Мистер Джонни Рэм и его шомпол, которого не было

С мистером Джонни Рэмом приключилась неприятность: у него неожиданно не оказалось шомпола. Джонни (в дальнейшем мы будем называть его так, потому что все его так звали, хотя ему очень понравилось бы, если б кто-нибудь назвал его «мистер Джонни Рэм») внимательно осмотрел канал под стволом своего ружья, в котором этому самому шомполу полагалось находиться. Там его не было. «Странно», – подумал Джонни, – «Разве я не убрал его туда? Я всегда убираю…» Но пустой канал яснее ясного говорил о том, что на сей раз что-то пошло, не как всегда. «Может быть, в этот раз я действительно не убрал его, а просто воткнул в землю?» Осмотр пространства вокруг себя тоже не дал никаких результатов. «Очень странно», – у Джонни закончились варианты, куда мог задеваться шомпол, – «Ну не за пояс же я его заткнул? Не в траву же положил?..» И тут его осенило: а что если он воткнул шомпол в землю, но тот воткнулся плохо и поэтому упал, лежит сейчас где-нибудь в траве? Джонни опустился на четвереньки и начал обшаривать землю вокруг, как вдруг над ухом у него раздался рёв:

– Джонни, аллигатором тебя по голове!!! Ты что там ползаешь??? А ну, вставай и стреляй!!!

Это ревел сержант. Дело было в том, что вокруг шёл бой, и сослуживцы Джонни, конфедераты, стоявшие справа и слева от него, вели ожесточённый огонь в сторону северян, которые опасно приблизились, и от которых можно было ожидать больших проблем.

– Сэр, да, сэр, как прикажете, сэр! – Джонни хорошо помнил с самого первого своего дня в армии Конфедерации, что с сержантом шутки плохи, что с ним нужно быть очень вежливым, и что в разговоре с ним лишний раз сказать слово «сэр» точно не повредит. Вскочив на ноги, он поставил ружьё прикладом на землю и… Пыж, обмятый вокруг пули, торчал из ствола, и нужен был шомпол, чтобы его дослать, а шомпола не было. Джонни, бросив по сторонам ещё пару взглядов в тщетной надежде отыскать свою пропажу, вдавил пыж вместе с пулей в ствол пальцем, поднял ружьё, взвёл курок и выпалил. В полудюжине шагов впереди качнулся кустик, в который попала его пуля, а сбоку – теперь над другим ухом – снова раздалось:

– Джонни, архиепископа Кентерберийского тебе в шляпу!!! Какого чёрта ты валяешь дурака???

– Сэр, видите ли, сэр, у меня куда-то задевался шомпол, сэр! – Джонни собирался продолжать объяснения, ведь с сержантом следовало разговаривать вежливо, но тот перебил его:

– Джонни, чтоб у тебя родилась дочь-красавица и вышла замуж за пьяного индейца!!! Куда-то??? Вон туда!!! – сержант ткнул пальцем в сторону противника, – Потому что ты, гремучку тебе в ботинок, не вынул его из ствола перед тем, как выстрелить!!!

Это известие поразило Джонни, словно громом. А ведь действительно, вполне возможно, что, зарядив ружьё в прошлый раз, он забыл шомпол в стволе, и при выстреле тот улетел куда-то вместе с пулей.

– Что же делать?.. – в растерянности пробормотал он, забыв даже о вежливости, но тут же спохватился, поскольку кулаки у сержанта были, как он помнил, крепкие: – Сэр!

Сержант дважды вдохнул и выдохнул, а потом сказал очень спокойно:

– Значит так, Джонни, восемнадцать пар кальсон твоей достопочтенной маменьке в кастрюлю… Либо ты стреляешь, и не себе под ноги, а вон туда, – сержант снова ткнул пальцем в сторону опасно приближавшихся юнионистов, – либо тебя повесят как дезертира. Ты понял?

– Сэр, нет, сэр, я не совсем понял, сэр – как кого, сэр?

Сержант, сорвавшись на фальцет, завизжал:

– Джонни, дикобраза тебе в задний карман, и чтоб тебе виски только в дырявую кружку наливали!!! Как нигера, как проклятого беглого нигера!!! – после этого, опустив голову и закрыв лицо ладонью, сержант отвернулся и пошёл вдоль строя. Джонни вежливо крикнул ему вслед:

– Сэр, да, сэр, я понял, сэр!

Сержант молча взялся за лицо другой рукой тоже и ускорил шаг. Слова «дезертир» Джонни не знал, к тому, что его могут повесить, относился, вообще говоря, философски – а что, ведь повесили же его брата за кражу овцы – но то, что его повесят именно, как негра, было для него неприемлемо. Поэтому он решил действовать – ведь надо же было как-то избежать такого наказания, столь позорного и унизительного для свободного белого человека!

