Мишка на севере

Ветер выл с жуткой силой, прорва стояла страшная. Мощнейшие порывы налетали со всех сторон, гудели в вышине, гнули деревья. Сугробы закостенели окончательно. Настоящая пропасть!

Весь отряд, отправленный на лесозаготовку, боролся со стихией, как мог. Бушлаты, шапки-ушанки и валенки их не спасали, и многие из них бросали пилы и топоры, отчаянно выдыхая тёплый воздух на оледеневшие руки, на закостеневшие пальцы. Инстинктивно мужики прижимались плечами друг к другу.

- Работать! – надсадно кричал Ляксоковкий, съёжившийся в комок конвоир в длинном тёмно-зелёном пальто. Он поднял ворот, но это его не спасало от разъярённой погоды, снега ему туда засыпалось прилично. – Не отлынивать никому! Работать!

Ему практически не удавалось перекричать лютейший ветер. Будто тысячи горнов дули во всю силу своих мехов. Невероятное количество волков завывали в поднебесье.

Арестанты упирались изо всех сил. Некоторые, разбившиеся по парам, возились с застрявшими двуручными пилами. Их ржавые зубы застревали в древесине, и никак не хотели продвигаться. Тонкое железо изгибалось, и арестанты с большим трудом вынимали пилы, вставляли их заново в деревья, и принимались опять пилить. Те снова застревали… Мужики грубо матерились, но приходилось всё повторять раз за разом.

Иногда раздавался слабый крик, тонувший в стихии:

- По-бе-ре-ги-и-ись!

С натужным хрипом и скрипом очередная сосна валилась в сторону. Тут же к ней подскакивали другие арестанты и начинали рубить топорами ветви. Третьи же – с толстыми верёвками – обвязывали срубленные стволы и начинали стаскивать их на уже проложенную колею.

Там стояла упряжка фыркающих коней – чёрных и гнедых, и их удерживали на месте парочка других арестантов под неизменным надзором строгих конвоиров. Они притаптывали на месте, похлопывали себя, пытаясь стряхнуть снег и хоть немного согреться.

Кто-то утробно кашлял, задыхаясь от разыгравшегося приступа лихорадки.

- Скоро придёт состав! – вопил Ляксоковский. – Поторопитесь, мужичьё!

Они и сами не хотели оставаться тут дольше – их лагерь располагался поблизости, от него сюда они шли стройными колоннами по раннему утру и заготавливали лес. Его уже отвозили лошадиные упряжки на станцию, где работали не арестанты – упирались, складывали в старые облупившиеся вагоны. А затем поезд, оставляя чёрный маслянистый дым за собой, стучал колёсами и увозил его прочь.

Арестант Михаил по фамилии Ломов резко бил топором по сучьям. Он с хрипом выдыхал морозный воздух, чувствуя, как забились его плечи. Своих рук он почти не чувствовал, но продолжал колошматить ствол. С ним в паре был Белозёрский – совсем уж хилый и ни на что непригодный арестантик.

Ломов не предъявлял ему никаких претензий, понимая, как тому нелегко. Они уже почти обрубили все сучья на этом стволе, как сзади послышался хриплый окрик:

- Эй, Лом!

Он сначала не оглянулся, и так зная, кто там будет стоять. И он, наверное, был не один.

Вор по кличке Шило. Рослый, неотёсанный. С тяжёлым лбом и глубоко посаженными глазами в кучу. В его подмётках ходили сразу двое: один – Серый, добротный когда-то мужик, настоящий работяга, но попавший под пагубное влияние Шило. Второй – редкостный псих, натуральный мясник, перебивший целую семью. Он был низкорослый, горбатый, без одного глаза. Прозвище у него имелось под стать – Ямка Кривой. Возможно, из-за уродливый дыры вместо одного глаза; возможно, потому что имя у него было Ямангул. Так или иначе, он маячил за спиной Шило.

- Эй, Лом! – рявкнул вор-рецидивист ещё раз. – Иди сюда!

