заплатил капитану ди Сильва всю требуемую им сумму. Во имя справедливости я считаю своим долгом упомянуть, что цена за каюту на «Удачи Катерины» была более чем справедливая, и ни новость о скором закрытии гавани, ни моё видимое отчаяние никак не повлияли на конечную цену. Я получил именно то, за что было уплачено, без малейшего обмана со стороны капитана Назарио.

Собеседник же из ди Сильва оказался именно таким, как вы могли себе представить по одному приведённому мной примеру. Лишь изредка, на несколько коротких минут, лицо его подавало признаки жизни, а в глазах появлялся огонь – в эти минуты разговор заходил о рыбной ловле. Иной раз он даже начинал жестикулировать, и зрелище это было столь странным и столь неожиданным, как если бы начало двигаться само небо. О рыбе капитан ди Сильва говорил не долго, но много, умещая в короткие промежутки своего вдохновения бесчисленное количество слов и невероятное количество информации, изложенной с тщательностью университетского профессора. Торжественно клянусь моим дорогим читателям, что всё, что я знаю о рыбной ловле, я узнал против своей воли, и исключительно за эти долгие недели.

3.

Моей единственной отдушиной в том путешествии стал первый помощник, Винчензо ди Арде – юноша девятнадцати лет. Человек необычайной красоты и самого благородного происхождения, во всяком случае именно таким он и предстал передо мной в том плавании. Именно с ним я и хотел бы в этот раз познакомить моего читателя.

Наше знакомство с молодым Энзо случилось, стоило мне лишь ступить на борт «Удачи Катарины». Я, как и подобает в таких случаях, хотел засвидетельствовать офицерскому составу корабля моё почтение, и, ухватив за ворот ближайшего оборванца, истребовал сопровождения. Нахал озарил меня тем, что сам, по-видимому, считал улыбкой, и указал на вершину главной мачты, предложив мне проследовать к первому помощнику самостоятельно. Расплатившись с матросом ударом тыльной стороной ладони по его грязному лицу, я посмотрел ввысь.

Юный Винчензо в тот момент был для меня лишь силуэтом. Несмотря на звание первого помощника, он прилаживал какие-то верёвки к парусам на вершине мачты – надеюсь, читатель будет милостив и простит путешественнику незнание матросских словечек. Уже тогда, ещё не зная его благородной фамилии, я подивился подобномуположению вещей, вместе с ладностью и ловкостью этого упругого силуэта наверху.

Я окликнул его и потребовал спуститься, дабы мог он надлежащим уровнем представиться, как оно и положено, но моя вежливая просьба была проигнорирована. Надо ли говорить, что первое впечатление моё о Винчензо ди Арде оказалось пренеприятнейшим, если не сказать хуже?

Настоящее же наше знакомство случилось после моего ужина с капитаном – первого и самого чудовищного в практически вечной череде невыразимо тоскливых ужинов. Крепкая фигура отделилась от матросов, пока я отдыхал у левого борта, в задней части корабля, и по уверенному шагу я мигом признал дворянина или офицера.

«Первый помощник, – подумал я тогда. – Хочет выразить свои извинения за сегодняшнее утро и желает представиться положенным образом».

Смущала лишь целеустремлённая уверенность, с которой мне несли причитающиеся извинения. По мере приближения Винчензо, я смог выловить из вечернего сумрака черты его внешности: молодое лицо, пока без истории, было приятно глазу и мужественным, но при этом не грубое, а скорее лучистое и тёплое, как пламя костра. Рукава грязной рубахи были закатаны, являя миру крепкие, жилистые руки, присыпанные нежным белым пушком. Плавные, но скупые движения и звонкая, натянутая фигура выдавали в Винчензо фехтовальщика, а отсутствие шрамов – фехтовальщика умелого, но неопытного.

Я поднял на него взгляд, любуясь юностью и красотой, и ожидая, пока он представится надлежащим образом.

— Люди говорят, что вы убийца, мсье де Венжу, — сказал он мне вместо этого. — Это правда?

Я не мог не засмеяться той непосредственности, с которой он задал вопрос. Не смог даже сделать вид, что обижен его бестактностью, пусть она меня немного и задела. Позднее прямолинейность юноши я даже находил очаровательной.

— Друг мой, слухи о том, что я якобы убиваю людей за деньги, ходят сколько я себя помню. А помню я себя более или менее уже лет двадцать. Могу вас заверить совершенно откровенно, что это лишь слухи.

— Но люди ведь умирают в тех городах, что вы посещаете. Даже в Гринпорте, где мы взяли вас пассажиром, за день до отплытия умер какой-то герцог.

— Люди умирают постоянно, в этом одна из наших самых трагичных особенностей. Может быть, даже самая трагичная из всех. А уж в больших городах смерти случаются тем более регулярно и без всякой посторонней помощи. Мне лишь случается быть там гостем и одним только этим фактом вызывать подозрение.

— Герцоги все же умирают не так часто.

