Мишлоах Манот

МИШЛОАХ МАНОТ

Фрагмент романа "Земля Обетованная"

Давид склонился, чтобы поцеловать её руку, как целовал всегда в самом начале их встреч. Но Филис удержала его:

– Хаг Пурим самеах! Сегодня главный праздник моих подданных-иври, не правда ли, мой дорогой Давид?

– Это правда, главный праздник, Ваше Императорское Величество, – со смущением ответил он. – С тех самых пор, как аморийцы… римляне, запретили нам праздновать наш самый главный праздник Песах, Исход из Египта.

– Вы за своё? Снова будете размахивать передо мною воображаемым посохом? В надежде, что он превратится в змею? – она улыбнулась лукавой и печальной улыбкой строгого, но доброго наставника, которому приходится в сотый раз объяснять непутёвому ученику очевидные вещи.

Как забыть, слушая её, что этой девушке всего семнадцать лет, а он в три раза старше? Они дружны четыре года, но Давиду кажется – всегда. Хотя… какая может быть дружба между августой и подданным? Даже не гражданином! Между фараоном и ивримом? Если он воображает посох, то она – их дружбу.

– Вы сами понимаете, Давид, насколько изменился мир со времён Моисея. Египет – сердце и душа нашей империи. Разве можем мы позволить праздновать исход из той страны, которая даёт нам связь с богами и основу нашему могуществу? С этими ужасными десятью казнями? Со всеми чудесами Моисея, что в наши дни могли бы выглядеть как вызов всемогуществу Птаха-Творца и его посланцев-аватаров? С бунтом против фараона, вашего законного бога и господина? Исключено!

– Но Аменмес, моя госпожа, не был законным фараоном. Он был узурпатором, и он погиб вместе со всем своим войском в водах Красного моря, пытаясь догнать и вернуть наш народ!

– И потому в вашей Торе он не назван по имени? Фараон. Фараон!

– Да! Он узурпатор, а не фараон. И царь Салатис там не назван, хотя праотец Авраам…

– Потому что Салатис пришелец, гиксос?

– Да! Да! И Эхнатон не назван, госпожа. И сам Рамсес Великий, который сделал нас рабами и заставил строить свою новую столицу Пер-Рамсес. Мы не записываем в наши священные книги имена тех, кого хотим вычеркнуть из памяти. Как и вы! Мы едины с римлянами в этом, госпожа!

– А почему вы не вернулись, когда законным фараоном стала Таусерт? Она любила ваш народ, она защищала вас перед своим отцом (Мернептахом. – авт.), когда он хвастался, что не оставит семени Израиля на свете. А вы ей изменили! Прикрылись именем ложного бога, которого нашли среди руин Ахетатона, а потом, в пику нетеру, нашим истинным богам, превратили в своего единственного Господа. Вы изменили своему фараону, дочери Ра, в тот самый миг, когда ахейцы осаждали Илион, дикие «народы моря» готовились напасть на Египет, а подлый сириец Ирсу повсюду сеял тьму и хаос! Сатра Меренмут (Таусерт. – авт.) нуждалась в иври. Она могла бы стать второй Хатшепсут! Но вы оставили своего фараона в беде.

Она говорит не о древней женщине-фараоне, внезапно понял Давид. Она говорит… о себе?

– Господь сказал: не возвращайтесь вновь в Египет…

– Господь сказал! С чьих слов сказал? Кто слышал? А если я сошлюсь на Птаха, это будет убедительно для вас? Вы же серьёзный человек, Давид бар Янкель бен Циони. Я вам скажу, как это было на самом деле: ваши предки воспользовались бедами Египта, чтобы сбежать из-под власти фараонов. Законных или незаконных, им было всё равно. Вот почему в книгах Моисея нет их имён. Моисей мечтал убить Египет в сердцах иври. Сорок лет водил вас по пустыне, чтобы вы забыли ту страну, которая четыре сотни лет давала иври хлеб и воду.

– И угнетала, как своих рабов!

Филис бросила ему гневный взгляд. Он испугался, тут же пожалел о своей несдержанности. Она поздравила его с Пуримом, а он в ответ стал ей дерзить и спорить с нею. Опять и снова! Почему никак не может удержаться? Глупо надеяться, что она, с её-то неукротимым характером, всегда будет спускать ему его дерзость. Нужно попросить прощения, сказать, что вырвалось…

Давид, опустив глаза, молчал.

