Мировая в огне. Книга 2. Стальной шторм.

В салоне бизнес-класса трансокеанского лайнера, летящего сквозь ночь над Тихим океана, царила идеальная, кондиционированная тишина. Большинство пассажиров спали, укрывшись пледами, доверив свои жизни автоматике и пилотам. Но Клаус фон Штайнер не спал. Сон он считал неизбежной биологической ошибкой, пустой тратой времени, которую приходилось терпеть, но которой не стоило наслаждаться.

Он сидел в кресле, выпрямив спину, словно находился не в мягком ложе «Боинга», а на жестком стуле в своем чертежном бюро в Мюнхене. Стилус в его тонких, ухоженных пальцах порхал над поверхностью планшета. На экране рождалась сложная инженерная схема. Это был не проект экологичного небоскреба, которыми славилась его архитектурная фирма. Это была схема реконструкции фортификаций — теоретическая задача, разминка для ума перед фестивалем. Клаус проверял на прочность линию Мажино, находя в ней уязвимости, которые пропустили французские инженеры в 1940-м, но которыми блестяще воспользовался Гудериан.

Слева завозился Виктор. Огромный русский, похожий на добродушного медведя, пытался удобнее устроить в ногах свой необъятный, туго набитый гермомешок.

— Клаус, ты когда-нибудь расслабляешься? — пробасил он, потягиваясь и хрустя суставами.

Клаус лишь коротко, вежливо улыбнулся, не отрывая взгляда от экрана.

— Расслабление ведет к ошибкам, Виктор. А в нашем хобби ошибки ведут к исторической недостоверности. Порядок — это основа всего.

Клаус уважал Виктора. Уважал за грубую, но честную силу, за прямоту. Они были полными противоположностями: русский хаос и немецкий «Орднунг». Но именно это их и объединяло в этой странной команде из пяти человек, летящих в Калифорнию.

Чуть дальше, американец Джон что-то громко рассказывал соседу, жестикулируя широкими ладонями. Его смех был громким и заразительным. Рядом с ним, через проход, британец Артур, надвинув на глаза кепку, делал вид, что спит, но Клаус видел, как подрагивают его ресницы — он просто слушал. А на переднем ряду у иллюминатора, отгородившись от всех наушниками, сидел Кенджи. Японец был неподвижен, словно статуя, его взгляд был устремлен в темноту за стеклом, где не было ничего, кроме звезд.

Клаус поправил очки в тонкой титановой оправе. В багажном отделении, упакованная в жесткий кофр, лежала его форма гауптмана инженерных войск вермахта. Идеальная копия, сшитая по лекалам 1940 года из аутентичного сукна. Он потратил целое состояние, чтобы добиться правильного оттенка «фельдграу» и найти оригинальные пуговицы. Он ехал не играть в войну. Он ехал реконструировать историю, проверить свои расчеты на практике, убедиться, что геометрия войны работает так, как он думал.

Виктор расстегнул ремень и встал, прихватив с собой мешок.

— Ладно, пойду умоюсь.

Клаус проводил его взглядом. Он снова вернулся к планшету, но закончить линию не успел.

Самолет вздрогнул. Не мягко, как при входе в зону турбулентности, а жестко, с металлическим скрежетом, словно гигантская невидимая рука сжала фюзеляж, проверяя его на прочность. Планшет выскользнул из рук и упал на пол. Джон осекся на полуслове, его улыбка сползла. Артур мгновенно открыл глаза, в которых читалась тревога пилота, понимающего, что происходит. Кенджи медленно снял наушники, его лицо оставалось бесстрастным.

— Внимание… — голос командира корабля в динамиках начался спокойно, но тут же сорвался на высокий крик.

Свет моргнул и погас. Включилось аварийное освещение, залившее салон кроваво-красным, тревожным светом. Клаус поднял голову. Он не испугался. Паника была для него чуждым, непродуктивным чувством. Его мозг, привыкший анализировать данные, мгновенно выдал вердикт: критическая перегрузка конструкции, нарушение целостности планера. Вероятность выживания стремилась к нулю. За иллюминатором вспыхнул свет. Не естественный, не электрический. Ядовито-зеленый, спектрально неправильный свет, который просачивался сквозь обшивку, игнорируя законы физики. Самолет затрясло так, что зубы клацнули. Обшивка над головой лопнула с оглушительным треском, похожим на выстрел. В разлом ворвался ледяной ветер разреженных слоев атмосферы, мгновенно высосав воздух, тепло и звук из салона.

Гравитация сошла с ума. Клауса вдавило в кресло с чудовищной силой, а затем швырнуло вперед. Он увидел Виктора, который летел в проходе, отчаянно цепляясь за спинки кресел. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах русского было удивление и ярость. В глазах Клауса — холодная фиксация факта конца. Мир свернулся в точку. Зеленое сияние поглотило всё: боль, страх, звук рвущегося металла и крики людей. Реальность лопнула, как перетянутая струна.

«Это не смерть, — успел подумать Клаус, чувствуя, как его сознание разбирается на атомы. — Это ошибка в уравнении».