Джонни жил на берегу Миссисипи и относился к тому слою общества, который так прекрасно описан Марком Твеном в «Приключениях Гекельберри Финна». Его далёкие предки, люди смелые, предприимчивые и трудолюбивые, приехали с Атлантического побережья, построили ферму у реки и стали обрабатывать землю, выращивая фасоль, кукурузу и тыквы. Но оказалось, что возделывать хлопок и сахарный тростник гораздо выгоднее, поэтому, когда один джентльмен, чья плантация, на которой растили эти культуры, находилась по соседству, из-за какой-то чудовищной ошибки принял их землю за свою, судья решил, что такой респектабельный господин ошибаться не может, и семейство Рэмов осталось без фермы. Плантатор, в собственность которого эта ферма перешла, оказался достойным человеком и не дал её вчерашним владельцам, как и другим бывшим фермерам, чьи участки ему достались подобным же образом, умереть с голоду. Он то нанимал их надсмотрщиками (правда, не всех сразу, а по очереди и ненадолго, потом увольнял), то угощал их за свой счёт (обычно отмечая победу на каких-нибудь местных выборах), то собирал из них вооружённый отряд, и тогда платил очень щедро (это случалось, когда нужно было научить вежливости кого-то, кто без должного почтения относился к его деловым предложениям), то совершал ещё какие-нибудь благодеяния. Одним словом, бедные люди, жившие в окрестностях его плантации, находились теперь под его покровительством, не беспокоились о будущем и могли себе позволить не работать. А точнее сказать, не могли себе позволить работать, ведь, во-первых, земли у них больше не было, во-вторых, в их труде никто не нуждался, по крайней мере из тех, кто мог бы за него заплатить[1], а в-третьих, потому что работа – это занятие, предназначенное для негров, и белый человек не должен им заниматься, поскольку его дело – это курить трубочку, ходить на выборы, посещать церковь, ловить негров, когда те убегают, и аболиционистов тоже, ну и иногда, может быть, воспользоваться теми благами, которые посылает Бог. По крайней мере, пастор – а он уважаемый человек, ведь его каждое воскресенье приглашает на обед тот самый джентльмен, владелец плантации – говорит, что в Святой Библии написано именно так. Иной раз, правда, бывает трудно разобраться и отличить посланные Богом блага от чужой овцы, но это уж дело случая, а случай – он такой, что можно случайно поскользнуться или споткнуться, особенно если крепко выпил, и упасть в реку либо головой о камень – и ничего тут не поделаешь: случай… Нужно только отметить, что превращение трудолюбивых земледельцев в людей с обеспеченным будущим и с философским складом ума заняло не одно поколение, но успешно завершилось ещё до рождения Джонни.

Прежде всего Джонни, конечно, вознамерился вернуть себе свою собственность, улетевшую при выстреле в сторону северян, и даже сделал пару шагов в этом направлении. Но тут ему пришла в голову мысль, что шомпол мог улететь очень далеко, и что он, пожалуй, не стоит таких денег, чтобы ради него обшаривать всё пространство, лежавшее перед строем конфедератов, да ещё когда вокруг летают пули, особенно, если есть возможность обойтись без этого. Так что Джонни сразу же сделал два шага обратно и, вернувшись таким образом в строй, обратился к солдату, стоявшему слева от него:

– Эй, Чарли, дай-ка мне твой шомпол!

Чарли, только что зарядивший ружьё и убравший шомпол под ствол, но не успевший ещё выстрелить, повернул голову к Джонни и ошарашенно переспросил:

– Чего???

– Одолжи мне шомпол, Чарли, как это принято между добрыми соседями!

– Это ещё зачем??? – голова Чарли была занята мыслительным процессом, обслуживающим последовательность действий «зарядить – прицелиться – выстрелить, зарядить – прицелиться – выстрелить», и переключение на какие-либо прочие мысли, в этот процесс не входившие, требовало времени. Но привычки переключаться на новый ход мыслей, не задавая при этом вопросов, у него не было.

– Видишь ли, мой куда-то делся, а мне ведь тоже надо стрелять… Дай мне свой, я заряжу ружьё и верну!

Чарли наконец отвлёкся от мыслей про «зарядить – прицелиться – выстрелить», осознал, о чём идёт речь, и ехидно спросил:

– Куда-то, Джонни? Может быть, ты забыл его вынуть из ствола и выстрелил им?

– Наверное, ты прав, Чарли, возможно, так и случилось, как ты говоришь, – признался Джонни.

– Возможно??? – вскрикнул Чарли, сменив язвительный тон на раздраженный, – Да так оно и было! И теперь ты просишь шомпол у меня? Тупой неудачник, иди к чёрту! – и Чарли, отвернувшись от Джонни, точнее, повернувшись к нему боком, выстрелил и снова принялся заряжать ружьё. Джонни, подождав ещё пару секунд, не передумает ли он, пробормотал: «Экий грубиян… Разве так поступать принято между добрыми соседями?» и повернулся к человеку, который стоял справа:

– Мистер Томпсон! – этот солдат был на пару десятков лет старше Джонни, и к тому же у него имелся собственный негр, правда, старый и хромой. Так что его возраст и общественное положение были таковы, что в вежливом обращении к нему не было ничего зазорного, хотя, конечно, он и не заслуживал такой вежливости, какую благоразумие требовало употреблять в отношении сержанта, – Мистер Томпсон, не могли бы вы мне помочь? Я остался без шомпола, одолжите мне ваш, я заряжу ружьё и верну его!

– Стрельнул шомполом в янки? – уточнил мистер Томпсон, взглянув на Джонни.

– Да, похоже, что так!

– Сынок, я бы одолжил тебе шомпол, но от этого тебе будет мало толку, – усмехнулся мистер Томпсон, – Взгляни сам, у тебя старое ружьё, оно в полтора раза длиннее моего, так что мой шомпол будет тебе короток!

Джонни растерянно посмотрел на своё действительно очень старое и длинное ружьё с кремневым замком, перевёл взгляд на капсюльную винтовку мистера Томпсона, более современную и имевшую ствол умеренной длины, и снова взглянул на своё оружие. Мистер Томпсон был совершенно прав.