— Ничуть не реже прочих, просто не в таком количестве. Герцогу Оранскому я не был даже представлен, но, признаюсь честно, наслышан о нем. И слышал я далеко не самые лестные вещи. Человек был не очень хорош в умении заводить друзей, но вот в его способности найти себе как можно больше врагов сомневаться не приходится.

— То есть, его всё-таки могли убить? — голос молодого Винчензо стал не таким напряжённым. — Вы очень легко об этом говорите.

— Мне грустно было узнать о его смерти. Грусть вызывает у меня любая смерть как таковая, но я не скажу, что именно эта вызвала у меня хоть какое-то удивление.

— Однако вы поспешили покинуть город.

— Как и вы. Признайтесь, Винчензо, за что вы убили несчастного герцога?

Мы посмеялись этой шутке.

— Люди и правда не так уж часто путешествуют без нужды, и человек, что приехал просто так, действительно вызывает подозрения, — сказал я, отсмеявшись. — Восемь раз за последние три года мне случалось беседовать с Последней Стражей, так как бдительным жителям то тут, то там пришлый незнакомец с грамотной речью казался слишком подозрительным.

— На самом деле, я бы тоже присмотрелся к такому путешественнику. Арендовать каюту на торговом корабле или экипаж на сотни или даже тысячи вёрст просто для того, чтобы посмотреть на город? Звучит и правда довольно расточительно.

— Признаю, удовольствие и правда не из дешёвых. Но, унаследовав неожиданно для себя все земли графства Венжу, я довольно быстро заметил, что оно тем прибыльнее, чем реже я пытаюсь им руководить. А самые прибыльные урожаи так и вовсе неизменно случались в моё отсутствие.

— Это должно быть довольно обидно.

— Ни капли. Последовать зову сердца и отправиться посмотреть весь мир – это буквально лучшее, что я мог сделать для своих подданных. Так что с тех пор я всегда в дороге, и от этого становлюсь только богаче как в финансовом плане, так и в духовном. Если вам выпадет такой случай, я настоятельно рекомендую попробовать – на многие вещи начинаешь смотреть гораздо шире, если увидишь их под разными углами.

— И вы просто ездите из одного места в другое и изредка пишите об увиденном?

— По большей части так и есть, с небольшими исключениями. В виду моего дворянского происхождения и достаточно весомого титула, меня просят иной раз выступить третьей стороной в различных спорах или поспособствовать решению особо деликатных вопросов. Так что если вам нужно представить меня в высшем обществе, а слово «путешественник» кажется вам слишком вульгарным, вы всегда можете назвать меня дипломатом и тем не погрешить против истины.

— Клянусь вам на всём, что для меня свято, Жоффруа, что никогда не назову вас дипломатом. Путешественник женщинам явно понравится куда больше.

Надо сказать, что Винчензо был большой знаток по любовным делам, но вовсе не благодаря своей природной красоте или тем более титулу. Было в нём что-то такое, от чего женщины млели и тянулись к нему, какая-то порочная чистота.

4.

Как мои дорогие читатели уже наверняка догадались по его имени, Винчензо – потомок одного из трёх святых торговцев, основателя независимой торговой республики Арде-Лорато. Позднее я узнал, что имел место большой скандал, когда юный Винчензо решил поступить на торговый корабль простым моряком. Спустя полгода очень эмоционального, как это и заведено в тёплых странах, конфликта, великий дож и его сын пришли к компромиссу в виде должности первого помощника.

— Я хотел иметь что-то своё, — признался он мне в один из вечеров. — Добиться чего-то лишь своими собственными руками, понимаете?

— Конечно, понимаю, — согласился я. — Понимаю, что вы, мой друг, молоды, а потому неизбежно наивны. Неважно, что вы сделаете в этой жизни, но вы сделаете это как потомок ди Арде. Иногда в этом есть преимущества.

— Первым помощником я стал своими силами!

Когда я сейчас пишу эти строки, я с умилением вспоминаю наивность молодого Винчензо. Он сам, должно быть, по прошествии лет не сдержал бы ухмылки, вспомнив свои собственные слова.

Несомненно, будучи сыном дожа и потомком святого Арде, юный Винчензо имел преимущество перед другими моряками. Фамилии он был обязан своему стремительному продвижению до первого помощника куда больше, чем труду. И я мог бы посмотреть на него свысока по этому поводу, сказать с усмешкой, что Энзо не заслужил своё место. Это верно лишь отчасти.

Стоило лишь увидеть его неутомимый энтузиазм, и пожать его мозолистую руку, как становилось ясно – этот человек пробился бы высоко даже если бы начал в самой глубокой канаве. Благородное происхождение не освободило ему путь, но лишь сэкономило ему время.

В ту ночь я ответил ему со всей свойственной мне дипломатичностью:

— Как много вы знаете первых помощников девятнадцати лет отроду?

На самом деле видеть на палубе корабля потомков благородных семей из республики было в те времена делом достаточно обычным, я бы даже сказал обыденным. Многие из них выходили в море на собственных небольших кораблях в статусе капитана, командуя, а не исполняя приказы.

