Млах

Млах

Синоптики обещали пасмурный день, а на деле по крышам и асфальту с самого утра лупило солнце. Хоть блеклое и… картонное, что ли. Ненастоящее. Пародия на звезду. Выглядывало, точно крыса из мусорника – делало вид, что символизирует радость. Повод для радости-то был, чего греха таить. Но он не сопровождался улыбками и веселыми сторис о «солнечном настроении».

В то воскресенье, ровно неделю назад, прекратились убийства. Мы встретили первый за полтора месяца рассвет без звонков в полицейский участок о найденном трупе без рук. Тогда же началась рабочая смена без наших звонков родственникам: родителям, детям, бабушкам. «Здравствуйте, такой-то такой-то – знаете? – Да, он наш тот-то, тот-то. – Хорошо. Точнее… Извините, у нас печальные новости…» Боже, от алкоголизма меня отделял сущий пустяк: официальный диагноз с подписью доктора. В остальном я, считай, женился на фляге. Мой третий брак с повышенным градусом эмоций.

Теперь-то город (может, и преждевременно) вздохнул с облегчением. Без празднеств, конечно, но и без страха не дожить до завтра. Так: поцеловали друг друга в лобик, ляпнули пару дежурных фраз, вроде: «Фух, ну слава Богу» – и легли спать.

Но я – нет. Я не вздыхал. И не спал. Это невозможно – после всего, что отпечаталось на сетчатке моих глаз. Даже так: на решетке. Грубой, но надежной. Средневековой. Такой, что не выпустит из мозга жуткие и кровавые образы, увиденные во время расследования. Насильно удержит. Понимаете? За моими зрачками – темница.

А еще весной я считал себя бывалым копом.

Все меняется по щелчку.

***

Сегодня я брел среди уродливых деревьев, надеясь наконец-то найти ответы. Их, в общем-то, осталось не много. По сути, я просто хотел увидеть лицо этой сволочи. Узнать, почему он прекратил совершать свои зверства. Не любопытства ради. Мое желание – оно напоминало зуб мудрости, последний, после мучительно удаленных трех: сейчас не болит, но через год обязательно воспалится, и придется думать только о нем, и жалеть, что не избавился вместе с остальными. Такие вот у меня ассоциации. Гнилые части тела. К слову, была у меня еще одна цель: выяснить, что он делал с руками жертв. Где прятал? Какое соорудил хранилище? Для каких ритуалов использовал?

О лесе, в которой меня занесла нелегкая, стоит сказать отдельно. Еще во время первой поисковой операции я поймал себя на мысли, что здесь пахнет злом. И звучит тоже. Прислушайтесь и вы: каждый сверчок – то исчадие ада; каждый шелест – обнажаемая сталь. А совы – то предводители армии бесов. Имени Млах я еще не знал, зато наелся досыта местных легенд. О ведьмах, о проклятиях; о том, что Бог, создавая Землю, моргнул, – и так и возникла наша зеленая достопримечательность. Из всех страшилок я верил в одну: о том, что всякий надравшийся в хлам пьянчуга может отсюда никогда не выйти. Но здесь нет никакой мистики – лишь естественный отбор. Странно, правда? Даже в слове «отбор» есть слабо заметная тень от рук. Или это мой мозг настолько однобоко скрючен?

Крючился он постепенно. И не только у меня. Первое убийство вызвало шок: после трех дней поисков мы нашли тело пропавшей молодой официантки – недалеко от того места, где я стоял сейчас. Прислоненная к камню, она как будто отдыхала, глядя мертвыми глазами сквозь непробиваемую листву. Руки ей отрезали, пока она была жива – грубым и, судя по отчету судмедэксперта, ржавым клинком. Теряя кровь, девушка медленно умирала, а веревку, которой ее привязали к камню, напоследок забрали с собой.

Десятое убийство (пенсионер, резвый мужичок, с которым я пару раз болтал о политике в баре «Подкова») породило настоящую истерию. А на двадцатом люди, хоть и спрятались по домам, успели… нет, не привыкнуть. Скорее, смириться. С тем, что мир не соответствует их фантазиям. Что планета наша – не глазастая мультяшка на обложке детского атласа. Нечто другое.