Первым обладателем – точнее сказать, первым известным обладателем – ружья, принадлежавшего Джонни, был его дед. Как-то раз – к этому времени его семья уже давно утратила свою ферму и жила, как было рассказано, случайными доходами, в которых не последнюю роль играли благодеяния владельцев соседней плантации – ему посчастливилось поймать плот, который течение несло вниз по Миссисипи. Он разложил на этом плоту костерок, закурил трубку, закинул удочку и отправился в Новый Орлеан, намереваясь продать там плот на дрова или, может быть, если повезёт, на дерево для строительства. Вернулся он через несколько недель, как и был прежде, без денег, но зато навеселе и с ружьём, покрытым слоем ржавчины. Соседи, увидев его с этим новым приобретением, подумали сперва, что оно у кого-то украдено, и посоветовавшись втихомолку между собой, решили было, что деда Джонни стоит вздёрнуть за кражу. Загвоздка состояла лишь в том, что надо было найти законного владельца ружья, но, конечно, вовсе не для того, чтобы вернуть ему похищенную собственность, а потому, что при таком преступлении, как кража, всегда должен быть какой-то потерпевший, и, что ни говори, повешение без потерпевшего с юридической точки зрения выглядит не вполне обоснованным, а с обычной человеческой – не вполне понятным, если, конечно, повешенный – не негр (речь, понятно, идёт о свободном негре, а не о таком, за необоснованное повешение которого придётся платить), не индеец и не аболиционист. А деда Джонни, надо сказать, скорее можно было бы принять за негра или индейца, чем за аболициониста, особенно, когда он был выпивши: в эти моменты или, точнее сказать, в эти периоды идеи превосходства белой расы и справедливости рабовладения истекали из его уст чрезвычайно полноводным и бурным потоком, уступающим в этом плане разве что потоку, исходившему из уст пастора во время еженедельных проповедей, но всё же удерживавшим первенство по частоте истекания. Итак, соседи деда Джонни задумались о том, у кого он мог украсть ружьё, и пришли к справедливому выводу, что потерпевший вряд ли найдётся, поскольку ни один человек, являющийся законным собственником ружья, пожалуй, не мог бы довести его до столь заржавленного состояния. Тогда они решили спросить у него самого, откуда у него взялось ружьё, а для того, чтобы втянуть его в разговор, его, ясное дело, пришлось угостить, и вот тут-то он рассказал всем, как доблестно он сражался в Новом Орлеане против англичан, пытавшихся захватить город, и даже отобрал ружьё у одного из них, причём сделал это в честном бою. Ему, конечно, не поверили, тогда он вскочил со стула, сорвал с головы шляпу, скомкал её и бросил об пол, а затем сказал, что сейчас все убедятся в его правоте. С этими словами он выбежал из салуна и кинулся домой, а через некоторое время вернулся с ружьём в руках и, едва отдышавшись, потребовал угощения, добавив, что иначе не произнесёт ни слова. Заинтригованные соседи немедленно выполнили его требование, и тогда дед Джонни, немного поскоблив замочную доску ногтем, продемонстрировал всем изображённую на ней английскую королевскую корону и какие-то буквы. Доказательство было сочтено убедительным, в честь деда Джонни трижды прокричали «Ура!» и поднесли ему новое угощение. Нашёлся, правда, один человек, который задумчивым голосом сказал:

– Погоди-ка, да ведь англичане напали на Новый Орлеан зимой, и тогда же улепетнули оттуда, а ты отправился туда только весной! Как же ты мог драться с ними, если их там уже не было?

Дед Джонни помрачнел и ответил невеже, что застрелит его, если тот ещё раз посмеет усомниться в его словах. Все умолкли, ожидая, что будет, и в этой тишине человек, задавший такой неудобный вопрос, сказал, что он не имел в виду ничего плохого, заказал деду Джонни выпить и признал себя неправым (у него не было ружья). После этого окружающие нашли, что ответ деда Джонни был великолепен. Кто-то спросил, не следует ли линчевать его обидчика за оскорбление, нанесённое такому славному герою, но все решили, что, поскольку тот вовремя принёс извинения, на сей раз можно проявить снисходительность.

На самом деле дед Джонни, прибыв в Новый Орлеан и продав плот, выпил и после этого забрёл в какие-то заросли, где и нашёл ружье, действительно принадлежавшее раньше английскому солдату, и ржавевшее там в течение нескольких месяцев. Эта находка принесла ему не только некоторое увеличение благосостояния, но и, как мы видели, сделала его уважаемым человеком в обществе, причём это особое уважение к нему продержалось больше двух лет. Выражалось оно, например, в том, что, когда дед Джонни пытался пропить ружьё, хозяин салуна никогда не забирал его, а всякий раз наполнял стакан со словами «Ты же джентльмен, я верю тебе на слово, отдашь, когда сможешь». Правда, после этого, стоило деду Джонни разжиться хоть какими-нибудь деньгами, он тут же получал с него долг, говоря при этом: «Ты извини, что я напоминаю об этой ерунде, да ведь это такая мелочь, которая запросто может вылететь из головы, если запамятовать сказать о ней». Потом, когда об участии деда Джонни в героических баталиях постепенно стало забываться, ружьё у него не принимали именно для того, чтобы он мог сохранить у себя реликвию, связанную с памятью о них, а ещё позже – потому, что оно, по правде сказать, едва ли стоило стаканчика виски, да ещё в таком состоянии.

Поэтому после смерти деда Джонни ружьё благополучно перешло по наследству к его отцу, а теперь находилось в руках у самого Джонни. Когда началась война, и он, взяв это ружьё, пришёл с ним в армию, сержант, увидев его, сначала схватился за сердце, а затем велел Джонни его отчистить. Джонни в ответ хмыкнул и немедленно после этого на глазах у целой толпы гогочущих сослуживцев усвоил, что с сержантом следует вести себя очень вежливо и старательно выполнять то, что он говорит.

Джонни поморщился при воспоминании о сержанте, и тут же над его ухом раздался рёв:

– Джонни, вилку тебе не в тарелку, а в другое место! Я ведь сказал тебе стрелять!

Джонни вздрогнул от неожиданности и принялся объяснять сержанту, который, оказывается, оставшись незамеченным, снова подошёл к нему и теперь, уперев кулаки в бока, ждал ответа:

– Сэр, видите ли, сэр, я просил Чарли и мистера Томпсона, чтобы они одолжили мне шомпол, но ствол моего ружья, сэр… – Джонни решил, что не стоит сообщать сержанту подробности своего разговора с Чарли, – Он у меня длиннее, чем у них, сэр…

Чарли краем уха услыхал своё имя и резко повернулся к Джонни:

– Эй, что ты там сказал обо мне? Что там у тебя длиннее, чем у меня, тупой ты ублюдок?