На деле же все они являлись скорее титулованными пассажирами, наблюдающими и перенимающими опыт своего первого помощника, а зачастую и просто зарабатывая себе легитимность в малом совете республики. Жители моря любят, когда ими правит моряк, не задумываясь о том, что править лучше правителю, а моряку – ставить паруса.

Наш разговор имел внезапное продолжение несколькими днями позже, когда Энзо вдруг заявил мне:

— Я не могу отказаться от своей фамилии, даже если бы захотел. Это часть меня.

— Никто и не просил вас отрекаться от рода.

— Но вы смеялись надо мной за то, что я пытался.

— Помилуйте. Я лишь улыбнулся.

Видя его серьёзный настрой, я отложил в сторону свои остроты.

— Винчензо, кому как не дворянину знать, что люди не родились равными. И равными никогда не будут.

— Мы все имеем две руки и одну голову, — возразил он, очевидно находясь под влиянием модных философов либерального толка. — Разве если меня порезать ножом, не потечёт из меня кровь? Разве не будет она красной?

— Однажды мне довелось путешествовать с врачевателем из досточтимой Императорской Академии Наук. Он открыл мне, что кровь наша, неизменно красная, тоже далеко не одинакова для всех. Мы все различны: иные рождаются умнее прочих, другие с большей силой мышцах, пока третьи лучше переживают морскую качку или крепость ворейского пойла. А часть людей родилась в семьях богатых и знатных.

— И тем стала лучше прочих?

— Безусловно. Мы потомки тех, кто стоял у истоков Освобождения, правнуки лучших людей Второй эпохи. Мы рождаемся в чистых комнатах, питаемся лучшим мясом и пьём лучшее вино, больше времени отводим на крепкий сон, знакомы с науками и изящными искусствами. Всё это делает вас лучше. Мне тридцать семь, и я всё ещё достаточно хорош собой. И буду таким ещё лет двадцать или тридцать. Большинство простолюдинов к тридцати семи похожи на раздавленный сушёный чернослив. Что будет с ними через два десятка страшно даже представить.

— Они ничем не хуже нас с вами. Дайте им то же образование и удобства, иные превзойдут и вас. Вы сами сказали: кто-то рождён умным, иные рождаются сильными.

— Не так уж много в мире хорошего вина. Разлей его по бокалам каждого, и никто не получит и капли. Попробуй уравнять людей, и ты не сделаешь всех дворянами, лишь сделаешь всех несчастными простолюдинами. И поверьте мне, миру не нужно ещё больше простолюдинов. Умный крестьянин станет хорошим счетоводом или управляющим. Сильный – станет достойным солдатом.

Не скажу, что мне удалось убедить юношу в своей правоте. Да и когда бы мудрость могла переспорить молодость? Лишь время могло показать ему правдивость моих слов, потому как жизнь – самый лучший, и самый суровый учитель. К идеалистам же она особенно беспощадна.

Но мои слова точно дали определённые всходы, и никогда более в своей жизни Винчензо ди Арде не отказывался от своего полного имени. В будущем я неоднократно жалел об этом.

Винчензо, вероятно, был единственным дворянином республики, который хотел проводить молодость среди матросов, а не просто терпел их ради высокого кресла в будущем. Похвальный, но совершенно напрасный идеализм. Который, помимо прочего, лишал меня его занимательного общества на большую часть плавания.

В отличие от вашего покорного слуги, опыт тогда ещё не приучил юного Винчензо держать дистанцию с людьми подчинёнными, а потому большую часть времени он проводил среди матросов, распевая простенькие песенки да показывая свою молодую удаль и крепость мышц. Жизнь била в нем через край, и, находясь рядом, нельзя было не ощутить этой свежей и бодрой силы. Наблюдая за тем, как ловко и быстро он, обнажённый по пояс и с заливистым смехом, летает над палубой по канатам и мачтам, как бесстрашно ныряет за борт прямо с реи, и как улыбается на очередном похабном куплете, даже я не мог сдержать улыбки.

Однако и у безграничной юности есть свои пределы. Вечерами Винчензо все же время от времени присоединялся ко мне и бутылке достойного вина. В качестве ответной любезности, ранним утром я составлял ему компанию в занятиях с мечом. Он видел меня как партнёра по фехтованию, я же видел себя больше в качестве разговорчивого оруженосца.

Ежедневно наблюдая за тренировками Винчензо, я мог поручиться за его мастерство, пусть даже мои собственные познания в фехтовании весьма скромные. Энзо знал, как держать меч, куда ставить ногу, как наносить удар, и делал это с той же лёгкостью, как вы или я вдыхаем воздух. Однако одного взгляда на его светлое лицо и горящие глаза было достаточно, чтобы понять – этот человек не убийца. Не может тот, в ком столько жизни, приносить смерть.

В то роковое утро, когда нам обоим представилась возможность лично встретить Безземельного Короля, мы проводили время на верхней палубе. Винчензо сражался мечом со своей тенью, а я – с горечью однообразных завтраков. Я как раз заканчивал второй бокал вина, когда мой юный друг неожиданно отложил тренировочный меч и снял с пояса раздвижную подзорную трубу. Вглядевшись в море, он крикнул во всю мощь своего юношеского голоса:

— Вражеский корабль! С правого борта!

