Мишка, Зайка и Кузнечик

Что-то всё-таки есть в кукольных представлениях. И если не в ветхих куклах, что скачут вдоль крохотной сцены и то и дело запрокидывают головы, выпучив крупные и пожелтевшие от времени глаза, то в детских взорах, устремленных на окно в боковой стенке старого и просевшего фургона. Окно, что ведет в другой мир. Мир крохотных существ, руководимых кем-то невидимым на время представления, - демиургом, что спрятался под сценой и выкрикивает на разные голоса, изредка покашливая. Дети не видят, или скорее видят что-то иное, недоступное взрослым, что стоят недалеко от своих чад. Детям всегда доступно чуть больше, чем их родителям, что глядят отрешенно на этот фургон или на старую лошадь кукольника, что пасется неподалеку, отмахиваясь хвостом от гнуса. Им бы хоть толику той свободы взора, что доступна детям, тогда и они бы узрели эту борьбу, что разворачивалась на сцене.

Я прошел между рядами простолюдинов, стараясь не коснуться их не из чувства брезгливости перед их вонючими одеждами, а только ради того, чтобы не прервать их ленивое забытье, полное унылой отрешённости. Со стороны дети бедняков казались загипнотизированными: они лежали на земле, наплевав на грязь, некоторые сидели в обнимку, точно боялись, что хорошо знакомая история тряпочных кукол вдруг пойдёт по иному пути. Из открытых ртов детей доносились вздохи каждый раз, когда говорила кукла, одетая в черное. Нет, то были две куклы слитые в одну, дабы кукловод мог одной рукой управлять сразу двумя злодеями: двумя тощими фигурами, запечатленных в абсолютно идиотской позе, будто бы они стояли в обнимку, в темных одеждах и волчьих масках. По некой гармонии представления или в дань минувшим событиям, двум злодеям противостояли сразу три куклы, также сшитые воедино: черноглазый и некогда белый, а теперь грязно-серый заяц сплелся руками с чем-то тощим и зелёным, похожим на молодой побег дикого растения. Позади этих двоих стоял медведь, держа лапы на плечах обоих. В какой-то момент все пять фигур слились в диком танце, бросаясь из одного угла сцена в другой. То пропадая внизу, то вновь возникая, чтобы пропасть опять и поменяться местами. Борьба длилась пока кто-то из благодарных зрителей не заплакал. Тогда фигуры исчезли в последний раз. Демиург прорычал из своего укрытия, и под счастливые крики на сцене вновь появилась троица героев. Заяц и зеленое существо раскрыли руки в стороны, готовые объять всех присутствующих, и дети завершили представление вместе с невидимым кукловодом:

Мишка, Зайка и Кузнечик

От волков спасли овечек!

Чтобы сгинул черный зверь

Мы покрепче ставим дверь!

Ну а если, тьмой укрытый,

Спрячется он за корытом…

Тут я ожидал услышать давно знакомые строки, что въедались в память из-за ужаса с ними связанного, но дети закончили стишок так:

Мы найдем и плюнем в ухо -

Так прогоним злого духа!

Я даже испытал некоторое облегчение от этого простодушного конца. Плюнем в ухо? Конечно, детям не стоило знать, что на самом деле случилось с теми двумя волками. Для такого финала они слишком чувствительны. Не стоит посвящать их в муки смерти так рано. Жизнь бедняка и без того полна лишений, тоски и болезней. Пусть верят в этот плевок, что может прогнать злого духа. Но на самом деле для этого понадобиться куда больше сил и жертв.

Представление закончилось. Дети побежали к сцене дабы прикоснуться к кумирам. Троица героев кланялась и протягивала тканевые лапки ровно настолько, чтобы дети могли коснуться их кончиками пальцев. Блестящие от радости глаза пожирали героев, пока рядом не возникали черные тени родителей, чтобы увести детей подальше от окна в этот сказочный мир, где злой дух изгоняется ударом в ухо. Когда у сцены остались только беспризорники, куклы пропали, из-под сцены появился старик, появление которого остатки веселой толпы встретили неодобрительным гулом, точно он имел отношение только к пропаже любимцев, а не ко всему представлению целиком. Старик закрыл окно, чем разорвал связь сказки с реальным миром, и смех больше не разливался по округе.

Мгновение спустя открылась задняя дверца фургона. Старик как-то неуклюже спрыгнул на мокрую от недавнего дождя землю. Его чуть повело в сторону, правая нога покатилась по грязи, и он неловко подтянул её, держась одной рукой за дверцу фургона. К нему подошли несколько простолюдинов из родителей, они вручили ему какие-то съестные плоды, высохшие и бесцветные, но старик принял их с радостью. Видимо, такие вот благодарности и составляли весь его рацион. Он перекинулся парой фраз с людьми и те двинулись обратно в сторону лачуг, таких же безликих и обречённых, как и их обитатели.

Кукольное представление разворачивалось на некогда оживлённой, а ныне опустошённой временем и нищетой, рыночной площади. Купеческие лавки давно растаскали местные жители на деревянные заплаты для своих убежишь. Раньше фургон кукольника выглядел бы совсем нелепо на фоне яркого празднества торговли, но теперь он больше походил на плохую шутку, сказанную на похоронах.

Старик направился за лошадью. Я подождал, когда последние зеваки разбрелись по серым и смердящим закоулкам, и направился за ним.

- Я уже уезжаю, - сказал он, когда я приблизился.

- Простите?

- Уезжаю, говорю.

- Я вижу, - сказал я, - не знаю, зачем вы решили мне это сообщить.

Старик смерил меня взглядом.

- Ты выглядишь точно, как те чиновники, что пытаются содрать с меня несколько золотых за выступление на их улицах.

Мне пришлось осмотреть свою одежду: я не мог поверить, что мой добротный камзол темного изумруда хоть как-то походит на одежду мелкого чинуши. Убедившись в безукоризненности наряда, я списал слова старика на его необразованность или, точнее сказать, деградацию в виду нынешнего образа жизни.