– Чарли, заткнись и продолжай стрелять, – оборвал его сержант, даже не повернув головы. Тот, сплюнув, выполнил оба приказания.

– …поэтому, сэр, их шомпола мне не подходят, они у них слишком короткие для меня, сэр, – завершил фразу Джонни.

Сержант молча шагнул левой ногой вперёд и поднял кулаки на уровень лица, как будто собираясь боксировать. Джонни понял, что сейчас ему предстоит взбучка: во время первой его беседы с сержантом, о которой здесь уже говорилось, тот вставал в точно такую же позу, и в том, что произойдёт дальше, сомневаться не приходилось. Но внезапно сержант опустил кулаки и, против обыкновения, не высказав Джонни ни одного пожелания, быстро проговорил:

– Погоди-ка, а ведь у Гарри Аткинса ружьё не короче твоего? Его шомпол должен тебе сгодиться… А ну, бегом к нему!

Надо сказать мимоходом, что сержант не имел никакого боевого опыта, а свои нашивки получил, главным образом, за уверенность в себе и авторитет среди солдат, которые основывались исключительно на тяжести его кулаков. В противном случае он, конечно, сказал бы Джонни, что тот может заряжать своё гладкоствольное ружьё и без шомпола, просто ему следует снимать с пули бумажный пыж перед тем, как закатить её в ствол, а затем не наклонять ружья дулом вниз, чтобы она не выкатилась. Но он сам ничего не знал о таких приёмах стрельбы, поскольку они не находили никакого применения в мирной жизни на спокойных берегах Миссисипи.

– Сэр, да, сэр, одну минуту, сэр! – и Джонни побежал вдоль строя, отыскивая Гарри Аткинса, а, увидев его, подскочил к нему, – Гарри, выручи меня, будь добр! У меня нет шомпола, и я не могу зарядить ружьё. Дай мне свой!

Гарри как раз досылал в ствол пулю и пыж. Он молча смерил Джонни взглядом и убрал шомпол под ствол, затем поднял своё ружьё, выстрелил в сторону северян и принялся заряжать снова.

– Выручи, Гарри, ведь мы же с тобой земляки из одного округа, да и служим вместе! – повторил Джонни свою просьбу. Гарри, зарядив и снова убрав шомпол, повернул к нему голову и ответил:

– Я думаю, Джонни, ты хорошо сделаешь, если уйдёшь куда-нибудь и потеряешься там. Тогда ты хотя бы перестанешь мешать людям сражаться против янки.

– Гарри, я же не сам решил к тебе подойти! Мне сержант сказал это сделать, чтобы ты дал мне свой шомпол: только твой подходит к моему ружью!

– Ах, это сержант сказал, чтобы ты воспользовался моим шомполом? Ладно! Но я спрошу у него, так ли это, – и Гарри, снова выстрелив, стал заряжать ружьё. Джонни, стоя рядом, терпеливо ждал, пока он скусывал патрон, насыпал порох и досылал пулю. Наконец, Гарри зарядил своё оружие и воткнул шомпол в землю рядом с собой.

– Можешь взять. Но тебе несдобровать, если его не будет тут, когда он мне понадобится.

– Спасибо, Гарри! Ты – человек, с которым стоит иметь дело! – Джонни принялся быстро-быстро заряжать ружьё и успел воткнуть в землю шомпол как раз к тому моменту, когда Гарри, обмяв бумажный патрон вокруг пули и превратив его таким образом в пыж, вложил её в ствол.

– Стоит иметь дело? Ну-ну… – Джонни показалось, что Гарри ответил с несколько иронической интонацией, но он тут же забыл об этом, потому что было не до того: вокруг шёл бой, и надо было заряжать, целиться и стрелять, причём для Джонни эти действия осложнялись ещё тем, что он должен был подстраиваться под Гарри, и ему никак нельзя было забывать о том, что после заряжания шомпол не следует убирать под ствол, а надо обязательно втыкать в землю поближе к Гарри, чтобы тому не приходилось искать его. И уж конечно, теперь Джонни не мог себе позволить забыть вынуть шомпол из ствола после заряжания.

Стрельба продолжалась. Вдруг откуда-то справа донёсся крик: «Янки! Они обходят!» Солдаты продолжали вести бой, но теперь, заряжая свои ружья, они стали посматривать в правую сторону, стараясь что-нибудь там разглядеть. Спустя некоторое время раздался крик слева: «Они окружают нас!» Как-то получилось, что кое-кто из солдат, сделав после выстрела шаг назад, чтобы зарядить ружьё, перестал делать затем шаг вперёд, чтобы выстрелить, а через минуту-другую так стали поступать все. Строй начал постепенно отодвигаться назад, а когда юнионисты, находившиеся в нескольких сотнях ярдов перед его фронтом и стрелявшие прежде куда-то вбок, вдруг почему-то перенесли огонь на него, дрогнул и стал расползаться. Пара пуль, просвистев, пролетела мимо Джонни, и он на всякий случай немного пригнулся. Засыпать порох в его длинное ружьё в таком положении было неудобно, но он с этим справился. Однако, когда ему понадобился шомпол, то его не оказалось там, где Джонни рассчитывал его найти воткнутым в землю. Да и Гарри Аткинса рядом с ним тоже не было. Оглядевшись, Джонни увидел его – он стоял на одном колене в дюжине шагов сзади, стараясь укрыться за росшим на этом месте кустом. Другие солдаты также отступили, кто на десять, кто на двадцать шагов назад. Сержант громогласно пытался заставить их соблюдать хоть какое-нибудь подобие строя, но при помощи одного только голоса ему этого сделать не удавалось, а бокс он благоразумно решил не пускать в ход, понимая, что пролетающие то там, то сям пули северян точно страшнее его кулаков, и попытка применить к солдатам силу может привести к непредсказуемому результату.