5.

Не потребовалось много времени, чтобы капитан подтвердил догадку Винчензо. Сразу же состоялся быстрый закрытый совет в капитанской каюте, куда я также был приглашён в знак уважения к моему титулу и положению пассажира. Права голоса я не имел, но мог, при желании, высказать свои опасения и пожелания, быть услышанным и получить в ответ успокаивающее покачивание капитанской головы.

С некоторым удивлением я обнаружил, что капитанская каюта, где нам предстояло совещаться, была вдвое меньше моей. Несмотря на крайнюю скупость её обстановки, втроём мы едва смогли в неё втиснуться. Немногочисленные пожитки капитана Назарио лежали в строгом, неестественном порядке, и в какой-то момент я подметил, что невольно стараюсь избежать малейшего к ним прикосновения, дабы не порушить неуловимую симфонию их организованности.

Корабль потенциального врага несомненно принадлежал северянам из Олдлэнда. Флаг на его мачте, белая змея на чёрном фоне, не оставлял ни малейших сомнений в том, с какого берега он отчалил. Противостояние ожидалось идейное, и полагаться на благоразумие любой из сторон было бы наивно.

Шёл 406 год со дня Освобождения, и ярл Ригард Полумертвый к тому моменту вышел победителем из кровавой пятилетней бойни, которую кланы Восточного берега называли войной. Призвав в свою армию племена изгоев из Белого Края и заручившись помощью Ковальского княжества, предоставившего для его полудикого воинства достаточно оружия и брони, Ригард объединил разрозненные земли под одной рукой, и провозгласил себя конунгом всего Восточного Берега. Сразу после, вместо ожидаемого похода на Южный берег, он взялся за реформы и преобразования.

Отчаянные головорезы и наёмники с севера постепенно все дальше и дальше отходили от налётов и грабежей, предпочитая путь торговли и процветания. Что, конечно же, не вызвало особой радости у их прямых конкурентов, республики Арде-Лорато.

Занимая все Золотые острова, расположенные аккурат между Старым и Новым Светом, республиканцы долгое время наслаждались монополией на мировую торговлю. Они имели долю в каждой продаже, что совершалась даже в самых отдалённых уголках мира, их корабли и торговые представительства были везде.

Но республика – это множество отдельных, конкурирующих семей, в то время как более многочисленные ворлинги под властью одного правителя выступили единым фронтом, ничуть при этом не уступая в опыте мореходства. Более того, отсутствие морали цивилизованного мира позволило северянам зайти на рынки, скажем так, недоступные человеку богобоязненному. А потому необычайно прибыльные.

Все это вылилось в ожесточённое противостояние, причём не только на мировом рынке, но и в открытом море. Рождённые и выросшие во время бесконечной войны ворлинги, поколениями оттачивавшие воинское искусство в налётах и грабежах, были грозными соперниками, но на стороне республиканцев оказались более современные и быстроходные корабли. Да и в воинской доблести юга сомневаться тоже не приходилось, в чем не раз убеждались рыскающие по торговым маршрутам пираты.

Ранее я называл «Удачу Катарины» торговым кораблём, но важно понимать, что разница между торговыми и военными кораблями Ардии была лишь одна: плыл он в сторону врага, или же от него. Каждый моряк на корабле одинаково хорошо управлялся и с парусом, и с абордажной саблей, на носу корабля стояла внушительных размеров баллиста, а в трюмах рядом с шелками и пряностями лежали короткие луки и внушительный запас стрел. Случись «Удаче Катарины» принять бой, она вполне могла выйти в нём победителем.

— Они проклятые работорговцы, ди Сильва, о чем тут ещё можно думать? — начал совещание с места в карьер Винчензо. — Бог знает сколько несчастных душ томится сейчас в их трюме, а мы просто дадим им проплыть мимо? Это все равно, что самому привести невольника на рынок!

— В трюме могут быть рабы, — согласился капитан. — А могут быть пряности. Или вооружённые головорезы. У нас же в трюме лишь ценный груз, а на борту – пассажиры.

Назарио кивнул в мою сторону, я же в свою очередь решил промолчать. Быть доводом для защиты работорговцев я не собирался, но и перспектива боевого столкновения мне радости также не внушала.

— Да хоть весь Олдлэнд они туда затолкали, что с того? Хватило же наглости плыть через Золотое море, у самого нашего берега. Это открытый вызов!

— Тем больше это похоже на ловушку. Они не дураки.

— Они торговцы рабами и чернослёзом, грабители и головорезы. Пропустим этих, и через год каждый северянин будет знать, что может спокойно плавать у самого носа республики! И недалёк тот час, когда они задумаются, а нельзя ли грабить, насиловать и убивать на наших берегах.

— Республика не ведёт войны. Между дожем Пьеро и Полумёртвым подписан мирный договор.

— Нет мира за пределами Линии!

Ах, «мир за Линией» – этот довод неизбежно всплывал в любом морском споре.