- Вы меня с кем-то спутали, - сказал я, - я не собираюсь взымать с вас плату. Совсем наоборот, я бы хотел обсудить с вами одно дело, в котором вы можете мне помочь.

- Помочь?

- Видите ли… - я уже хотел было начать излагать суть, но опомнился, - мы можем с вами переместиться в более удобное место. Кажется, скоро снова пойдет дождь…

Действительно, последние дни дождь преследовал меня, точно небесные плакальщицы хотели меня о чем-то предупредить.

- Боюсь, что не смогу вам помочь. Я не выступаю на праздниках перед искушённой публикой.

- Мне не нужны ваши услуги как кукловода. Хотелось бы поговорить с вами о другом искусстве, в котором вы, как я полагаю, не практиковались почти что двадцать один год.

Старик замер, держа лошадь под узды. Он впился в меня глазами, будто пытаясь узнать, кто же я такой. Но нет, такой роскоши я ему позволить не мог, по крайней мере тогда. Я помедлил, примерив на себя чужую личину, припоминая собственную фантазию, что должна была вплестись в бредовые и болезненные воспоминания старика. Иллюзия, которую я хотел напустить на кукольника пролетела перед моими глазами рыбацким крючком, прежде чем слететь с языка.

- Помните чету Конти? - спросил я, - Помните тот дом, что сгорел в одном небезызвестном городке в двух неделях езды к северу отсюда двадцать один год тому назад?

Старик превратился в статую. Только нахмуренные, чуть дрожащие брови выдавали в окаменевшем лице работу мысли.

- Вы тогда избавили мир от большого зла. Но мир вас не отблагодарил, - продолжил я. – Но кое-что о той ночи вы не знали, и я вас не виню, ведь вы просто не могли этого знать. Поджигая дом, вы не знали, что в одной из комнат был заперт последний живой ребёнок. На первом этаже в секретной комнате за библиотекой полной богомерзких ритуальных книг, еретических текстов и свитков на мёртвых языках, сидела последняя жертва. Приговорённый агнец для этих иссушителей – четы Конти.

Я снял перчатки и закатал рукава камзола. Старик отпустил лошадь, его взгляд метался по опалённым лощинам моей кожи, по багряно-розовому лабиринту шрамов и рубцов, что вились неправильными узорами до самых локтей.

Созерцание моих увечий смутило кукловода. Он, казалось, хотел сделать шаг вперед, протянуть руку и убедиться в том, что это не обман, но тут же одернул руку, будто от моих кистей до сих пор веяло пламенем пожара, и сделал пару шагов назад.

- Я не знал… - сказал он.

- Я так и сказал. Вы не могли знать и вины на вас нет. В конце концов, не явись вы в ту ночь в тот дом, меня бы постигла та же участь, что и тех несчастных, которых вы видели в подвале. Бедная троица…

- Так что вам нужно? – спросил старик, не сводя глаз с моих рук, кои я поспешил снова скрыть в изысканных перчатках. Он обратился на «вы», что говорило о смене его расположения ко мне. Пока не ясно в какую сторону.

- Немного истории - только и всего. Я готов заплатить вам за ваш рассказ о той ночи, готов удвоить сумму, если вы разъясните мне кое-что о вашем цехе.

- Цехе?

- Видите ли, я занимаюсь собирательством утерянных знаний. Пусть искусство танатолексии и не совсем утеряно, ведь есть ещё живые мортелонги, взять хотя бы вас, но из-за постоянных преследований ваше ремесло стоит на грани небытия. А этого нельзя допустить. Нужно сохранить ваши знания хотя бы в виде некой хроники, ведь насколько я знаю, на сегодняшний день не сохранилось ни одного трактата, повествующего о говорящих со смертью. Да и были ли он вообще? О тех же иссушителях, коими являлись чета Конти, многое известно благодаря копиям Доктрины Салазара Россефора, не говоря о других не столь древних и менее скрытых обществах. Но о мортелонгах почти ничего неизвестно.

- Может и к лучшему.

- Уверен, в вас говорит аффект. Как, кстати, мне к вам обращаться? Я бы мог звать вас спасителем, но, думаю, лучше использовать ваше настоящее имя.

Старик потупил взгляд. Затем поднял растерянные глаза, но взгляд его прошел сквозь меня, устремился в унылую пустоту трущоб, что окружала рыночную площадь.

- Меня зовут Скольд, - сказал я, чтобы вернуть старика обратно из мира зыбкой тьмы воспоминаний.

- Скольд… - проговорил он бездумно, ухватившись за моё имя, как за соломинку, что протянули утопающему в болоте.

Я подождал какое-то время, пока не ощутил, как тяжелые капли вновь стали падать с беспредельно угрюмого осеннего неба. Что-то во взгляде старика сказало мне, что он заглотил наживку, но ему нужно время, чтобы крючок поглубже впился в мясо покалеченной души. У меня был и запасной – грубый и варварский - план для достижения желаемого, но я решил рискнуть.

- Прошу вас, подумайте над моим предложением. Уверен, вы многое можете мне сообщить для нашей общей пользы. Я остановился в гостинице на другом краю города под названием «Последний шанс». Местечко такое, что дольше двух дней там пробыть трудно, но там горит огонь в очаге, потолок, кажется, не протекает, и еда вполне сносна, если добавить к ней изрядную порцию, разбавленного гостеприимным хозяином, вина. Приходите, я буду вас ждать. «Последний шанс», - повторил я, - запомнили?

Старки не ответил. Он стал часто моргать от струй дождя, что стекали на глаза по его высокому морщинистому лбу.