Джонни бегом бросился к Гарри Аткинсу: ему нужен был шомпол, а Гарри, отступив назад, забрал его с собой. Но никто из солдат, видевших стремительный бросок, совершённый Джонни, не знал о его истинной причине, и не было ничего удивительного в том, что все поняли её превратно. Когда до Гарри осталось совсем чуть-чуть, тот, увидев Джонни, несущегося прямо на него, вдруг заорал «Бежим!!!» и со всех ног кинулся прочь. Солдаты справа и слева подхватили его крик и помчались в сторону, противоположную той, в которую до этого стреляли. Позади всех бежал сержант, уже горько сожалевший о том, что вовремя не сломал никому челюсть, и громко выражающий намерение сделать это с первым, кого догонит. Его цветистые речевые обороты придавали бегущим солдатам сил и скорости.

Отступление конфедератов прошло очень успешно в том смысле, что им удалось провести его без каких-либо потерь: не было даже раненых. Отряд сумел достичь небольшого городка и закрепиться на этом рубеже. Если сказать точнее, то солдаты слишком запыхались, чтобы отступать дальше, и потому они вынуждены были здесь остановиться. Сержант, несмотря на громко провозглашаемые им во время отступления декларации своих агрессивных намерений, догнав солдат, не стал приводить в исполнение эти угрозы, а растянулся на траве рядом с остальными и с четверть часа отдыхал. После этого он приподнялся на локте и, оглядев своих подчинённых, спокойным, ровным голосом без всякого выражения сказал им:

– Мерзавцы! Чтоб вас всех, кактус вам в штаны, когда вы по домам вернётесь, приняли там за беглых нигеров…

При всём его возмущении происшедшим он был очень доволен тем, что никто из его отряда не пострадал. Несколько человек, правда, сперва посчитали убитыми, поскольку их не было налицо, но через пару часов все они нашлись, и отряд снова собрался вместе. Ещё некоторое время спустя к городку стали подходить другие подразделения конфедератов. Все они выглядели потрёпанными, а иные и действительно были в разной степени поредевшими. Подтянулись кое-какие подкрепления и из тыла, но в своём большинстве они имели вид похуже, чем те войска, которые явились, отступив после сражения с юнионистами. Прибывавшие части разворачивались и занимали оборону, готовые всыпать янки по первое число, если те посмеют сунуться.

Джонни, усевшись на бревно, уложенное на козлы, которое отмечало окраину городка, наслаждался тишиной и спокойствием. Его, конечно, печалила мысль о том, что конфедератам в этот раз пришлось отступить. Но зато он теперь уже со знанием дела мог в деталях представить себе, как весело будет преследовать юнионистов, когда вот так же побегут они – а в том, что они когда-нибудь побегут от южан, Джонни ни секунды не сомневался. И мысли о предстоящих триумфальных погонях, которые обещали быть более увлекательными, чем травля собаками беглых негров, привели его в чрезвычайно благодушное настроение.

– Джонни, чтоб тебе бороду на колесо парохода намотало! – вдруг раздался сбоку до боли знакомый голос.

– Сэр! – Джонни вскочил с бревна и, взяв ружьё в положение «к ноге», повернулся к неслышно подошедшему сержанту, стоявшему перед ним, уперев кулаки в бока, – Так ведь у меня нет бороды, сэр!

– Ну так пусть это с тобой случится, когда она у тебя вырастет! – веско отозвался сержант и спросил: – Какого чёрта ты всё ещё без шомпола?

– Сэр, видите ли… – Джонни смутился, так как предполагал что угодно, от выговора за бездельничанье до разноса за неопрятный вид, но не ожидал именно этого вопроса, – Когда мы отступили, сэр, мой шомпол остался на месте сражения, сэр, и я не мог его подобрать, сэр…

– Ну так возьми какую-нибудь палку, ветку, прут, острогай его ножиком, если надо, и сделай себе новый шомпол!

– Сэр… – Джонни замялся. С одной стороны, возражать сержанту, как он знал, было делом весьма неумным. Но с другой… Во-первых, Джонни категорически не был уверен, что при всём старании у него может получиться что-нибудь, хотя бы отдалённо напоминающее шомпол. Во-вторых, сержант совершенно зря употребил слово «сделай»: Джонни чётко знал, что это слово употребимо лишь по отношению к неграм, потому что это в их обязанности входит что-либо сделать, а свободный белый человек, если, конечно, он настоящий джентльмен, а не какой-нибудь янки, не должен заниматься тем, чтобы что-нибудь сделать, ведь у него всегда найдётся и более подходящее для него времяпровождение. И Джонни нужно было решить, какое из этих соображений можно высказать сержанту, а какое – не стоит, и какие конкретно слова и фразы при этом надо употребить.

Внезапно сержант приложил руку к своей шляпе и поклонился. Для Джонни это оказалось столь неожиданным, что он сперва отшатнулся назад: от сержанта можно было ожидать всякого. Но тут же опомнившись, Джонни осознал, что движение сержанта являлось скорее вежливым, чем угрожающим, что не очень-то вязалось с его характером. Оно было непонятным, и это чрезвычайно настораживало. На всякий случай Джонни поклонился в ответ, только ещё ниже, и совсем сняв шляпу с головы.

– Джонни, скунса тебе за шиворот, – сдавленно прошипел сержант, сделав страшные глаза, – Прекрати показывать задницу генералу…

– Сэр, какому генералу, сэр? – Джонни тоже перешёл на шёпот.

– Олух… – прежним тоном простонал сержант, и вдруг, опять же, шёпотом, скомандовал: – Кру-гом!

