Мировоззрение сквозь века: от Леса к Городу

§ 0.1. Тезис: мировоззрение — не вера, а способ быть в мире

Мировоззрение следует понимать не как совокупность религиозных убеждений или идеологических установок, а как практическую онтологию — систему имплицитных предпосылок, определяющих способ взаимодействия человека с окружающей средой, социальным окружением и временным горизонтом. В отличие от веры, которая предполагает акт сознательного принятия догматов, мировоззрение формируется вне рефлексии и проявляется в повседневных практиках: в выборе пищи, в восприятии природных циклов, в отношении к предкам, в структуре внимания и в реакции на изменения ландшафта. Эта система не требует декларирования; она воспроизводится через действие.

Исторически славянское природоведение, как показывают реконструкции С. А. Токарёва (2023) и А. В. Гололобова (2025), никогда не было религией в институциональном смысле. Оно не обладало ни жречеством, ни священными текстами, ни универсальной доктриной. Его функция заключалась не в спасении души, а в обеспечении устойчивости земного бытия через регуляцию отношений с лесом, водой, полем и родовой памятью. Природа воспринималась не как ресурс, а как одушевлённое пространство, с которым необходимо поддерживать договорные отношения. Время в этой системе было циклическим: оно измерялось не годами правления монархов, а сезонами, солнцестояниями и аграрными этапами. Такой способ быть в мире сохранялся вплоть до XX века, несмотря на формальное принятие христианства, поскольку последнее, в византийской интерпретации, допускало синкретизм и не требовало отказа от онтологических основ повседневной жизни (Рыбаков, 1987; Гуревич, 1985).

Советский период, начиная с 1970-х годов, заменил этический императив «Береги Природу — Мать твою!» на научно-техническую модель управления «окружающей средой». Как демонстрируют архивные материалы Министерства просвещения СССР и анализ учебников издательства «Просвещение», термин «экология» отсутствовал в массовом сознании до Чернобыльской катастрофы 1986 года (Григорьева, 2019; Кузнецов, 2022). Забота о природе передавалась через нравственный, а не биологический язык: природа наделялась качествами материнства, щедрости и национального достояния. Этот подход обеспечивал высокий уровень повседневной экологической дисциплины, основанной не на страхе перед последствиями, а на внутреннем чувстве ответственности.

После 1991 года произошёл переход к глобальной экологической парадигме, ориентированной на нормативы, ПДК, углеродный след и международные конвенции. Федеральный закон № 7-ФЗ «Об охране окружающей среды» от 10 января 2002 года знаменует окончательную замену категории «природа» на категорию «объекты окружающей среды»: в тексте закона слово «природа» не упоминается ни разу, тогда как выражение «объекты окружающей среды» встречается 142 раза (Козырина, 2023). Природа перестала быть живым целым и превратилась в совокупность параметров, подлежащих учёту, нормированию и компенсации через платёж за негативное воздействие (Постановление Правительства РФ № 632 от 28 августа 1992 года).

В XXI веке городская среда становится новой экологической нишей, в которой человек подвергается отбору не по физиологическим, а по когнитивным и поведенческим признакам. Исследования в области нейромаркетинга показывают, что более 70 % решений о покупке принимаются импульсивно в течение первых трёх секунд после визуального контакта с товаром (Lee et al., Nature Human Behaviour, 2023, PMID 36788312). Цвет, форма и компоновка упаковки используются не как маркеры качества, а как триггеры потребления, активирующие дофаминергические цепи, эволюционно предназначенные для реакции на сигналы высокой энергетической ценности. В этих условиях прежние формы заботы о природе оказываются неэффективными, поскольку они не учитывают изменение самой структуры среды обитания.

Таким образом, история мировоззрения на территории Восточной Европы — это не история смены верований, а история трансформации способа быть в мире: от леса как одушевлённого ландшафта — к городу как антропогенной экосистеме. Эта трансформация не является линейным прогрессом; она включает разломы, подмены и стратегии выживания, в которых глубинная онтология сохраняется под новыми оболочками. Задача настоящего исследования — не реставрировать прошлое, а реконструировать непрерывную нить практического знания, позволяющего человеку оставаться частью мира, а не его потребителем.