– Теперь это неважно, – сказала она. – История сделала свой полный круг. Я ваш законный фараон. Экзарх в Палестине и этнарх в Иудее правят вашим народом от имени августы римлян. Где бы вы ни были, вы вновь под властью нашего престола, под сенью истинных богов. Вам не уйти!

Что она задумала? Какие планы у неё на иври? Как это узнать? И как предотвратить? Давиду стало страшно. Он ничего хорошего не ждал. Он произнёс:

– Мы и не рвёмся. Мы вросли в империю, верны вам…

– Должно быть, Моисей говорил это Рамсесу, пока они были детьми и вместе росли во дворце Сети. А потом услышал «голоса», сошёлся с презренным Осарсифом, проникся эхнатоновой ересью и изменил, подбил народ на бунт. Если мы позволим вам праздновать Песах, вами снова овладеют пагубные мысли об исходе. И вы измените Фортунатам точно так же, как три тысячи лет назад изменили Рамессидам!

Она перевела дух, сменила гнев на милость:

– Но не грустите, мой Давид! Взамен мы позволяем вам Пурим как праздник избавления от той действительной опасности, которая вам угрожала в стране персов. Персы наши общие враги. Я призвала вас в этот день, чтобы вручить подарок. Как это у вас говорят? Мишлоах манот!

Давид смотрел на неё с огромным удивлением, почти не веря своим ушам. Хотя в её огромных, глубоких глазах, ярко-оранжевых, резвились озорные саламандры, он понимал: она не шутит, нет. Он знает, когда она шутит. Не теперь. Она действительно позвала его в Пурим, чтобы вручить какой-то свой подарок. Вернее, то, что она сама считает подарком.

– Мишлоах манот, моя госпожа, это, по нашему обычаю, посылания яств, которые ивримы дарят друг другу…

– Так вы мне тонко намекаете, что я не имею чести принадлежать к вашему древнему и мудрому народу, а значит, не вправе вкушать вместе с вами уши Амана, – улыбнулась девушка в пурпурной тоге. – Я и не надеялась! Но я могу вам дать бумагу, что для любого из ивримов будет слаще самых сладких яств! Таков мой вам подарок на Пурим, Давид бар Янкель бен Циони.

С этими словами она показала ему гербовый лист, сложенный в трубочку, скреплённый императорской печатью с римским орлом, восседающим на земном шаре.

– Кея (ǫέα, земная богиня, фараон и императрица в одном лице. – авт.) может всё, – продолжала Филис, – но по традиции и по закону, которым уже сотни лет, правят за меня другие. Сенаторы, князья, иереи… У меня нет власти принимать решения от собственного имени. Вы это знаете, мой добрый друг. Но кое-что я всё-таки могу! Раз в месяц имперское правительство присылает в Палатиум список людей, кому необходимо даровать гражданство Рима. Мне надлежит лишь ставить подпись и печать. Но внизу всегда остаётся свободное место, и на это место я могу вписать ещё одну фамилию. Я вписала вашу, Давид бар Янкель бен Циони. Я дарую вам гражданство Рима! Отныне вы полноправный квирит, вас никто не посмеет обидеть!

Давид, как стоял перед нею, застыл, подобно тому соляному столбу из древней книги Бытия. Лишь потрясённо переводил взгляд со свитка в руках Филис на её лицо – и обратно. Лицо молодой августы светилось, она искренне наслаждалась впечатлением, что производил её нечаянный подарок.

О, да, она была права! Найдётся ли во всей её могущественной, раскинувшейся на три материка империи подарок слаще этого? Для ивримов, всегда униженных, отвергнутых и презираемых, чужих в этой земле, и вроде не рабов, но и не граждан Рима, стать полноправным квиритом – высший предел мечтаний! И практически недостижимый. Гражданство Рима даровалось считанным счастливцам из его народа, а в последний раз это было так давно-давно, что даже он, писатель, путешественник, историк-архивист не из последних, ничего подобного не помнил и не ведал. Беднейший из плебеев, нищий птох со столичных окраин, но всё-таки квирит с имперским паспортом, по статусу был выше, несоизмеримо выше него, знаменитого иврима, чьи книги издавались многотысячными тиражами и чьё имя знает вся империя, вся Ойкумена. Гражданство Рима – пропуск в иной мир. Став гражданином Рима, он перестанет жить среди изгоев и вольётся в ряды тех, кто правит целым миром.