Джонни выпрямился и развернулся спиной к сержанту. Прямо перед ним в сопровождении великолепной свиты проезжал на прекрасном скакуне, в ореоле сияния звёзд на воротнике, золотого шитья на рукавах от обшлагов до плеч и сверкающих пуговиц, украшавших его мундир из отличного сукна благородного серо-стального цвета, слегка покачивая страусовыми перьями, венчавшими его шляпу, тот самый плантатор, который был владельцем земли, принадлежавшей раньше предкам Джонни. По счастью, он смотрел в другую сторону, но некоторые сопровождавшие его офицеры кидали на Джонни возмущённые взгляды. От этого Джонни сделалось не по себе: с одной стороны, конечно, он – свободный белый человек, да ещё на свободной земле, отделившейся от тиранического Союза, и имеет полное право сам решать, кому кланяться, и кланяться ли вообще. Но с другой – не очень-то красиво поклониться сержанту и не обращать при этом внимания на того, кто сделал тебе столько благодеяний, особенно, если он к тому же ещё и такой высокопоставленный господин. Во всяком случае, настоящий джентльмен, да и просто приличный человек так поступать не станет. А если прибавить к этому то, какой стороной Джонни был обращён к этому господину, когда кланялся сержанту… Очень неловко вышло.

Стараясь загладить свою оплошность, Джонни сделал низкий поклон в сторону проезжавшей мимо блестящей кавалькады. Шляпу ему снимать не пришлось: она уже была у него в руке. Джонни обратил внимание на перламутровые рукоятки револьверов, видневшиеся из кобур не поясе владельца плантации, и в душе его шевельнулось что-то вроде зависти: «Ему-то не придётся остаться без шомпола, у его «Кольтов» зарядные рычаги прикручены под стволами намертво, небось, не потеряются…»

Всадники, осматривавшие подступы к городку, скрылись за домами и деревьями. Тогда сержант, на прощание молча показав Джонни кулак, быстрым шагом отправился проверить, всё ли хорошо в подразделении, находившемся под его командованием, и не смогут ли в случае чего господа офицеры найти какого-нибудь непорядка.

Джонни, водрузив шляпу на голову, вознамерился вновь устроиться на том же самом бревне, на котором сидел прежде. Но раньше, чем он это сделал, из-за кустов вышла и приблизилась к нему группа солдат, предводительствуемая его соседом Чарли, рядом с которым шёл Гарри Аткинс. Лица солдат были угрюмы, и Джонни скорее почувствовал, чем подумал, что ему предстоит беседа, которая едва ли будет приятной. Так оно и оказалось. Первым заговорил Гарри:

– Джонни, к тебе есть дело. Ты попользовался моим шомполом, но я не увидел от тебя никакой благодарности.

– Гарри, да ведь я говорил тебе, – ответил Джонни, – что это было не моё решение. Я подошёл к тебе потому, что так сказал сержант.

– Э, нет. Если бы не сержант, я бы вовсе не дал тебе шомпола, ни за какие коврижки. Раз он сказал – ладно, я сделаю это, но ведь не просто так же? А то ведь, если я сегодня позволю, чтобы кто-то приказывал мне отдать мою собственность в пользование, то завтра мне придётся согласиться с тем, что её у меня отнимут насовсем, без возврата. Скажи-ка, Джонни, ты ведь не дал бы мне поносить бесплатно свои ботинки или куртку только оттого, что так тебе сказал сержант или кто-нибудь ещё?

– Нет… – Джонни слегка отодвинулся назад, но оказалось, что солдаты, подошедшие к нему вместе с Чарли и Гарри, уже обступили его вокруг.

– Ну вот и славно, Джонни, я всегда говорил, что ты отличный парень, и чувство справедливости тебе не чуждо! – Гарри улыбнулся, – Так что, как хороший товарищ, будь добр, отсыпь мне табаку или кофе! В другой раз мне от тебя что-нибудь понадобится, и я, конечно, угощу тебя в ответ!

– Видишь ли, Гарри… – Джонни слегка замялся, – У меня нет сейчас ни кофе, ни табачку, – кофе у Джонни действительно не было, а вот табаку оставалось ещё на то, чтобы пару раз набить трубку, но ему совершенно не хотелось отдавать его кому-либо, – так что я и рад бы угостить тебя, но, сам понимаешь…

– Да ничего страшного, Джонни, нет так нет! – Гарри улыбнулся ещё шире, – Тогда дай мне четверть доллара, и мы будем в расчёте!

Джонни закусил губу. Он уже понял, что зря согласился вообще с требованием какой-либо благодарности за то, что Гарри одолжил ему шомпол. И даже подумал, что ему следовало сказать что-то вроде «нет, мол, Гарри, давай уж лучше так: ты не станешь ничего с меня спрашивать, и я, когда мне доведётся оказать тебе какую-нибудь услугу, не стану потом вспоминать её тебе», но теперь было уже поздно. Так что он ответил:

– Гарри, таких денег у меня тоже нет, – это было правдой, в карманах у Джонни было несколько медяков на сумму, пожалуй, не больше пяти центов.

– Ну не беда, – Гарри прямо-таки излучал добродушие, – Отдашь полдоллара, когда получишь жалование. А пока что дай-ка мне твои ботинки, я возвращу их тебе после того, как ты вернёшь деньги.

Джонни осмотрелся по сторонам. Солдаты, стоявшие вокруг него плотным кольцом, похоже, не собирались позволить ему просто развернуться и уйти, если бы он захотел сделать это.

– Ты что, Гарри, не доверяешь мне? – Джонни посмотрел на собеседника исподлобья.

– Что ты, Джонни? Конечно, доверяю! Ты не такой человек, чтобы обмануть доброго товарища! – Гарри был само дружелюбие, – Но, посуди сам: ведь мы с тобой находимся на войне, и здесь стреляют! Что, если тебя убьют до того, как ты сможешь отдать деньги?