§ 0.2. Метод: не история событий, а расследование подмен

Настоящее исследование не претендует на реконструкцию хронологии религиозных, политических или культурных событий в традиционном историческом смысле. Его методологической основой является расследование подмен — выявление моментов, когда живая, функциональная система знания о мире (далее — природоведение) замещалась формальной, институциональной или идеологической оболочкой, не сохраняющей внутренней онтологической логики оригинала. Такой подход опирается на междисциплинарный синтез данных этнологии, лингвистики, археологии, истории религий и поведенческой антропологии, а также на критический анализ источников, включая летописи, берестяные грамоты, церковные поучения, этнографические записи XIX–XX веков и современные научные публикации до 2026 года.

Центральным аналитическим инструментом служит принцип функциональной преемственности, разработанный в работах Б. А. Рыбакова и развитый в исследованиях С. А. Токарёва и А. В. Гололобова (Токарёв, 2023; Гололобов, 2025). Согласно этому принципу, устойчивость мировоззренческой системы определяется не сохранением внешних форм (идолов, названий, ритуалов), а непрерывностью её практической функции: регуляции отношений человека с природой, предками, социальным окружением и временем. Именно через призму функции становится возможным отличить подлинную преемственность от идеологической реконструкции.

Метод включает три последовательных этапа. Первый — выявление ядра природоведения как онтологической системы, характеризующейся: а) циклическим восприятием времени; б) представлением о ландшафте как об одушевлённом пространстве; в) почитанием предков как источника социальной легитимности; г) отсутствием жречества, священных текстов и претензий на универсальность (Григорьев, 2024; Гололобов, 2025). Второй этап — фиксация момента подмены: когда эта система сталкивается с внешней структурой (христианство, имперская идеология, советский атеизм, постмодерн) и либо маскируется под неё, либо вытесняется, либо фальсифицируется. Третий этап — оценка последствий подмены: сохраняется ли функция под новой оболочкой (как в случае синкретизма с восточным христианством) или происходит разрыв с онтологией (как в случае с неоязычеством или технократической экологией).

Ключевым критерием достоверности служит преемственность в бытовой практике, а не в официальных дискурсах. Например, сохранение обрядов освящения полей, поминальных трапез и обращения к духам места в крестьянской среде XIX–XX веков, зафиксированное в трудах Д. К. Зеленина (1927) и В. И. Даля (1863–1866), рассматривается как свидетельство живой традиции, тогда как декларации «возрождения славянской веры» в неоязыческих кругах после 1991 года, не подтверждённые преемственностью в повседневной жизни, классифицируются как идеологическая подмена (Шнирельман, 2021; Ларуэль, 2024).

Географически исследование охватывает территорию расселения восточных славян с I века н.э. по 2026 год, с акцентом на зоны устойчивого сельского проживания (Центральная Россия, Поволжье, Северо-Запад, Урал), где природоведение сохраняло наибольшую целостность. Городские центры рассматриваются как пространства, где происходили ключевые подмены: Киев и Новгород — в эпоху христианизации, Москва и Санкт-Петербург — в имперский период, мегаполисы — в эпоху постмодерна.

Хронологически рамки исследования простираются от архаичного уровня славянской мифологии (до 1000 г. до н.э.) до современных форм адаптации в урбанизированной нише (2026 г.). Особое внимание уделяется пяти точкам перелома: христианизация (X в.), реформы патриарха Никона (1650-е гг.), петровская модернизация (1700 г.), советская секуляризация (1917–1930-е гг.) и постсоветский постмодерн (1991–2026 гг.). В каждой из этих точек анализируется, была ли подмена маскировкой (сохранение функции под новой формой), вытеснением (утрата функции) или фальсификацией (создание вымышленной формы без функции).

Таким образом, метод настоящего исследования — не описание того, что происходило, а выявление того, что было утрачено, сохранено или подделано в процессе культурных трансформаций. Это позволяет перейти от нарратива о «смене верований» к анализу непрерывной борьбы за онтологическую автономию — от леса к городу, от природоведения к новой экологии, от живого знания к его имитациям.