Линией моряки называют линию горизонта, за которой корабль пропадает из прямой видимости и где дальнейшая его судьба становится неизвестной. Договоры, пакты и соглашения, законы и правила – все это зачастую не действует вдали от берега, где каждый капитан есть король своего маленького государства. Что бы ни случилось в открытом море, оно остаётся в открытом море. А фраза «нет мира за пределами Линии», давно ставшая крылатой, из расхожего высказывания превратилась в негласный закон. Но то был первый раз на моей памяти, когда ею оправдывали не очередной грабёж торгового судна или жестокие убийства, но спасение взятых в рабство пленников.

В капитанской каюте установилось душное молчание. Капитан перевёл взгляд на меня, и мне ничего не оставалось, кроме как высказаться:

— Корабль ворлингов в Золотом море и правда выглядит слишком похоже на ловушку. При этом вы явно не рассчитывали на боевое столкновение, так что команда недоукомплектованная, а сам корабль тяжёл от заполнивших трюм товаров, что равняет нас по скорости и манёвренности с северянами. Носовая баллиста «Удачи Катарины» же хоть и заряжена, но не имеет запасных ядер для перезарядки, и, в сущности, годится лишь для устрашения и красоты. Запас стрел в трюме достаточен, но среди матросов мало хороших стрелков, всего девять человек.

— Вы довольно неплохо изучили мой корабль, мсье де Венжу.

Я лишь пожал плечами:

— Других дел у меня в последнее время не было.

Финальное слово было за капитаном. Будь между первым помощником и мной единство, по законам республики мы бы могли взять верх над его решением, но в текущей ситуации решение предстояло принять самому Назарио.

— Всю команду на палубу, — сказал ди Сильва как всегда спокойно и медленно выдохнул. — Готовьте луки, раздайте мечи, разворот вправо. Курс держать на врага. Будем драться.

6.

Хотя корабли республики и были более быстрыми и манёвренными, чем корабли северян, большая партия груза мешала «Удаче Катарины» показать свои достоинства в полной мере. Признаюсь, что при начале манёвров у меня были надежды на благоразумие нашего противника, на их благоразумное бегство. Довольно быстро стало очевидно, что гордые сыны Олдлэнда бежать без боя не собираются. Сражение стало неизбежным.

— Вы тоже будете сражаться? — спросил меня капитан, взглядом указав на оружие в ножнах у меня на поясе.

— Побойтесь бога, капитан. Мне случилось достать эту штуку всего один раз, ещё юношей, и я каким-то образом умудрился сам же и пораниться об неё. Полагаю, для всех нас будет лучше, если мой меч останется нетронутым.

Назарио кивнул с видимым облегчением: по всей видимости, объясняться перед королём Брелонии о смерти его вассала ему хотелось не сильно. Я был счастлив помочь ему избежать подобной необходимости.

Тем временем манёвры двух кораблей подходили к концу. «Удача Катарины» вышла носом к борту вражеского корабля. Залпом из баллисты республиканцам удалось проделать дыру в парусе северян, на что те ответили четырьмя залпами стрел. К окончанию четвёртого наш корабль так же смог повернуться к противнику правым бортом, после чего ответить не менее дружными выстрелами.

Обмен стрелами, как и последующее сражение, я не имел удовольствия наблюдать лично, присев в самом дальнем углу, который только смог найти и накрывшись, для верности, крышкой от бочки с сильным запахом плесени. Таким образом, после первого вражеского залпа я мог лишь слышать команды Назарио, крики и ругань матросов да перестук падающих тут и там стрел. После я почувствовал сильный толчок, едва не опрокинувший меня лицом в палубу – как я узнал позднее, это «Удача Катарины» протаранила вражеский корабль с левого борта. После этого храбрые матросы республики отправились на абордаж.

Криков и брани стало заметно больше, но, по счастью, они отдалялись и со временем затихли. Любопытство во мне спорило с осторожностью, уже не в первый раз в моей жизни, но так как я сейчас имею счастье писать эти строки, а вы, мой друг-читатель, можете их лицезреть, то мораль истории делается очевидной: осторожность во мне каждый раз побеждала. Лишь когда шум боя затих окончательно, я покинул своё укрытие и с большим облегчением обнаружил, что победа была за нами.

То тут, то там расположилось несколько трупов, и запах в целом стоял весьма неприятный, а палуба сделалась довольно скользкой, но подобные мелочи никак не могли испортить мне настроение. Поддавшись освобождённому любопытству, я проследовал на захваченный корабль, где брали в плен оставшихся ворлингов, большей частью раненых и всех как один жутко недовольных.

К чести республиканцев нельзя не сказать, что с пленными они обращались достойно, обработав их раны и пощадив не только их жизни, но и гордость. Хотя несколько шуток конечно же имели место быть, и одного ворлинга в итоге оскопили, а ещё парочку позднее протащили на канате за плывущим кораблём. У человека, ещё недавно видевшего и вершившего смерть, нередко просыпается невероятное чувство юмора.

Впрочем, о полной безопасности говорить было всё же несколько преждевременно, ведь капитан северян заперся у себя в каюте за массивной и внушительной дверью, да ещё и с несколькими воинами в придачу. К моменту моего появления переговоры о сдаче были в самом разгаре.