Оглядевшись ещё раз, Джонни по выражениям лиц окружавших солдат понял, что это запросто может так и случиться, если только он не уступит наглым требованиям Гарри. А уступать им очень не хотелось: ботинки у Джонни были, хотя и не новыми, но отличными. Они, правда, имели больший размер, чем ему было нужно, но в холода этот недостаток превращался в достоинство: ведь их можно было набить прелыми листьями, мхом или каким-нибудь ещё утепляющим материалом. И Джонни догадывался, что, стоит ему отдать ботинки – назад он их больше не получит, а Гарри на требование вернуть их ответит «ну что же, можешь не отдавать мне деньги».

– Ну так что, Джонни? Вот, присядь на бревно – так ведь тебе будет удобнее? – и разувайся!

Джонни снова окинул взглядом стоявших вокруг солдат. Ему пришло в голову, что Гарри неспроста сперва говорил не только о ботинках, но и о куртке. И он понял, что если сейчас даст повод к тому, чтобы у него отобрали ботинки силой, то у него отнимут не только их. Он, проигнорировав предложение Гарри сесть на бревно, опустился на одно колено и принялся развязывать шнурки. Сняв обувь, он протянул её Гарри, и тот, связав ботинки друг с другом, повесил их на сумку, которая висела у него через плечо. Снова встав, Джонни опять огляделся, на этот раз – чтобы запомнить всех, кто был вокруг него. Он решил, что если кого-нибудь из них убьют или даже только ранят, то непременно заберёт себе его обувь, и это будет справедливо. А если нет… Если нет, то зря сосед Чарли решил к ним присоединиться: зная, где живёт он и его семья, Джонни уж как-нибудь найдёт способ рассчитаться с ним за этот, прямо сказать, грабёж.

Чарли, поймав взгляд Джонни, шагнул к нему и, так как тот сделал движение, чтобы уйти, остановил его:

– Погоди-ка, Джонни! Разговор с тобой не окончен!

Джонни повернулся к Чарли боком и сделал шаг, но два стоявших перед ним солдата сомкнулись, не пропуская его, и тогда Джонни, повернув голову через плечо, спросил Чарли:

– Ну? Что ты ещё хочешь?

– Повернись передом, когда с тобой разговаривают! – вид у Чарли был угрожающим, – А ну, что ты там наговорил обо мне сержанту?

– Я ничего не говорил про тебя… – Джонни остолбенел, искренне не понимая, с чем связать эту претензию.

– Да? А почему же тогда он наорал на меня? Ну? Что там у тебя длиннее, чем у меня, а? Отвечай, не то тебе сейчас достанется!

– А… – Джонни вспомнил, – Ну, ружьё у меня длиннее, чем у тебя. Поэтому и шомпол длиннее…

– У тебя шомпол длиннее??? Это у тебя он длиннее, чем у меня??? – Чарли был в ярости, – И это ты ляпнул обо мне сержанту, а он после этого сказал мне, чтобы я заткнулся???

– Чарли, я ничего такого не имел в виду, успокойся… Я просто сказал ему, что твой шомпол мне не подходит, он для меня слишком короток… – Джонни недоумевал. Если проблема с Гарри Аткинсом была хотя бы понятной, и Джонни удалось разобраться с ней, правда, лишившись при этом башмаков, то теперь он и представить себе не мог, что ему делать с разбушевавшимся Чарли. А солдат, стоявших вокруг, ситуация, похоже, только забавляла.

– Мне успокоиться, мне??? – от Чарли, наверное, можно было бы прикуривать, – Так ты же сказал, что ничего не говорил про меня – а оказывается, ты соврал??? И, я смотрю, ты вообще слишком часто беседуешь с сержантом! Вот и сейчас только что раскланивался с ним! А ну отвечай, что ты ему понарассказывал???

– Чарли, я…

– Нет, вы только посмотрите на него!!! – Чарли, готовый взорваться, ткнул указательным пальцем в лицо Джонни, – Он ещё и отпирается!!! Мы всё видели, Джонни, всё! Даже и не пытайся врать, что ты не говорил с ним!

– Говорил, но не о тебе, и не о ком-то ещё…– Джонни был в полном замешательстве.

– Да? Вы видели, он сознался! – Гарри окинул солдат торжествующим взором, – А о чём же?

– О моём шомполе…

– Ты лжец, Джонни, мерзкий лжец! Сначала ты мешаешь добрым людям стрелять в янки, отвлекаешь их своей болтовнёй – и это в то время, когда ты сам тоже должен стрелять! Потом ты что-то рассказываешь про них сержанту, после чего тот ни за что орёт на них! А когда мы стали отступать – ну-ка, кто первый побежал? Ты, и все это видели! Ты, Джонни, я смотрю, очень любишь доставлять проблемы другим людям. Вот только другие люди этого не любят! – и с этими словами Чарли ударил Джонни кулаком в челюсть так, что тот отлетел в сторону и упал бы, если бы его не подхватили и не удержали на ногах стоявшие вокруг солдаты. Чарли снова бросился на него…

Военная карьера Джонни вполне могла бы завершиться в тот день, но это случилось позже, и не от кулаков сослуживцев, а от пули, выпущенной солдатом армии Союза. Стоит немного рассказать об этом человеке, который, между прочим, был знаком с Джонни ещё до войны.