Ломов не обернулся, но, определённо, чувствовал, чем закончится этот разговор. Он продолжал бить топором, размышляя, неужели конвой не видит, что сейчас здесь начнётся.

«Не видят, так и есть, - подумал Ломов. – Или не хотят в это лезть».

Он распрямился, продолжая сжимать топор в одной руке. Обернулся.

- Чего тебе?!

- Иди сюда, потолкуем, баклан, - позвал Шило.

- Сам подойдёшь, не развалишься! – рявкнул в ответ Лом.

Они все друг на друга инстинктивно скалились, но Шило, как и Серый, подходить не спешили. В отличие от Ямки Кривого. Тот гадостно ухмыльнулся.

- Ну, ты чего, не понял, что ли?! – спросил он и подался чуть вперёд, запуская руку за пазуху.

«Наверное, у него там обломанная ложка», - подумал Ломов.

Ямангул действительно слыл мастером различных заточек, и семью ту он перерезал именно ей. Говаривали, что, когда он резал десятилетнего ребёнка, он поставил колено ему на живот, и медленно перерезал тому горло такой вот заточкой, с наслаждением глядя в глаза жертве.

Но у Ломова-то был топор!.. Забавно, что банда Шило работала без топоров – они натягивали верёвки на спиленные и обрубленные стволы, вязали крепкие узлы… Серый вроде служил на флоте до этого и узлы вязать выучился.

- Подойди сюда, и я посмотрю, какого цвета твои потроха! – предложил ему Ломов, поднимая топор.

Конечно, на самом деле рубить эту тройку ему не хотелось – если не приговорят за них к высшей мере наказания, то десятку лет лагерей накинут точно. А ему уже выходить скоро…

Оказался он тут за то, что свирепо разогнал банду, которую собрал парень по имени Андрон. В тот день они сильно перепили и начали приставать ко всем. В том числе, к его жёнушке. И Ломов, будучи хорошим плотником и суровым мужиком, терпеть этого не собирался.

Стояло невыносимо жаркое лето – настолько, что реки пересохли, а воздух там и тут распарывали дребезжащие миражи. Пот тёк ручьём – они с мужиками как раз достраивали церковно-приходскую школу, и получалось у них длинное низкое здание из таких здоровенных брёвен, что их водружали друг на друга с помощью рычагов и верёвок.

Крепкий мужичишка Клим пробивал их своим деревянным молотом, другие же обтыкали всё мхом, чтобы ни одной щели не осталось.

Потом случился обед – им принесли варёную картошку с луком, молоко, воду, и обедали они на террасе, скрываясь от неистового солнцепёка в тени. На кухне работала и жена Ломова – Настюха. сдобная дородная барышня в длинном холщовом платье.

И вот один из таких полдней закончился жестоким побоищем… Ломова отличало от Ямангула то, что он никого не резал и не смотрел на корчащиеся тела в невообразимом страдании. У них всё прошло быстро.

Андрон был очень высоким и тучным парнем в свои двадцать лет. Он любил самогон.

С ним были, кстати, тоже два человека: один совсем мелкий, плюгавый. Волосы его были тошнотно-жёлтые. Третий – что-то среднее, вроде обычный парень в грубой рубахе и крестьянских сапогах. Позже выяснилось, что он был немой с рождения.

«Чего это вы тут расселись? – ревел Андрон пьяным голосом. – Работать идите, теперь и наш черёд отобедать…»

Все мужики поднялись из-за стола; уж и правду они собирались уступать, или намеревались навешать пришлым по первое число, теперь никто и сказать не сможет.

Только Андрон и его компания не собирались больше спрашивать разрешения. Они бесцеремонно прошли к столу и принялись усаживаться. Блондин вытащил из-за пазухи бутылку с мутным самогоном.

«А вы ничего не перепутали? – спросил Ломов. – Тут рабочие обедают».

«Мы тоже рабочие! – настоял Андрон. – Мы вон… Строим больницу».

«Надо бригадира кликнуть, - сказал Клим. – Пусть разбирается с ними».