Быстрым шагом я направился к экипажу, что ждал за углом на единственной выложенной камнем улице в этой части города. Бросив последний взгляд на старика, я увидел сгорбленную фигуру, стоящую посреди пустыря, среди убогих, просевших под собственным громоздким и горбатым уродством, хижин. Фигуру, что размывалась под дождём и, казалось, вот-вот распадётся, растает и смешается с грязью, которой было полно кругом.

Той же ночью в «Последнем шансе» я сидел в единственной уединённой комнате, что отделялась от общего зала тонкой щербатой перегородкой, через щели в которой я видел пляску света и бражных теней. От еды я отказался, равно как и от напитков, но попросил хозяина оставить одну порцию того ароматного варева, что он периодически помешивал в котле в течение целого вечера. Вместе с этим я попросил его приготовить кувшин лучшего его вина. Искушение побороло, и я склонился над кувшином, чтобы ощутить аромат «гордости южного предела», как сказал сам хозяин гостиницы, однако, похоже, то было вино вовсе не из винограда, а скорее настойка из местных ягод, что в изобилии растут по краям окрестных дорог и одним своим зеленоватым видом намекают на нестерпимую кислотность. Я бы такое пить не стал, но понадеялся, что мой гость, увидеть которого я не терял надежду, не был столь привередливым.

В комнатке, что мне любезно выделил хозяин, стояли два потёртых продавленных кресла, небольшой столик между ними, покрытый царапинами, точно на нем учили танцевать дикого степного кота. На столе же стоял подсвечник необычно формы. Основная его часть была выполнена в виде руки с рукоятью меча, поднятой вверх. Вместо лезвия же торчал крохотный восковой обелиск, что успел наполовину истлеть, когда ко мне заглянул хозяин.

- Чего-нибудь желаете?

- Нет, спасибо.

Он помедлил, вытирая жирные руки об фартук.

- Гости разошлись, - сказал он, проводив взглядом последнюю тень, что криво скользнула прочь из гостиницы.

- Я ещё подожду.

Хозяин откашлялся и снова вытер руки, но теперь уже о штанину.

- Вашим спутникам что-нибудь нужно? Они весь день не покидали комнаты.

- Ничего, благодарю.

- Если я понадоблюсь, то я…

- Вы оставили, что я просил?

- Да, - сказал он, - тут на ближайшем столике. В тарелке ещё немного хлеба. Не самый свежий, но с рагу…

- Хорошо.

- Доброй ночи, господин.

- Спите крепко - настоятельно вам советую.

Когда половицы скрипнули под ногами хозяина гостиницы в последний раз, все старинное здание погрузилось в дрёму, исполненную деревянных вздохов и стонов железных замков и петель. Что до моих спутников, о которых я скажу позже, то их комната была точно надо мной, и они не издали ни единого звука. Хоть я и не требовал от них такого рода тишины, а лишь разумной осмотрительности, они все сделали как нельзя лучше. Если кто и видел их, то лишь хозяин прошлым утром и то спросонья. Думаю, он охотно бы принял их за призраков, если бы я не распорядился о комнате для них, хоть комнаты для бестелесных разумных видений не новы под солнцем.

Просидев немного в тишине, я собрался с мыслями. Достал из внутреннего кармана камзола крохотный свёрток. Повертел его в руках и положил на столик. Перевязал вокруг лица платок, пропитанный маслами, какие мне указал в письме один старый алхимик, у которого я и получил этот свёрток в обмен на услуги моего сообщества. Я прошёлся по питейной зале с осмотром, чтобы не оказалось, что какой-нибудь бедолага, уснувший под лавкой, очнулся посреди ночи от хмельного сна и преисполненный ужаса и страха решил помешать моему плану. Луна проливала свой тусклый свет лужицами на старые половицы, покрытые пятнами самой разной природы. В некоторых я узнал кровь. Причем отдельные пятна были настолько крупными, что не верилось, что после такой кровопотери возможно спасение. Но меня такие пятна не напугали. Думаю, моего гостя подобным тоже не испугать.

Приметив оставленную хозяином трапезу, я подошел к столу и неспеша раскрыл свёрток. Порошок блестел в коричневой бумаге точно серебряная пыль, что шарлатаны используют для ловли призраков. Но тут не было никакого шарлатанства. Рецепта я не знал, но повода сомневаться в старом алхимике у меня не было. В конце концов его жизнь напрямую зависела от моего ремесла.

Высыпав содержимое свертка в кувшин полный кислого напитка, я прислушался к ночи, что гипнотически плыла за окном в море призрачного лунного света. Изредка хлопала крылом летучая мышь, где-то недалеко на крыше мяукал кот, призывая к потустороннему собеседнику. Я вернулся в комнату с креслами и сжег свёрток над свечой. Тот исчез без следа оставив на миг в воздухе синее облако, что растаяло без следа.

Свеча лишь ещё немного принесла себя в жертву воцарившейся тьме, когда на дворе гостиницы тихо заржала лошадь, а за ней послышался беспокойный скрип колес. Затем послышались шаги по ступеням, причем шаги были разными, за первым грубым шагом следовал второй, будто слабый и неуверенный. Точно это шёл не один человек, а два одноногих скакали по ступеням. Такой разный характер слышался в этих шагах.

Открылась дверь в обеденный зал, но гость не спешил проходить. Я подождал, пока его глаза выделят из темноты тонкий теплый шарик свечи, что просачивался, сквозь щели в перегородке, но то ли он был подслеповат, то ли передумал и шаги стали удаляться. Тогда я крикнул:

- Идите на свет.

Шаги затихли. Гость подумал еще полминуты и все-таки прошел в зал, а затем прошёл и в моё убежище.

- Там на столе, - сказал я, указывая обратно в темноту, - еда. Для вас.

Гость обернулся, исчез на миг и вернулся уже с подносом и графином. Он так бы и стоял в проходе, точно нерешительный слуга, если бы я не кивнул на кресло подле себя.

Старик поставил еду на столик и сел, почти утонув в продавленном кресле.