— Нас тут ещё десять человек, — услышал я бодрый голос за дверью, говоривший на железном языке без какого-либо акцента. – Семеро из нас вооружены, а восемь – весьма опасны. Я бы лично не пожелал встретиться с нами в узком дверном проёме.

— Оставить вас на месте мы тоже не можем, — сказал капитан Назарио.

— Открывайте эту проклятую дверь и дело с концом! — добавил Винчензо.

Клинок юноши хоть и был обнажён, но оставался чистым, и я в очередной раз отметил благоразумие капитана ди Сильвы. Объясняться перед своим патроном за смерть его сына было явно ничуть не лучше, чем перед королём Брелонии за смерть его вассала. Хотя самому Винчензо стоять на скользкой от крови палубе с чистым клинком должно быть было несколько неловко.

За дверью послышались приглушенные споры, после чего всё тот же бодрый голос ответил:

— Капитан «Кающегося», Элоф Солёный, предлагает решить вопрос поединком. Он лично выйдет против вашего лучшего бойца, и если одержит верх, то он и его люди будут отпущены, вместе с кораблём. В случае же победы с вашей стороны, мы все здесь перейдём к вам в пленение.

— Нет, — сказал капитан и кивнул двум своим людям, что стояли поодаль с массивными топорами.

— Каковы условия поединка? — спросил Винчензо, делая шаг вперёд.

— На севере у каждого поединка всегда лишь одно условие: победил тот, кто дышит.

Стоящие вокруг матросы замерли, переглянулись. Винчензо оставался невозмутимым, но полагаю, свою долю страха ему всё же отмерили. Просто стыд перед матросами за чистый клинок жалил его куда острее и безжалостнее.

Капитан решительно приблизился к сыну дожа, схватил его за предплечье.

— Я не могу вам этого позволить, Винчензо.

— Вы не можете мне запретить.

— Я капитан этого корабля.

— А я его владелец. И если вы не отпустите мою руку, то я выберу себе другого капитана.

Винчензо пришлось вырвать свою руку силой.

— Назарио ди Сильва, я освобождаю вас от обязанностей капитана «Удачи Катарины». Свой расчёт вы получите по прибытии, а до того момента останетесь на борту в качестве пассажира. Можете быть свободны.

Повисло тяжёлое молчание, длившееся, однако, недолго. Ди Сильва коротко кивнул и чеканным военным шагом проследовал в свою каюту, глядя прямо перед собой и не произнося более ни слова.

— Капитан «Кающегося»? Я согласен на ваши условия и прошу графа Жоффруа де Венжу, как известного дипломата, выступить в качестве свидетеля нашей договорённости. Пусть будет поединок.

Моего согласия, разумеется, никто не спросил, и вдобавок Винчензо назвал меня дипломатом, чего ранее обещал никогда не делать. Не то, чтобы вокруг были прекрасные дамы, но всё же. Впрочем, я предпочитаю напоминать о себе как можно меньше в подобных ситуациях, а потому никаких возражений не высказал.

С той стороны двери, меж тем, защёлкали замки, и вскоре наружу выбрался капитан и его воины. А так же говоривший от их лица переводчик, коим, разумеется, и был Браудер IV, Безземельный Король.

7.

Родившись в военных лагерях, проведя в них и в бесконечных походах всю свою сознательную жизнь, Браудер IV, законный наследник Эриндаля, меньше всего походил на капитана наёмников. Одетый по последней моде, с гордой, поистине королевской осанкой и весьма учтивыми манера, он был дворянином до мозга костей. Но в то же самое время его ухмылка, его речь и вызывающая манера держаться были куда более свойственны командиру отчаянных головорезов, нежели благородному монарху, пусть даже лишённому родовых земель и всех титулов.

С изящным, преувеличенно-вежливым поклоном, он представился нам:

— Король Браудер, законный правитель семи герцогств Эриндаля и главнокомандующий его армии. Временно путешествующий.

— Браудер IV? — уточнил я. — Безземельный Король?

Лёгкая тень пробежала по его лицу, но улыбка не угасла и на мгновение.

— К вашим услугам, — отвесил он ещё один излишне-доброжелательный поклон. — А этот благородный воин подле меня есть Элоф Солёный, капитан «Кающегося» и защитник нашей свободы.

Капитаном ворлингов оказался крепкого вида старик с обветренным лицом и холодным взглядом, вооружённый топором и простым деревянным щитом. Ни шлема, ни кольчуги на нём не было, что, впрочем, не мешало ему держаться довольно уверенно. Железного языка старик не знал, но услышав своё имя, стукнул обухом топора по щиту, после чего кивнул Винчензо – дал знать, что готов к бою.

— Я прошу прощения, — ответил на это Винчензо, густо покраснев. — Принимая вызов, я не знал, что капитан «Кающегося» находится в столь почтенном возрасте. Я пойму и не возражаю, если тот выставит вместо себя защитника.