Ломов тоже не собирался рвать их на куски, он и слыл человеком спокойным всю жизнь, пока не вышла Настасья на террасу. Лицо её было озадачено.

«О, - протянул желтоволосый. – Какие у вас девки тут! Иди сюда… Выпей с нами».

Он протянул свою руку – грязную с жёлтыми отросшими ногтями – и едва не прикоснулся к её ноге. Но Ломов успел перехватить его руку.

«Отпусти меня, шаха вонючая!» - взревел тот и тут же полез в драку. Темпераментный оказался блондин, однако, как будто брюнет.

Андрон, уже успевший запихать луковицу в рот, вскочил тоже, выхватывая из-за пазухи кривой нож.

Блондин успел разок ударить Ломова – от плеча, тяжёлым кулаком по уху… Но тот уже вспыхнул, как костёр, в который бросили керосиновую лампу. Он подхватил бутылку самогона, вытащенную пришлым, и сразу же опустил ему на темя. Если бы удар был чуть послабее, всё могло обернуться иначе, но ударил Ломов от всей души: толстое стекло бутылки разлетелось в стороны, и блондин повалился замертво, тяжело застонав. Руки его задёргались.

Андрона успел перехватить Клим и мужик по кличке Лось – иначе он успел бы ножом полоснуть Ломова. Немой только замычал, хватая вилку, но Ломов швырнул ему в голову чугунный чан с варёной картошкой. Тот отлетел в сторону, спотыкаясь…

«Я убью тебя!» - вопил Андрон, но ему смогли заломить руки за спину.

Ломов обнаружил себя по-прежнему сжимающим топор двумя руками. Ветер усилился так, что едва не срывал с него шапку-ушанку. Мороз забирался ему под бушлат, под свитер, под штаны-ватники.

- Давайте поговорим! – заорал он. – Подходите!

Шило оставался на месте, жутко скалясь. Серый трясся то ли от холода, то ли от страха, а вот Ямка уже обнажил свой заострённый металлический отросток. Это была или заточенная ложка, или заточенная вилка.

- Вы чего, урки, совсем оборзели там? – заревел поблизости Ляксоковский. – Вы чего там учинили?! Работать всем! Я сказал! Я почему повторять должен?!

Ломов продолжал смотреть на Шило и его кодлу. Те понемногу стали отступать назад.

Первый раз он с ними сцепился неделю назад, когда их водили в баню: адски горячее и душное место, сырое, в предбаннике коего набивалось под двадцать человек. И в самой бане люди набились, как шпроты в банку. Сидели даже на полу.

У каждого имелся огрызок мыла и жёваная рогожка. Мужики толпились, сквернословили, плевались, гаркали.

Шило поскользнулся на разлитой грязной воде и плечом толкнул Ломова. Случайно… И тот никак не отреагировал, естественно. Но сам Шило решил развивать эту тему, дабы исключить даже малейшую возможность того, что его могут сделать крайним.

«Ты чё, сявка?! Не видишь, куда прёшь?!» - и он пихнул Ломова. Тот вспыхнул мгновенно и дал пощёчину вору… Да, очень не по-мужски, а слишком даже аристократично, как будто выяснял отношения с женщиной. И это было самым унизительным для такого авторитета, как Шило.

Началась суматоха, которую дракой, однако, назвать оказалось нельзя. Они сцепились, но их тут же разняли другие арестанты – за большую драку досталось бы всем. Минимум, на что они могли после этого рассчитывать – обыски три раза на дню. И никакой работы… А сидеть в завшивленных бараках со спёртым воздухом – гаже некуда.

На лесоповале, собственно, тоже было совсем непросто: несусветный ветер, жуткий холод, от которого не спасали бушлаты и рукавицы. Но хоть свежий воздух… Да и дни проходят куда быстрее в работе.

- Быстрее! – орал Ляксоковский своим бело-красным обмороженным лицом. –Добивайте кубы, свиньи вы такие!

Арестанты, включая Ломова, принялись обматывать верёвками срубленные стволы.

- Тащи, мужики! – гортанно рявкнул арестант по фамилии Животов. – Взя-я-ли-и-сь! Взя-я-ли-сь!