- Как мне к вам обращаться? – спросил я его.

- Вунд.

- Хорошо, господин Вунд. Вы можете поесть, и после мы начнём нашу беседу. Мне спешить некуда, думаю, вам тоже.

Старик сидел, зажав руки между коленями, смотрел в пол, как стесняющийся ребёнок. Чтобы вывести его из ступора, мне пришлось примерить роль слуги: я обошёл столик и налил ему в грубо исполненную чарку этого кислого зелья – «гордость южного предела». Старик механический, как ярморочный автоматоид, принял стакан и так и замер.

- Выпейте, Вунд. Хозяин очень хвалил это… вино.

И старик выпил. Как по команде. Казалось его вовсе лишили воли, и если бы я сказал ему, чтобы он выдавил себе глаза ложкой – той, что торчала в тарелке с остывшим рагу, - он бы это тотчас исполнил.

Когда пустая чарка стукнулась о стол, чуть не упав при этом на пол, я достал карманные часы, припоминая слова алхимика о времени действия его порошка. Мысленно поставил засечку на циферблате, закрыл крышку часов. Этот тихий щелчок сработал как голос гипнотизёра, что выводит жертву из глубин фантастических лабиринтов непознанного. Старик начал есть.

Я вернулся в кресло и стал ждать, благо это заняло не так много времени, ведь старик был зверски голоден, да еще и за годы жизни бродячим кукольником он лишился большей части зубов, так что пищу он не жевал, а скорее глотал, точно старый ящер.

На миг я закрыл глаза. Показалось, что подле меня сидел вонючий зверь, привыкший хватать еду, упавшую с прилавков и тут же её заглатывающий, ведь сил утаскивать куда-то её не было, да и некуда её было утаскивать. От этого видения я освободился, когда тарелка опустилась на стол и старик срыгнул.

- Подлейте себе ещё вина. Сколько хотите.

Старик так и сделал. Он осушил подряд две чарки, прерываясь только на глубокий вдох. Затем он снова налил себе до краев, и уже был готов поднести к бородатому лицу, но остановился.

- Вы ведь хотели услышать историю, так? Тогда мне стоит остановиться.

- Уверяю вас, это вино не такое крепкое. Хозяин наверняка разбавил его в два, а то и в три раза, и теперь перед нами почти что гомеопатический напиток.

Старик принял мои слова за благословение ведь тут же отправил в недра четвертую по счету чарку. Осталось не так много вина в графине, а значит, старику действительно стоило начать свою историю.

- Упало куда нужно? – спросил я его.

Старик непонимающе уставился на меня, затем, помедлив, кивнул.

- Тогда приступим. После того случая с четой Конти, - начал я, - конечно, в голове моей остались только страшные образы от увиденного, но никакого смысла в них я не видел, только чистое зло и боль. Детский разум не мог выделить смысл в череде страдания и мучений, причиняемых сознательно. Тогда я не мог и представить, кто же вы такой. Мужчина со странной лопатой, творящий неведомый ритуал. Намного позже, спустя десять лет, мне довелось побывать на казни в Ярме. Там лишили головы одного мужчину, которого называли последним известным мортелонгом, что практиковал искусство танатолексии, запрещённое по сей день церковью. И я бы упустил это событие, принял за казнь очередного сектанта, если бы на суд толпы не явили инструмент вашего искусства. Точно такая же лопата. Ну, может и не точно, но в целом очень похожая. Используя связи и хитрость мне удалось на время заполучить лопату казнённого. Черенок её был исписан буквами на праязыке, но на неизвестном диалекте. Полотно выполнено из загадочного материала, который после недели изысканий и алхимических преобразований я смог определить как тёмнокровное золото. Чехол для полотна из сплава серебра с чем-то ещё. А ещё этот знак на тыльной стороне чехла, смысл которого я не нашёл ни в трактате Хаальгара Островитянина, ни в «Окулюс Санкти». А уж если и там его нет, боюсь представить из какой тёмной глубины времен - или безвременья - он к нам явился. Конечно, это мог быть новодел, но ни один профессор, которому я показывал точную копию символа, не дал толкование этой комбинации разнозакрученных спиралей и точек, что сидят на рукавах спиралей, как птицы на ветвях. Вернее, толкования были, но то лишь попытки профессоров показать своё мнимое всезнание. Самые честные из них сразу сказали, что не имеют ни малейшего представления об этом символе. Таким образом, знания мои полны формы, но не содержания…

- Вы сказали, что заплатите? – старик перебил меня.

Дабы утолить жажду золота моего собеседника, я вынул заготовленный мешочек полный золота и протянул ему, пообещав выдать второй такой же после его рассказа. Старик спрятал мешочек куда-то внутрь потрёпанной рубахи и откинулся в кресле.

- Так с чего мне начать?

- Расскажите о том случае с четой Конти. Попутно я буду задавать вам вопросы об устройстве вашего ремесла. Итак, как они вас нашли?

Старик немного подумал, запустив руку в густую, местами слипшуюся от грязи и пота бороду.

- Я потерял бдительность. В ту пору в южном пределе не гонялись за такими как я. Нас тогда почитали за шарлатанов, и потому лишь штрафовали за эти «фокусы с покойниками, или куклами под них ряженными», как мне однажды сказали. Порой дело обходилось парой тумаков от стражи и ночёвкой в местной тюрьме. Это отношения ко мне и мне подобным расслабило меня. Я остался в городе еще на несколько дней после ритуала прощания.

- Что за ритуал?

- Ритуал призыва усопшего ради последнего прощания с живыми. Тогда я воскресил на пару мгновений жену местного купца. Они правда любили друг друга и всё прошло как нельзя лучше. Много слёз он пролил, пока я закапывал могилу обратно. Он-то и рассказал обо мне тем людям.

- Господину и госпоже Конти?