Безземельный Король ободряюще улыбнулся, после чего перевёл слова юноши для старика. Тот захохотал, и вновь ударил в свой щит, после чего ответил уже словами, что так же были переведены его необычным компаньоном:

— Я уже дважды состарился, дожидаясь достойного противника. Сколько самоуверенных юнцов я отправил целовать дно – сбился со счёта. Если ты хорош – давай драться. Если ты боишься – мы плывём дальше.

Винчензо успел лишь кивнуть, как бой начался.

Страдающие избытком романтизма авторы склонны описывать поединок двух воинов на множестве страниц, где судьба благоволит то одному, то другому, и итог пляшет на острие их клинков. Но правда жизни проста и коротка: если оба они знают своё дело, то бой продолжается до первой ошибки. А первая ошибка случается быстро.

Прекрасно понимая, за кем тут преимущество в силе и выносливости, старик атаковал стремительно и едва не снёс Винчензо половину черепа. Тот в последний момент успел уклониться и даже контратаковать своим мечом. Северянин отвёл выпад в сторону кромкой щита, продолжил наседать, но преимущество внезапной атаки уже было использовано. Выгадав мгновение, Винчензо отпрыгнул в сторону, вытащил из ножен короткий клинок. Серией коротких ударов он вынудил противника отступить, перехватил инициативу, а ложным выпадом заставил открыться. Лезвие меча оставило широкую красную полосу на ноге Элофа, а последующий удар вынудил встать на колено. Мгновение, и острие короткого клинка вошло старику в горло – чисто, как в учебных свитках.

Я успел лишь выдохнуть, как Винчензо уже извлёк своё оружие из умирающего старика, встал ровно по стойке, словно ученик, ожидающий оценки наставника. Лишь когда северянин тяжело рухнул на палубу, осознал произошедшее. С некоторым удивлением посмотрел он на левую руку, заляпанную чужой и ещё тёплой кровью, потом на мертвеца, но более ничем не выдал своей растерянности.

— Полагаю, это всё? — спросил он у Короля.

С мрачным достоинством северяне побросали на палубу своё оружие, молча позволили себя связать. Дальнейшая судьба их, с учётом отношения республики к их брату, была незавидна, однако они принимали этот вызов с похвальной стойкостью.

— А что насчёт этого? — спросил один из матросов, жестом указывая на Браудера, демонстративно поднявшего пустые руки со сведёнными вместе запястьями.

— На вашем месте я не пожалел бы верёвки, — дал совет своим пленителям Безземельный Король. — Как-никак, уже месяц, как я объявил вам войну в качестве союзника Империи, и уже успел захватить и передать имперским войскам вашу главную крепость, Порто-Вердэ.

Ропот пронёсся по рядам матросов.

— Я думал, империя ваш главный враг в борьбе за возврат короны, — заметил я с немалым любопытством.

— Так оно и есть. Именно поэтому гарнизон Порто-Вердэ впустил меня и две сотни моих людей за свои стены без малейших сомнений. Они за это даже фактически заплатили. Показали нам, где расположены амбары с провиантом и запасами питьевой воды, открыли для нас оружейную, дали вдоволь выспаться и отдохнуть – очень славные и гостеприимные люди. Город в итоге сдался практически без сопротивления.

— Негодяй!

У Винчензо не хватило терпения держать себя в руках, но, по меньшей мере, хватило благоразумия нанести удар пустым кулаком. Безземельный Король же, покачнувшись и потерев пальцами пострадавшую челюсть, не потерял своей беззаботной улыбки и вновь протянул вперёд руки.

— Полагаю, одними верёвками мы не обойдёмся? — спросил он.

8.

Оставшиеся дни пути «Удачи Катарины» король Браудер провёл в цепях и под замком. Что, впрочем, ничуть не уменьшило его оптимизма и жизнелюбия, так что весь путь он услаждал нас громкими народными песнями Эриндаля, стихами собственного сочинения, а так же пересказывал скабрёзные солдатские шуточки. Вечерами он отказывался принимать пищу без бокала достойного вина, а по утрам настаивал на прогулке по палубе, которую в итоге совершал под бдительным присмотром двух вооружённых матросов.

Куда и каким образом мог он сбежать посреди открытого моря? Никто не знал, но слава его и подозрительно-хорошее расположение духа заставляли предусматривать любые возможности.

Признаюсь честно, я наслаждался этими последними днями плавания. Большую часть дня я коротал в беседах с легендарным полководцем, слушая его рассказы о былых приключениях и просто забавные истории из жизни ловцов удачи. А когда Браудер узнал, что сам император назначил за его голову немыслимую награду в двадцать пять золотых колец, то стал требовать с Винчензо обещание, что его продадут никак не меньше, чем за пятьдесят. Любую другую сумму он называл оскорблением. Лишь о последнем своём контракте, где он встал на сторону своего заклятого врага и помог ему захватить вольный город, он упорно не желал разговаривать, неизменно отшучиваясь и уводя разговор в сторону. Я, в свою очередь, не настаивал.

Я допускал мысль, что он мог соврать нам о захвате Порто-Верде, как и о начале войны между империей и республикой, но смысла в такой лжи не видел. Наплести что-то подобное, оказаться в цепях, и что потом?