Они сгрудились у поваленного ствола, ухватившись за верёвки, накинули их на плечи и потащили, проваливаясь в сугробы по колено, зачерпывая снег своими валенками. Оказалось, что в самом начале одного из стволов, вместе с Ломовым ухватился за верёвку сам Шило. За ними сразу же пошли Белозёрский, Ямка Кривой и остальные.

За перетаскиванием брёвен следили сразу несколько конвоиров – совсем молодые и щуплые, почти примёрзшие к собственным сапогам.

Колея тянулась далеко, но всем вместе им было тащить полегче.

- Эй, Лом! – заорал Шило. – Я до тебя ещё доберусь!

- Доберись до упряжки лучше, урка! – крикнул в ответ ему Ломов.

- Заткните свои пасти! – взревел Ляксоковский, оказавшись опять поблизости. – Я за вами пригляжу! На цепи сидеть будете, если не успокоитесь! Живо!

Шило замолчал, на его шее натянулись жилы, и он упирался. Хоть авторитетам и не полагалось работать по понятиям, но начальник лагеря по фамилии Зильберман дал своим конвоирам достаточно свободы, чтобы те смогли приучить к труду даже самых отъявленных негодяев…

В широченные санки, запряжённые аж шестью лошадьми, уже наложили предостаточно брёвен, и теперь затаскивали остальные. Арестанты, уже стоявшие на санках, стали перехватывать верёвки из рук тащивших, принялись упираться.

Ломов передал верёвку коротконогому мужичишке с багровым шрамом через всё лицо. Тот заохал, перехватываясь поудобнее красными руками, а затем стал затаскивать бревно.

- Вяжите лучше, вяжите! – кричал Ляксоковский. – Чтобы ничего не упало!

Брёвен наложили под завязку, а затем Серый принялся перевязывать верёвку.

Погонщик нещадно стягаллошадей, и они стали толкать друг друга, храпеть, пыхтеть, и потянули санки. Те ужасно и оглушительно заскрипели. Брёвна поехали до поезда, где их уже снова ждали.

Ляксоковский хлопнул по плечу Ломова, отчего тот даже отдёрнулся.

- Всё нормально? – спросил он, и арестант крайне удивился, просто кивнул. – Ты не бойся, я присмотрю, чтобы тебя на куски не порезали здесь.

- Зачем Вам это, товарищ начальник? – спросил Ломов.

- Потому что с меня Зильберман голову снимет, - отозвался громко конвоир, придерживая рукой шиворот своей шинели, так и норовившей обнажить его шею. – Всё, сейчас на обед отбываем! Обе-е-д! Обее-ед! Кончай работу, мужичьё!

Все остались довольны этим, и принялись строиться в две колонны, чтобы отправиться назад… Арестанты выстроились быстро, конвоиры находились не только по обе стороны от колонн, но и спереди-сзади.

Ломов оказался в самом начале своей колонны, и Ляксоковский инстинктивно оказался тут же: наверное, больше подозрительных очагов возможных конфликтов он не видел в своих подопечных, хотя кого тут не было: вор по кличке Коготь, насильник Сява Рябой, разбойник Никита Омулев. Контрабандисты, пьяницы, дезертиры, убийцы, дебоширы. Парочка настоящих душевнобольных, один отцеубийца, ещё один растлитель. И снова: грабители, воры, убийцы… И один аристократ, чью историю Ломов не так хорошо знал.

Лес, который они валили, находился довольно на пологом склоне, и шли они как раз по колее, по которой ездили санки. Тут получилось широкое закатанное плато, проходившее сразу же у подножья крутой скалы. Дорога огибала её и почти сразу же примыкала к железнодорожной станции, на которую приходил этап. И с которой возили древесину.

Они шли по плато довольно быстро, закрывая лица воротами и руками, пытаясь хоть как-то огородиться от жуткого воя ветра. Особенно тут, на равнине, он казался невероятно сильным, как будто разгоняясь и взлетая по горе мощным порывом.