- Да. Я слышал о их прежде. Сумасброды, что не заимели своих детей, и заменили пустоты в сердцах детьми местной бедноты. Говорят, некоторые бедняки отдавали детей всего за один золотой. Один золотой ради того, чтобы с их детьми… да вы и сами все знаете.

- Знаю, но продолжайте.

- В общем, они нашли меня. Сказали, что несколько дней назад погибла их приёмная дочь. Погибла она неизвестно как и от чего, и они хотят вернуть её в наш мир, чтобы узнать, что случилось.

- И вы согласились.

- Нет. Я отказал им. Это уже не просто ритуал прощания.

- А в чём разница?

- Разница в том, что для ритуала мне нужно знать, какой смертью умер человек, чтобы я начертил вокруг последнего пристанища верный знак. Не зная наверняка, я могу ошибиться со знаком и тогда может случиться всякое. Как тогда в их доме…

- Не будем забегать вперёд. Вы им отказали, но ведь все равно потом провели ритуал. Почему?

Старик пару раз похлопал себя по груди в том месте, где лежал кошелёк с золотом.

- Все потому же. Первое о чём думает мортелонг – это как побыстрее избавиться от ключа.

- Что такое «ключ»?

- То, что вы назвали лопатой.

- Так вы избавились от ключа?

- Он в фургоне.

- Могу я взглянуть на него, как покончим с рассказом?

- Как только я только получу вторую часть награды.

Я кивнул. Старик чуть помолчал и продолжил.

- Они несколько раз повышали цену. В итоге я согласился. Решил, что награда равна риску. Как показало время – я ошибся. Мы договорились о встрече за городом. Я решил, что мы поедем на какое-то отдалённое кладбище, но вместо этого меня провели тайными тропами к поляне в окрестном лесу. Могила та была вовсе не могилой. Ни тебе памятника, ни знака. Все сделано так, чтобы никто не знал, где похоронена девочка. Уже это должно было меня остановить, но, когда они заметили мою неуверенность, тут же повысили награду вдвое, что притупило мои чувства окончательно. Глупец…

Я дал старику осмыслить сказанное. Он вздохнул, огонь свечи выгнулся, будто избегая его гнилостного дыхания.

- И вы провели ритуал?

- Провёл.

- Расскажите, как это было.

- Они указали мне точное место, где лежала девочка. Я начертил ключом знак вокруг.

- Вы сказали, что нужно начертить верный знак, но для этого надо знать причину смерти?

- Сказал.

- Как же вы чертили?

- Есть несколько общих знаков, которые могут сработать в разных неясных случаях.

- А могут и не сработать?

- Могут. Тогда мне повезло.

- Расскажите поподробнее, Вунд.

- Ключом, я вывожу вокруг могилы знак – это врата, или скорее окно, через которое будет говорить покойник. Окно должно быть и закрыто, чтобы покойник не просочился в наш мир из другого. И открыто, чтобы покойника можно было видеть и слышать. Зная причину смерти, я могу подобрать такое окно, сквозь которое покойник не просунет и пальца. Если же причина смерти неизвестна, или известна, но не названа мне, как было тогда, я могу лишь постараться подобрать наиболее безопасный знак. Покончив со знаком и разместив вопрошающих к мёртвому в нужных местах, я стал копать. Девочка была похоронена без гроба, но очень глубоко. Наконец, освободив искомое тело от земли, я выбрался из могилы, вонзил лопату в нужном участке начертанного на земле знака, и могилу стала заполнять вода.

- Та чёрная жидкость?

- Да. Вода из другого мира. Для мёртвых она как воздух для живых. Без неё мёртвый не заговорит. Девочка очнулась не сразу. Сначала она стала корчиться, будто её кто-то связал перед смертью, и она до сих пор ощущала на себе путы нашего мира. Она дёргалась все быстрее, пока могила заполнялась водой. Живой бы давно сломал себе руки от подобной пляски, но она успокоилась, а когда уровень воды достиг края могилы, она перевернулась на живот и положила голову на руки, точно лежала на твердом полу лицом к очагу. Лицо её и правда освещал какой-то алый свет, неизвестно откуда взявшийся.

Старик опять замолчал, глядя куда-то в темноту.

- Для ритуала мне нужно было её имя, - продолжил он, - но мне сказали, что все называли её просто…

- Зайка, - закончил я.

- Да. Зайка. Она посмотрела на меня. Я позвал её. Она улыбнулась. Но то была недобрая улыбка. Усмешка или скорее насмешка. Злая, осуждающая, а может и предупреждающая. Она стала болтать ножками в воздухе, будто предвкушая веселую забаву. Когда я попытался с ней заговорить, он стала бросать взгляды на тех двоих, что стояли позади. Помню, как она сказала женщине…

- Госпоже Конти.

- Сказала женщине, что той стоит поберечь голову, а лучше бы ей носить шлем, как у рыцарей. Мужчине же она сказала, что тот очень скоро спустится с ними поиграть. Со всеми сразу.

- Она видела будущее?

- Свойства времени в мире мёртвых вне нашего понимания. Возможно, для неё это было уже прошлое. Мортелонги не знают, что на той стороне. Мы как рыбаки: вытаскиваем рыбу из воды, но боимся заглянуть за черную гладь. Только рыбу мы отпускаем обратно, боясь, как бы она в гневе не утащила за собой в пучину.

- А что господин и госпожа Конти?

- Сначала опешили. Как и любой, кто впервые увидел моё ремесло.

- Но затем…

- Затем мужчина заговорил с ней. Он стал выспрашивать девочку о других детях. Как я понял, они пропали из этого проклятого приюта, и девочка была тому виной. А она не отвечала, просто болтала ножками и говорила ему, что очень скоро он сможет поиграть со всеми сразу, с теми, кто не смог сбежать. Это его взбесило, и он наклонился над краем могилы к ней, поднял руку для удара, но я его остановил. Дело вовсе не в том, что он хотел ударить мёртвого ребёнка. Он чуть не наступил на линию знака. А чем это чревато вы уже видели…

- Да.