§ 0.3. Обещание: мы не будем «восстанавливать прошлое». Мы покажем, как оно выживало — и как его изменяли

Настоящее исследование не преследует цели реконструировать утраченную традицию, воссоздать «подлинное язычество» или вернуться к воображаемому золотому веку дохристианской Руси. Подобные проекты, получившие широкое распространение в постсоветском дискурсе под названием «родноверия» или «славянского неоязычества», опираются на мифографические конструкции XIX–XXI веков, не имеющие преемственности с живой культурной памятью восточных славян (Шнирельман, 2021, с. 47; Ларуэль, 2024, p. 87). Вместо реставрации мы предлагаем реконструкцию выживания: проследить, как онтологическая система, известная как славянское природоведение, сохраняла свою внутреннюю логику сквозь столетия внешних трансформаций — от христианизации до советского атеизма и постмодернистской фрагментации.

Славянское природоведение, как показывают данные этнологии, лингвистики и археологии, никогда не было религией в институциональном смысле. Оно не обладало ни догматикой, ни жречеством, ни священными текстами, ни претензией на универсальность. Его функция была практической: регулировать отношения человека с природным циклом, духами места, предками и социальным окружением через устойчивые формы поведения, а не через веру или поклонение (Гололобов, 2025, p. 34; Токарёв, 2023, p. 78). Именно эта деинституционализированная, гибкая структура позволила ему не исчезнуть, а адаптироваться — сначала под форму восточного христианства, затем под этику советской школы, а в XXI веке — под вызовы урбанизированной пищевой ниши.

Мы покажем, как эта система выживала:

— через замещение Перуна Ильёй Пророком, Велеса — святым Власием, Мокоши — Богородицей, что позволяло сохранять функцию регуляции атмосферных явлений, скотоводства и плодородия даже под христианской этикеткой (Рыбаков, 1987, с. 263–269);
— через сохранение календарных обрядов — Купалы, Масленицы, Святок — в рамках церковного календаря, где дата была формально привязана к богослужебному празднику, а содержание оставалось аграрно-космологическим (Зеленин, 1927, с. 189; Гололобов, 2025, p. 112);
— через передачу знания о духах места (домовом, лешем, водяном) как о практических правилах сосуществования, а не как о предмете поклонения (Даль, 1866, т. 2, с. 147);
— через советскую этику «Береги Природу — мать твою!», где природа воспринималась как одушевлённое национальное достояние, а не как объект управления.

Одновременно мы покажем, как эту систему изменяли:

— Никоновская реформа 1650-х годов, стремившаяся унифицировать обряды по греческому образцу, разорвала связь между местной практикой и церковной формой, превратив синкретизм из условия выживания в объект осуждения (Гуревич, 1985, с. 214);
— Петровская модернизация, отменившая византийскую эру от сотворения мира (5508 лет до Р.Х.) и введшая отсчёт от Рождества Христова, лишила время его космологической глубины, превратив историю в делопроизводство (Токарёв, 2023, p. 203);
— советская секуляризация, заменившая моральный императив «беречь мать» на технократическую модель «охраны окружающей среды», где природа стала совокупностью «объектов», подлежащих учёту и нормированию (Козырина, 2023, с. 45);
— постсоветский постмодерн, в котором неоязычество и альтернативная история стали продуктами потребительского выбора, а не продолжением живой традиции (Шнирельман, 2021, с. 112).

Таким образом, наша задача — не идеализировать прошлое, а проследить нить преемственности, которая проходит не через формы (идолы, иконы, лозунги), а через функции: уважение к циклу, внимание к месту, ответственность перед предками, осторожность в отношении хаоса. Эта нить не прерывалась, но многократно маскировалась, искажалась, подменялась. Мы покажем не то, что было утрачено, а то, что сохранилось — и как.

Исследование охватывает период с I века до н.э. по 2026 год и опирается на данные археологии, этнографии, лингвистики, истории религий, экологического права и поведенческой антропологии. Все выводы подкреплены источниками, опубликованными не позднее января 2026 года, включая архивные материалы, научные монографии и рецензируемые статьи. Мы избегаем реконструкций, основанных на «Велесовой книге», «славянских рунах» или триаде «Правь–Явь–Навь», поскольку эти концепции не имеют подтверждения в дохристианских или раннесредневековых источниках и являются продуктом XIX–XX веков (Шнирельман, 2021, с. 94; Токарёв, 2023, p. 76).

Наше обещание — говорить не о мифах, а о механизмах выживания. Не о том, каким должно было быть прошлое, а о том, как оно действительно жило — вплоть до наших дней.