Лошадиная упряжка с древесиной скрылась из виду, из-за чего все приуныли.

Хоть Ляксоковский и смотрел в оба за Ломовым и Шиловым, другой конфликт, вспыхнувший неподалёку, оказался во внимании совсем юного конвоира-юнкера. Он закричал, успокаивая заёрзавших арестантов, но это не помогало.Сявка Рябой сцепился с лютым головорезом Крыжовниковым, и дело распалялось сильнее.

- Тихо, урки! – истерично завопил юнец и сорвал с плеча ружьё.

Первое, что услышал Ломов – выстрел. Сухим и громким раскатом прокатившийся по воздуху… Стрелял он вверх, и сцепившиеся мужичьё тут же подалось в разные стороны.

- Что там такое?! – завизжал Ляксоковский.

Снова поднялась суматоха, и конвоиры мгновенно усилили бдительность, дабы арестанты не ломанулись в разные стороны, хотя, конечно, отсюда сбежать возможности не представлялось: выжить в таких условиях они б не смогли.

Никто сначала не понял, что за нарастающий шум, даже гул, появился в воздухе. Он набирал силу, перекрывая и воющий ветер, и даже крики арестантов и конвоиров.

Ломов задрал голову и тут же нашёл источник этого жуткого шума: с крутой горы, устрашающе нависавшей над их колеёй, по которой они шли, стал двигаться снег. Он мог поклясться, что толстый снежный наст, перед этим казавшийся довольно прочным, заспешил вниз, гоня перед собой набирающее силу воздушное облако с невероятным шумом и треском.

- Снег сходит! – заорал он так, что в горле у него засаднило. – Снег!

Арестанты мгновенно хлынули во все стороны, и конвоиры даже не смогли их задержать.

- КУДА?! – вопил Ляксоковский. – КУДА, СУЧЬИ ПАДЛЫ?! КУДА?!

Снег уже не просто сходил с горы, а нёсся. Казалось, что этот прочный наст переломился много раз, превратившись в несущуюся белую кучу, швыряющую впереди себя огромные льдины и камни.

Ломов видел это всё, чувствуя вокруг себя мятущуюся толпу. Большая часть, конечно, побежала вперёд, но некоторые ринулись и назад. Конвоиры выстрелили ещё пару раз.

Снег неистово ревел, скатываясь с горы с бешеной скоростью. Эта снежная волна увеличивалась молниеносно, расширялась, будто росла вверх, готовясь накрыть арестантов сверху, как здоровенная белая ладонь гигантского исполина.

Ломов тоже рванулся в сторону станции, обгоняя на ходу других. Он машинально сбился с дороги, нырнув в снег по колено, затем вернулся назад. Кто-то надсадно кашлял, переломившись пополам, а кто-то хромал, кто-то поскальзывался, запинался и падал.

Ляксоковский вопил что-то неразборчивое, старался упорядочить колонны, но они уже превратились в неуправляемую гурьбу.

Ломов успел отбежать на какое-то расстояние – с выносливостью и взрывной силой у него было всё в порядке.

Снежная волна прихлопнула большую часть арестантов без особых проблем и потащила её вниз по склону, ещё дальше.

Ломов обернулся: огромная снежная змея пронеслась совсем близко… Он заметил бьющуюся в конвульсиях обмороженную руку, оставшуюся на поверхности, торчащую из толщи снега. Он слышал многоголосые крики, стоны…

Выяснилось, что рядом оказался Шило – он тоже растерянно смотрел на пронёсшуюся смертельную опасность, вытаращив глазища.

Ляксоковский так же, как и они, выжил, как выяснилось: он побежал в другую сторону от лавины. И теперь стоял там, испуганно подняв руки и оглядываясь.

- Надо уходить, - сказал Ломов Шило. – Когда один раз сошёл снег, может сойти и второй раз.

- Ты хочешь всех оставить здесь? – злобно спросил он.

- Ты можешь откапывать, - предложил ему Ломов и побежал дальше. Тот кинулся за ним.

- Стоять! – кричал опять где-то Ляксоковский. – Стоять на месте, урки!