- Поняв, что девочка, не будет говорить, мужчина попросил меня завершить ритуал. Так я и сделал. Вода стала убывать. А девочка поднялась на ноги и стала прыгать в могиле, тихо напевая какую-то песню.

Старик стал тяжелее дышать. То ли от переживаний, то ли от порошка, добавленного в местное пойло. В любом случае, время подходило к концу.

- Что было потом, Вунд?

- На следующий день, я решил самостоятельно провести ритуал с той девочкой. Даже не знаю, что подтолкнуло меня к этому. Разве что чувство ужаса перед тайной, что скрывали те двое. Хотелось убедиться, что все не так плохо, как я себе придумал. Пришел туда один и стал копать, но тела больше не было. Я засыпал пустую могилу и стал выбираться из леса, когда меня остановили двое. Голосом, не терпящим отказа, один из них сказал, что меня ждут в приюте. Я сказал, что мне там нечего делать, но, когда в моё горло уперся клинок, аргументов больше не нашлось. Один из этих головорезов сел в мой фургон, другой ехал на коне рядом. Мы добрались до приюта, когда стало темнеть. Омерзительная дрожь пробежала по моему телу, когда мы заехали за высокие стены ограды и увидели этот особняк, наполненный сумеречными тенями и недобрыми предзнаменованиями. У входа нас ждал мужчина…

- Господин Конти.

- Да. Он попросил этих двоих остаться у входа, за что обещал удвоить обещанную сумму. Те, конечно, согласились, хоть некий трепет перед грядущим я увидел и в их маргинальных лицах.

- Почему вы не пытались бежать?

- Я не воин, чтобы драться с теми двумя. Их тела были сплошь покрыты шрамами от сражений. Я же из оружия держал только…

- Лопату, - закончил я за старика, который уже явно стал говорить медленнее.

- Ключ, да. Меня отвели в подвал. Сказали, рисовать знак и призывать, а когда я попросил указать мне на размер могилы, сказали, что весь пол – могила. Эта откровенность означала лишь то, что меня не планируют отпускать. И те двое нужны не для охраны…

- Как вы? – спросил я старика, когда тот закрыл лицо руками.

- Душно. Мысли путаются. Можно мне… можно…

- Хотите, я открою окно?

- Да, окно. Именно окно…

Когда я вернулся, старик сидел, чуть скатившись в кресле, опустив голову на грудь. Растрепанная борода расположилась на его груди гротескным фартуком. Свеча на столе же почти догорела и маленький огонёк тихо плясал в своём восковом ложе в ожидании своего конца.

- Можем продолжать?

Старик хмыкнул, попытался поднять голову. Со второго раза у него получилось. Он поднял глаза в потолок и стал говорить так, глядя в деревянную твердь.

- Прежде чем я приступил к наложению знака, спустилась и женщина. Когда я спросил о причине смерти того или тех, судя по размеру могилы, кто покоился в подвале, мне сказали, чтобы я наложил тот же знак, что и в лесу. Я сказал, что он может не сработать дважды и лучше бы мне знать наверняка, но меня не удостоили ответом. Тогда я… я… начертил знак и стал копать. Копать пришлось долго. И хоть я очертил знаком большую область, мне указали совершенно конкретное место, где нужно было капать. Когда я закончил, от земли освободились три тела. Одно из них я узнал – это была та самая Зайка. И были ещё двое: мальчишка, который умер раньше всех, судя по следам разложения. Он был крупным при жизни, а в посмертии его и вовсе раздуло; неподалеку от этих двоих был ещё один мальчик, худой настолько, что я бы решил, что он умер от голода. Он сохранился лучше полного мальчишки, но хуже Зайки. Я выбрался из могилы и обратился к этим двоим…

- Чете Конти.

- Я сказал им, что знак может не выдержать воскрешения всех троих разом и стоит призывать по очереди. Мои слова встретили молчанием, только мужчина нетерпеливо пару раз постучал пальцами по эфесу шпаги, что висела у него на поясе. Тогда я вонзил лопату в отведенное в знаке место и могилу стала заполнять чёрная вода. Тела стали извиваться, как марионетки, чьи верёвки запутались, а невидимый кукловод судорожно пытался их распутать. Когда уровень поднялся до края могилы все трое встали, не раскрывая глаз, и повернулись в сторону мужчины и женщины. Я попросил назвать мне имена тех двоих, что были мне не знакомы.

- Мишка и Кузнечик, - сказал я, заметив некоторое замешательство в глазах старика.

- Мишка и Кузнечик… да… Когда я назвал их имена: «Мишка, Зайка и Кузнечик..», - все трое открыли глаза. Пару мгновений, он прожигали взглядом тех двоих, что владели приютом, но потом обернулись друг на друга и завизжали, как визжат только дети, которыми они недавно были. Они схватились за ручки и завели хоровод по чёрной иномирной глади. И точно доказывая свои имена, Зайка прыгала выше всех, Мишка даже не пытался подпрыгивать, а просто поднимал выше ноги, отчего его отёкший полный живот дрябло подрагивал, а из-за страшной худобы у Кузнечика каждый раз перед прыжком как-что чудно выворачивались коленки.

Старик перевёл дыхание. Его грудь поднималась всё чаще, пальцы начинали чуть дрожать, голова чуть подёргивалась, но голос его становился всё тише, а речь все менее чёткой.