Его предки обосновались на берегах Миссисипи приблизительно тогда же, когда и предки Джонни, а потом утратили свой земельный участок примерно таким же образом, как и они, и даже в пользу того же самого плантатора. Разница была в том, что они отнеслись к этому не как к случайной судебной ошибке, с которой следует смириться, а как к преднамеренному хищению, совершённому под защитой закона. И они не воспользовались благодеяниями тех, кого считали виновными в этом хищении, а, затаив до поры до времени свою ненависть к ним, стали жить так, как могли, надеясь рассчитаться в будущем за несправедливость. Чем только они не занимались, добывая себе пропитание! Были охотниками, сапожниками, лесорубами, лоцманами на пароходах, идущих по Миссисипи, механиками на них же… Проще перечислить то, чего они не делали. Не служили надсмотрщиками на плантациях и не ловили беглых рабов. Был, впрочем, однажды случай, когда двое, отец и сын, охотясь в зарослях у реки, оставшись незамеченными, увидели беглого негра, и отец захотел поймать его. Но сын сказал ему: «Бать, так ты же сам говорил про хозяев плантации, что они воры – неужели же ты решил теперь помочь ворам?» Отец отвечал: «Это, может быть, негр не с их плантации, а с другой», на что сын спросил: «А разве все эти плантаторы сильно отличаются друг от друга? Если и не с этой, то, небось, с какой-нибудь, у которой хозяева – такие же воры», и отец согласился с ним. Так что вместо того, чтобы ловить беглеца, они прошли с полмили по его следам в обратном направлении, топчась больше, чем обычно, и случайно просыпав табак в нескольких местах. Ещё никто из этой семьи никогда не зарабатывал на выборах, продавая свой голос, или в качестве посредников предлагая другим сделать это… Говорили, что кто-то из неё занимался ограблениями, но этого нельзя утверждать наверняка, поскольку эти люди ни разу не попадались. Впрочем, известно, что с законом они были не в ладах, особенно после того, как правительство приняло акты, запрещавшие помощь беглым рабам, но нарушение этих актов, конечно, не могло быть способом заработка.

Что касается того человека, который застрелил Джонни, то он не только всячески нарушал эти акты, но даже отправился в Канзас, где с оружием в руках сражался плечом к плечу с Джоном Брауном, а позже, когда началась война, вступил в армию Союза. Его спрашивали: «Что вы, южанин, делаете в армии Севера?» – и он отвечал: «Я южанин, и я иду домой, но я вижу, что путь туда, похоже, лежит через Ричмонд». Оказалось, правда, что Ричмонд ему посещать не пришлось, а вот в Атланте и в Саванне он побывал. Но ещё до этого он принял участие в нападении на плантацию, в состав которой входили земли, принадлежавшие раньше его предкам и предкам Джонни – именно тогда в Джонни и попала одна из выпущенных им пуль. Тогда же погиб и владелец этой плантации, который сначала стойко руководил её обороной, а потом, после гибели Джонни и многих других её защитников предпринял отступление по прибрежным зарослям. Во время этого отступления его преследовали не только федеральные войска, но и его же собственные рабы, вооружившиеся тем, что попало под руку, по большей части лишь палками и факелами – даже лопаты и мотыги были у немногих. Они-то и настигли его, и, несмотря на то, что он храбро отстреливался из двух своих револьверов с перламутровыми рукоятками, сумели прервать его ретирадный манёвр. Когда его схватили за руки и вырвали из них эти револьверы, в одном оставалось ещё три заряда, в другом – два. Печальней всего была судьба его семьи: рабы, получившие свободу, хорошо помнили работу от утренней до вечерней зари, повеления жениться, на ком вздумается хозяевам, продажи мужей, жён, родителей и детей по отдельности друг от друга, хозяйские развлечения и удовольствия, об отношении к которым на другой стороне земного шара было сказано «минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь», порки и клеймения провинившихся, отрезание ушей, ослепления и оскопления, травли собаками и сожжения заживо… Но никто никогда не объяснял им, что жена, сёстры и дети хозяина – это вовсе не то же самое, что надсмотрщики, управляющие и сам хозяин, хотя одна из его дочерей, по правде сказать, не очень-то отличалась от него в этом отношении.

Надо ещё сказать несколько слов о дальнейшей судьбе других людей, упомянутых здесь.

Сержант попал в плен, дождался окончания войны в лагере военнопленных и вернулся домой, где был избран шерифом, главным образом, из-за того, что с одного удара кулаком уложил своего соперника на выборах, когда тот полез в драку. И однажды вышло, что он подстрелил Чарли, так как тот решил, что лично для него война не окончена. Ранение было не тяжёлым, но оно всё-таки стало причиной смерти Чарли, поскольку тот в результате был схвачен и в связи со спецификой применяемых им методов войны повешен с формулировкой «за ограбление».

Гарри Аткинс тоже оказался в плену вместе с сержантом, но он до конца войны не дожил: однажды утром его обнаружили задушенным. Зато успех сопутствовал ему кое-в-чём другом: за время плена ему удалось изрядно разбогатеть. Одних только ботинок под его матрасом было найдено восемь пар.

Мистер Томпсон дезертировал и, вернувшись домой, сказал своему негру, что тот теперь свободен и может идти, куда ему вздумается, а если хочет, то может оставаться; и попросил его сказать, если он решит уйти – тогда миссис Томпсон соберёт ему в дорогу какой-нибудь еды. Негр подумал и сказал, что, пожалуй, уйдёт, но только если найдёт себе жену. Через пару лет он действительно женился, но никуда не ушёл. А ещё он научился читать и немного писать.

Человек, который застрелил Джонни, получил землю по новому закону о земельных участках. Спустя несколько десятков лет, уже в следующем веке, его потомки лишились этой земли примерно тем же способом, что и его предки. Отличие состояло в том, что теперь земля перешла в собственность не конкретного, всем известного плантатора, а некоего банка, о котором никто не знает, кому он на самом деле принадлежит, потому что посторонних не приглашают на собрания его акционеров. Но это уже совсем другая история, которая не только ещё не написана, но даже ещё не закончилась.

P. S. На картинке, использованной для оформления обложки, изображён вовсе не мистер Джонни Рэм. Как известно, мистер Джонни Рэм лишился ботинок, но зато сохранил куртку, у человека на картинке же наоборот, есть ботинки, но нет куртки.

[1] Устоявшийся оборот речи, содержащий в себе ошибку. На самом деле наёмный работник получает плату не за труд, а за способность к труду, т. е. рабочую силу, временно передаваемую им в собственность нанимателя, иногда неправильно называемого работодателем.