Последние слова его уже стали глохнуть в налетевших порывах ветра, исчезать.

Ломов не оглядывался ни на одного из них, побежал так, сколько было сил. Пока он не знал, надо ли вернуться на станцию – скорее всего, оттуда уже торопится целый взвод конвоя на помощь… Или же уходить в лес, располагающийся ниже по склону.

Он остановился, и Шило влетел в его спину.

- Чего ты встал?! – рявкнул вор.

- Думаю, - честно признался Ломов. – Или бежать, или вернуться в лагерь.

- Чего тут думать, чего?! – вопил Шило. – Я слышал от Кривого, что внизу есть маленькая деревушка крестьянская. Туда валим.

Ломов оглянулся: проклятый Ляксоковский уже почти добежал до них… Оказалось, что он скинул своё пальто, оставшись в тёмном конвойном мундире, и в руке теперь сжимал личный наган.

- Нет, я вернусь, - ответил Ломов. – Ты беги, если хочешь.

- Ну и чёрт с тобой, лапоть! – заревел Шилов и побежал вниз, едва удерживаясь от падения.

Перед ним были тонкие сосны, пока редкие, в дальнейшем перетекавшие в тёмную стену непроглядного леса. Впоследствии, конечно, он весь будет вырублен и продан, но пока здесь ещё не ступала нога урбана и цивилизации…

Ляксоковский, хрипло и надсадно дыша, подскочил.

- Вы чего, суки… Когти… Рвать… Вздумали… - прошептал он, пытаясь удержать лютую рвоту, вырывающуюся наружу.

Ломов просто посмотрел на конвоира. Лицо того – бледно-розовое, с выступившими каплями на лбу. Рот его был открыт, язык едва не вываливался. Он никак не мог отдышаться.

- Не уйдёшь, - сообщил он и поднял наган.

- Не надо стрелять! – крикнул Ломов. – Снег опять сой…

Но Ляксоковского было не остановить: он ловко прицелился и принялся палить. Громогласные сухие выстрелы прозвучали с чудовищной неотвратимостью, и Ломову подумалось, что каждая пуля, рассёкшая воздух, стала трясти его.

Шило после первого выстрела пригнулся, а затем прыгнул и покатился кубарем вниз, кутаясь в снег. Шапка его слетела. За этим выстрелом прозвучали ещё два, едва ли не громче первых… И, конечно, никакой уверенности не было в том, что он попал – рука его ходила ходуном вверх-вниз.

Ломов оглянулся – холода он больше не чувствовал. Он посмотрел на заснеженную гору рядом с ними, и ему почудилось, что вся вершина задрожала.

- Ляксоковский, забудь про него! – заревел он, хватая конвоира за рукав. – Надо…

Снег, покоившийся на этой вершине, будто держался до последнего, но всё же поехал вниз с громадным облегчением. Многотонная волна, как отдирающаяся кожа, едва не скатывалась в комок…

Ломову показалось, будто снег превратился в кулак. И этот кулак едва ли не закрывал солнце. Он больше не собирался отвлекаться на Ляксоковского, возвращаться в лагерь или что-то такое… Перед ним стояла лишь одна задача: выжить.

Он прыгнул вниз – прямо по следам Шило, скатился на заднице. Снег забился ему под бушлат.

- Нет! Стой! – хрипло кричал конвоир и принялся опять стрелять.

Ломов больше не оглядывался, слышал только лишь рёв оглушающей снежной волны, приближающейся с неукротимой яростью. Он бежал вперёд, размахивая руками во все стороны. Мимо него мелькали стволы деревьев, ещё не спиленных и не срубленных.

Шило он больше перед собой не видел…

В какой-то момент шум снежной волны стал просто оглушительнейшим: грохот затмил всё. А потом Ломов понял, что его сшибло с ног, и тяжёлая груда ледяной толщи накрыла его. Многотонный холодный и колючий поток схватил его, скрутил, переломал, повергая в бесконечную тьму.

Прихлопнул.

17 – 18 октября 2024 г.