- Тогда те двое вновь стали спрашивать о пропавших. Видимо, дети как-то помогли совершить побег остальным, но сами стали последними жертвами этих душегубов. Мужчина стал выкрикивать ругательства, но дети только смеялись и водили хоровод. Женщина пыталась утихомирить супруга, но тот сделал один неосторожный шаг и стёр сапогом линию знака. Детишки тут же замерли, отпустили руки и обернулись на тех двоих. Мужчина замолк. Женщина же наоборот закричала так, что на этот шум тут же откликнулись те двое у входа, что должны были завершить мой жизненный путь. Я слышал их бег над головой, а какое-то мгновение спустя стук ботинок перекрыл истошный крик мужчины, который не успел выхватить шпагу. Трое детишек выпрыгнули за пределы, заполненный чёрной водой, могилы. Зайка прыгнула мужчине на голову, Мишка обхватил его за ноги, а Кузнечик прыгнул в него точно настоящее насекомое и ударом головы в грудь сшиб его с ног. Тут же Мишка потащил мужчину за ноги в тёмную пучину, которая только для мертвого была тверда, а для живого была суть самое топкое болото, откуда назад пути не было. И только нога мужчины погрузилась в черноту, как чёрная гладь забурлила. Мёртвая вода вскипела от его прикосновения. Поверхность её вздыбилась, как я решил сначала, пузырями. Но то были не пузыри, а головы. Черепа. Детские черепа. Там в глубине, до которой я не добрался, лежали и другие дети. Они пробудились от гнева на своего убийцу. В мужчину вцепились сотни маленьких костлявых рук. Они царапали и рвали ещё живую и дышащую плоть. А те трое, что были призваны мной, стали водить вокруг этого ужаса хоровод, радостно складывая из происходящего стихи:

Мишка, Зайка и Кузнечик

От волков спасли овечек!

Чтобы сгинул черный зверь

Мы покрепче ставим дверь!

Ну а если, тьмой укрытый,

Спрячется он за корытом,

Мы найдём и вспорем брюхо,

Лишим зрения и слуха,

Не увидит он ни зги,

Губы прочь, долой мозги,

Срежем мясо, пустим кровь,

Кость сломаем вновь и вновь.

Хруст и слёзы, плач и стоны

Ярче короля короны.

Зверь попался, зверь хрипит –

Земля яростью кипит!

Старый Вунд замолчал. Он стал дышать ещё чаще, казалось, его внутренности дрожали в унисон с какой-то таинственной вибрацией, что ощущал только он, будучи погружён в тёмные дела прошлого.

- Что потом, что с госпожой Конти?

- Пока убивали мужчину, в подвал вбежали двое душегубов, но им хватило одного только мига, чтобы избрать бегство единственным выходом для себя. Женщина же стояла в ступоре, глядя, как тело супруга растаскивают на лохмотья скелеты убитых ими детей. Она не шелохнулась, пока он кричал, но как только с его лица, а точнее уже черепа слетел последний вздох, она будто опомнилась. Бросилась к нему. Но она также нарушила целостность знака. И в этот момент троица прыгнула из могилы уже за ней. Ей тащили мимо меня. Она цеплялась за землю, зарывала пальцы, молила меня о помощи. Я колебался. Но как только её нога коснулась черной воды, не осталось никакой другой помощи, кроме той, что я сделал.

- Что?

Вунд не хотел отвечать даже под дурманом порошка, который теперь кружил ему голову, он каким-то образом сохранил власть над той долей разума, что сейчас раскрывалась передо мной.

- Что ты сделал, Вунд? Как ты помог?

- Я ударил её лопатой. Раскроил голову. Чтобы она умерла быстро. Не мучилась, как мужчина. А как только её тело обмякло, троица утащила его на середину и вновь я услышал тот стих:

Мишка, Зайка и Кузнечик

От волков спасли овечек!

Чтобы сгинул черный зверь

Мы покрепче ставим дверь!

Ну а если, тьмой укрытый,

Спрячется он за корытом…

- Что было дальше?

- Ритуал был испорчен. Вернуть оживших обратно в мир, откуда их вырвали, я больше не мог. Пришлось… Я выбежал из подвала и нашел масляную лампу у самого входа. Разбил её и покинул дом.

- Так огонь может помочь от взбунтовавшихся покойников?

- Огонь очищает, - сказал старик и в глазах его отразился последняя искра догоревшей свечи. – Но вы и сами всё это видели, так?

- Почти, - сказал я. – А что случилось потом. Почему вы перестали заниматься танатолексией?

- Из-за этого моего поступка - жеста милосердия, как мне тогда казалось. Как только лезвия ключа коснулась чужая живая кровь, она перестала служить мне. Она тут же похолодела в моих руках, как только я прикончил ту женщину.

- Обычно она горячая?

- Настолько, что с непривычки можно и обжечься. Но это только для того, чья кровь попала на лопату, ведь она служит только одному человеку. Именно тому, чья кровь обагрила лезвие.

- Достаточно, - сказал я.

Старик последним усилием воли повернул голову в мою сторону. Через затуманенный взор проступала искра непонимания.

- Встань, - сказал я ему.

Непонимание сменилось откровенным удивлением и страхом. Старик против своей воли поднялся с кресла. Поднялся, точно марионетка, наконец замеченная мастером.

- Веди меня к фургону, - отдал я приказ.

Старик, пошатываясь, покинул комнату и двинулся через большой зал. В темноте он натыкался на стулья и углы столов, точно и впрямь был куклой в чьих-то неумелых руках.

- Жди у крыльца, - сказал я, а сам поднялся на второй этаж. Подошел к единственной приоткрытой двери, из-за которой лился теплый свет свечи. Супруга моя сидела в кресле. Голова её тихо покачивалась вверх вниз, на коленях лежала книга. Из угла комнаты, из-за комода, показались два сияющих глаза.

- Готово, папа?

- Готово, - сказал я.

- Мама, мама! Просыпайся! Всё готово!

Супруга открыла глаза, поправила выбившийся локон и посмотрела на меня.

- Пора идти, - сказал я ей.

Она разместила ляссе между страницами и убрала книгу.

Мгновение спустя мы спустились вниз и вышли на крыльцо, где нас смиренно ждал старик. Точнее смиренно было лишь его тело. В глазах же незримыми спиралями закручивались страх и ужас, и воронки этой не было конца.