С другой стороны, если Браудер действительно делал грязную работу за своего злейшего врага и захватил город ударом в спину, то сообщать об этом в лицо сыну дожа и разгорячённым схваткой матросам было идеей не менее странной. Нутром я чувствовал, что всё это – часть какого-то особо хитрого манёвра, очередного невероятного в своей дерзости плана. Да все, я полагаю, ощущали нечто подобное. Но сколько я ни думал, никак не мог найти ответ на эту загадку. А когда на горизонте замаячили очертания Ардии, стало понятно, что каков бы ни был план Безземельного Короля, побег в его замысел не входил точно.

— Что ждёт вашего знаменитого пленника по прибытию? — спросил я у Винчензо, задумчиво глядящего на родной город.

Буквально на следующий же день после ссоры с Назарио, юный Винчензо принёс тому самые искренние и пламенные извинения, после чего немедленно восстановил в должности капитана. Своё возвращение ди Сильва принял ровно так же, как и отстранение – коротким, молчаливым кивком, после чего все вернулось на круги своя.

Впрочем, не нужно быть знатоком человеческих душ, чтобы заметить, как что-то между капитаном и его первым помощником неуловимо изменилось. Что-то невысказанное, но оставившее след на каждом их шаге, каждом движении головы или взмахе руки. Так меняется абсолютно всё и ничего между отцом и сыном, когда юноша впервые обнаружит, что может побить своего старика.

— Если то, что он сказал нам, правда, — ответил Винчензо не глядя в мою сторону, — то ему отрубят голову. Может быть даже повесят. Точнее, сначала за него по старой традиции назначат выкуп, равный его проступку, но в данном конкретном случае цена за его жизнь будет скорее символическая. Что-то вроде всего золота мира.

— Возможно, он смог бы и заплатить.

— Возможно… Он не такой, каким я его представлял.

— А каким вы его себе представляли?

— На нашей стороне.

Я понимающе кивнул и уже собирался оставить юношу в покое, когда он внезапно повернулся ко мне лицом. Я сразу понял, что спал он в последние дни не очень хорошо.

— Скажите, Жоффруа, вам случалось убивать человека?

Я сразу понял, что тяготит его чистое сердце.

— По счастью, бог пока миловал, — ответил я, а после почти сразу добавил: — однако не думаю, что и ваш случай можно назвать убийством. Когда седовласый северянин выходит биться с молодым воином один на один, он, как правило, не ищет победы. Умирать в бою для них что-то вроде вредной привычки.

— Я видел его глаза. За пару мгновений до того, как они остекленели. Он совсем не хотел умирать, Жоффруа, совсем не хотел. Я не знаю, чего он желал, когда предлагал мне этот поединок, но в последний момент он просто хотел жить.

— Как и любой на его месте, мне кажется. Но вы нанесли удар не тому человеку с распахнутыми от жажды жизни глазами, а тому, кто вышел из той двери с оружием в руках.

— Мертвецу ходить было бы сложновато.

— И, тем не менее, он уже был мёртв. Это главная правда о смерти из всех мне известных – мы умираем в момент, когда отвечаем на последний вопрос, зачастую даже сами этого не осознавая. А дальше мы просто яблоко, падающее с яблони. У падения же может быть только один итог.

— Я мог бы поймать это яблоко.

— Могли бы. Проиграть в бою, умышленно пропустить удар – это возможно. Но тогда вы бы сами стали этим падающим фруктом, и только и надежда была бы, что кто-то другой поймает уже вас.

Юный Винчензо задумчиво кивнул. Не могу ручаться, что от моих слов ему стало легче, но большего я дать ему не мог.

— Как думаете, а он тоже уже ответил на свой последний вопрос? — спросил он меня, взглядом указывая на гремящего цепями во время прогулки наёмника. — И сейчас просто падает вниз?

Я не нашёлся с ответом.

— Быстрее, быстрее, — кричал меж тем Безземельный Король на матросов. — Ставь все паруса, бросай за борт шелка и пряности, гребите руками! Я уже слышу, как скрипят ступеньки на моей виселице, как шепчутся люди в толпе. Так не заставим же их ждать!

Из дневника герцога Оранского, запись за четыре дня до смерти

Стервятники кружат над моей головой, ожидают моей ошибки. Думаю, что раз я временно утратил благосклонность нашего короля, то теперь у них есть шанс. Четвертая публичная казнь заговорщиков, но я всё ещё слышу шёпот. Чувствую взгляды на своей спине. Жадность сильнее страха.

Пробовали подкупить телохранителей, пробовали отравить мою еду, пробовали подослать головорезов на пути к летней резиденции. Принимают мою болезнь за слабость. Напыщенные, бесполезные дураки.

А теперь они вызвали этого демона, де Венжу. Он говорит, что остановился у нас лишь проездом, но пользуется моим гостеприимством уже четвёртый день, держит меня за дурака. Мои люди видели его по всему замку. Вынюхивает. Готовится. Улыбается мне каждый завтрак, обед и ужин с другой стороны стола.

Граф он или нет, но к концу недели я выставлю его вон.