Он был уже готов заплакать от радости, но вместо радости его пронзила внезапная мысль, и он весь отдался ей. Уста Давида прошептали:

– Я не могу принять подарок… мишлоах манот от Вашего Величества. Он чересчур велик для одного меня… и слишком мал для моего народа. Но я могу молить вас о другом подарке! Не для себя – для всех ивримов!

С этими словами он вдруг рухнул на колени перед молодой августой римлян и воскликнул:

– Сегодня Пурим, это правда, моя госпожа! Хаг Пурим самеах, госпожа! Я, тот, кому вы оказываете высшую честь, называя своим другом, стою перед вами на коленях, как сама Эсфирь стояла на коленях перед царём царей Артаксерксом, та, которую он называл своей супругой. И как она его молила защитить своих соплеменников-ивримов, так и я молю царицу всех царей о том же! Защитите моих соплеменников! Не одного меня, но всех, кому сегодня грозят происки нового Амана! Плебейский трибун Андрон Псарик намерен извести нас, выгнать из столицы вон, а кто решится на сопротивление, тех уничтожить под любым предлогом! Об этом знают все и говорят открыто! Так защитите нас, спасите нас, и для меня от вас не будет лучшего подарка!

Он задохнулся в своих пламенных надеждах и… умолк. Молчала и августа. Он мог ожидать от неё потока возражений, слов обиды, возмущения, упрёков… Нет. Она была слишком умна для этого, умна не по годам для лишних и ненужных слов. Она смотрела на Давида, но в её огромных и сияющих глазах он более не видел празднично танцующих саламандр. Теперь в этих глазах была печаль.

Он только открыл рот в надежде, что она позволит ему убедить себя. Он видел, она сама бы этого хотела! Она уважает и ценит ивримов, как никто из её предшественников и предшественниц на Хрустальном троне! Но молодая августа лишь коснулась пальцами его губ, давая знак: молчи, молчи!

– В вас так некстати проснулся писатель-фантазёр, мой друг, – сказала Филис. – Да, вы можете вообразить себя Эсфирью, меня – Артаксерксом, а трибуна плебеев – Аманом. Но мы от этого не станем ими. Я не могу быть героиней ваших грёз. Я не могу спасти всех-всех, кто родился ивримом. Довольствуйтесь же тем, что из всех-всех, из миллионов иври, я выбрала именно вас. Но я… не буду против, если ваши соплеменники попробуют спасти себя сами! Разве не это разрешил им в своё время Артаксеркс?..

Она улыбнулась и оставила его. А гербовый лист с дарованием Давиду бен Циони полноправного гражданства Рима, свёрнутый в трубочку, остался лежать рядом с ним на полу. Это же только копия, вдруг понял Давид. Он поднял бумагу, развернул и тихо охнул. Его имени там не было. Другие имена, неизвестные Давиду, были, а его имени не было. Да, было немного пустого места для нового имени – но никакого имени, вписанного от руки, здесь не было.

Давид беззвучно застонал. Она провела его, даже не пытаясь провести! Да, слишком умная для своих семнадцати лет. Выросшая в этом императорском террариуме, среди бесконечных дворцовых интриг, слишком хорошо научилась понимать людей и предвидеть их поступки. Только потому и выжила, только потому теперь августа. Слишком политик, несмотря на все добрые чувства к нему, сочинителю, – а может, именно поэтому. Она его проверяла. Если бы он согласился, если бы принял её дар, она бы его имя в этот лист вписала. Или вручила бы другой, где его имя уже вписано. Он стал бы гражданином Рима, полноправным квиритом, и его никто больше не смел бы тронуть. Но он не принял её дар, он попросил о большем, об ином…

Давид бар Янкель поднялся с колен и подумал: а всё же правильно и справедливо, что подарки мишлоах манот могут дарить друг другу лишь ивримы. Меж собою равные, из одного народа, не цари царей. И то правда, что императорские дары бывают слаще самых сладких яств Пурима. Но всегда приправлены политикой и отравлены горечью тяжкого выбора. Не радость праздника приносят, а смущение, смятение и страх.

Как-нибудь в другой раз, думал Давид по пути к своему дому. Как-нибудь в другой раз, если будет на то воля Бога, я стану полноправным квиритом. А сегодня будем праздновать Пурим!