Сын взял меня за руку и сжал так, что я услышал, как хрустнули его беленькие кожаные перчатки. Это не волнение, а предвкушение и азарт. Наконец он присоединится к тому миру, что едва не был потерян для него, наконец он ощутит, какого это выпить чью-то жизнь до конца. Пусть это и жизнь старика, но так даже лучше. Это потребует от него меньше сил. Иссушить ребёнка он пока не готов, пусть его первой трапезой станет этот старик. Вот что тогда было у меня в голове.

- Веди, - сказал я старику, чьё послушное тело тогда откликалось не хуже дрессированного пса.

Мы подошли к фургону. Конь старика настороженно фыркнул, но приметив хозяина, вновь отвернулся и продолжил смотреть куда-то вдаль.

- Прежде чем ты достанешь инструмент, я хочу объясниться перед тобой. Это нужно для чистоты ритуала. Я тебя не обманул, меня действительно зовут Скальд. Скальд Конти. Сын Александера и Амалии Конти, убитых тобой в ту злосчастную ночь. Слухи, о том, что у них не было детей, служили единственной цели – защитить меня, даже после их смерти. Обманул я тебя лишь в том, что я был там в ту ночь. Родители заблаговременно выслали меня к тётушке, но чувство близкой беды заставило меня сбежать от благодетельной родственницы и вернуться домой. Уже издали я заметил пламя, пляшущее во многих окнах и грызущее стены родного дома. Я вбежал в дом и стал метаться по комнатам, точно сам был частицей пламени, что гуляло кругом. Поняв, что доступ в подвал мне не доступен, я бросился к той комнате, где родители держали мою первую жертву для ритуала иссушения.

Я ласково посмотрел на супругу. Глаза старика раскрылись, он на миг посмотрел на мою возлюбленную, а потом вернулся взором ко мне.

- Я спас её, при этом покалечив руки. Но это ничтожная цена за то, что я в ней обрёл. Из молчаливой безликой жертвы, она стала светочем нашего общества. Талант, что должен был погаснуть ради моего посвящения, воссиял на славу нашего дела.

Я не обернулся на супругу после этих слов, но знаю, что она тогда улыбалась, опустив глаза в землю. А в карих глаза её сияло пламя благодарности.

- Она-то и поведала мне о случившемся. О твоём ремесле, о гибели родителей и о той песне. Твой ритуал стал для них последним таинством, теперь тебе пора познакомиться с моим ритуалом. Лопата, - сказал я, кивнув в сторону фургона. - Доставай её.

Во взгляде старика показался протест, даже брови несколько надвинулись на глаза, но тело уже развернулось к фургону, а затем скрылось внутри. Пока Вунд неуклюже разыскивал инструмент, гремя своей утварью, я посмотрел на супругу. Конечно, она привыкла к виду ритуала, но то, что я хотел в него добавить ей не понравилось. Были ссоры, но решение, принятое двадцать один год назад, я менять не собирался.

Когда старик показался с лопатой, я сказал ему, чтобы тот вернулся внутрь.

- Ритуал проведём там, - сказал я старику, а затем добавил супруге, - не хочу, чтобы ты видела конец. Но будь рядом. Ты будешь нужна сыну.

Не могу описать здесь все подробности ритуала, скажи лишь только, что сын, что до того тренировался на животных, справился на отлично. Никакого страха, никакого волнения, только азарт, так хорошо мне знакомый. Старик лежал на полу, лицом вниз и тихо постанывал, ощущая, как его покидают остатки жизненных сил. Я же держал в руках лопату. Из-за ожогов я не сразу понял, что она горячая, однако, чем дольше я касался инструмента, тем явственнее становилось ощущение тепла. Но оно не жгло, это было даже приятно. Будто мама взяла мои руки в свои и согревала холодной зимой, как было однажды по пути домой от тётушки. Поглощённый этим чувством, я не заметил, как сын уже подвёл ритуал к концу, тело старка дрожало в предсмертной муке, точно он пытался освободиться от невидимых уз. Тут я занёс лопату над головой, но потолок оказался совсем низким. Пришлось ударить лопатой, точно пикой. Череп звонко хрустнул. Кровь старика брызнула на сапоги сына, и я ощутил, как приятное тепло покидает инструмент, что в последний миг вновь стал верен хозяину. Сын держался пока не увидел мать. Он тут же бросился в её объятия и заплакал.

На следующее утро я пришёл на запустелую рыночную площадь, где бродили лишь несколько беспризорников. Остальные, похоже, отчаялись дождаться старика и уже играли где-то среди покосившихся хижин и полных зловония задних дворов.

- Вы тоже пришли на представление? – спросил меня один из беспризорников.

- Нет, - сказал я, - я пришёл, чтобы вас огорчить. Старик умер прошлой ночью. Больше представлений не будет.

Один из беспризорников сказал, что он так и думал.

- Но я знаю, где можно увидеть представление лучше этого. Но это далеко. Вам понадобиться несколько дней, чтобы дойти.

Дети уныло поплелись прочь.

- Я как раз еду туда в своей карете. Могу вас подвести.

- Правда? В карете?! А можно сесть на крыше?! – загалдели они.

Я добродушно кивнул им и поманил рукой. И вот мы шли к карете, что стояла на глухих и неприметных задворках одного старого дома, сокрытого костлявыми деревьями давно облетевшего сада, как дети вдруг запели:

Мишка, Зайка и Кузнечик

От волков спасли овечек!

Чтобы сгинул черный зверь

Мы покрепче ставим дверь!

Ну а если, тьмой укрытый,

Спрячется он за корытом,

Мы найдем и плюнем в ухо -

Так прогоним злого духа!

- Я знаю похожий стих, - сказал я им, открывая дверь кареты, - но заканчивается он иначе. Готовы услышать?