Как вы, возможно, догадались, все сорок восемь убийств объединяло одно: жертв лишали рук. Причем делалось разными способами. Некоторые несчастные уходили из жизни до того, как наставал черед второй руки. Их кромсали в разных частях, а затем отдирали от тела. Словно дрын – от сухого дерева.

Я остановился и облокотился о ближайшее дерево. Меня мутило. От воспоминаний. От алкоголя. От себя. От того, во что я превратился за эти недели. Я отдал душу этому делу, и мне ее не вернули обратно. Я – не человек, а оболочка человека. Я – не дерево, а кора его; пригодная только для розжига костра. Сжечь меня к чертовой матери, да и конец.

Ладно. Слушайте дальше.

Расследование шло по всем процедурам. Еще бы: его возглавлял ваш покорный слуга, будучи в расцвете сил. В детали углубляться не буду. И имя преступника тоже писать не стану (я выяснил его на четвертой неделе). Ибо оно должно кануть в Лету. Подобно пыли, что оседает на старом кресле; прочь – в свалку истории. Скажу только, что пресса окрестила его «Ручным убийцей». Прозвище тупое, согласен. Но кое-кто в этом каламбуре углядел истину: пусть, мол, для нас маньяк неуловим (даже после установления личности), но для темных сил он – ручная собачонка. А я каждую секунду только и думал о том, что хочу убить его собственными… Да, черт возьми, руками.

Я поговорил со старенькими учителями, когда-то работавшими в его школе. Выяснил, что могло стать «вдохновением» для его варварского фетиша. Тут все по классике: трудное детство. За малейшую оплошность: за двойку, за грязную обувь – обещал «оторвать ему руки». И действительно дергал их, так сильно, что мальчика каждый месяц приводили в медпункт с вывихнутыми плечами. А мать смеялась, глядя на сына сквозь мутную бутылку.

И не спрашивайте, куда смотрели соцслужбы. Разве сейчас, пятьдесят лет спустя, до этого докопаешься?

Все это, конечно, не оправдывает монстра, в которое он обратился.

– Ты видишь небо? – Спросил у меня коллега, когда мы стояли над восемнадцатой жертвой. Ее уже упаковывали в черный пакет.

– Да, – ответил я.

– Я тоже. Всего-навсего небо. Раньше я думал, что там небеса.

Тогда мне еще было, с кем поговорить. Потом я отвернулся от всех.

***

Я шел по лесу, и никак не мог отмахнуться от фраз про руки. Вы их знаете: «Я без телефона как без рук», «У этого айтишника руки-крюки», «Держи себя в руках», «Руки за голову» (последнее – это профессиональное, ладно, Бог с ним). Они летели мне в голову, точно комары. Помню громкий скандал, когда местная студия запустила в эфир документальную передачу о Венере Милосской. Не со зла – просто редактор «не подумал». Но попробуйте объяснить это родственникам погибших, что Древняя Греция ни в чем не виновата.

Темнело. Под моими ногами хрустели палки. Лес все менее походил на пристанище, и все больше – на западню. Мне он таким не нравился. Пора было возвращаться домой, чтобы влететь лбом в спинку дивана, и отключиться. Я уже развернулся, решив прийти сюда завтра пораньше, как вдруг увидел неподалеку нечто белесое. С расстояния невозможно было разобрать, что это; но я боялся, что и так знаю.

Я медленно подошел.

… и меня пробил холодный озноб.

В траве лежала рука официантки. В коротком, до локтя, рукаве бежевой блузки.

Я сел на корточки. Тут же – слегка отпрянул из-за скользкой живности, копошащейся на месте разреза. Вот я и нашел то, что искал. Пока только первую, так сказать, часть. Но, что-то мне подсказывало, еще не вечер (хотя, так-то, вечер). И другие открытия не за горами.

Эх, девчонка! А ведь эта рука могла бы сейчас ласкать какого-нибудь счастливчика. А ведь эти пальцы могли бы…

Постойте.

Почему я не придал этому значения?

Я нахмурился.

Посиневшие пальцы были сжаты в кулаке, и только указательный, словно играя свою роль, куда-то указывал. Я мысленно проследил за его направлением. Встал, сделал несколько шагов в сторону, и под редкой листвой обнаружил вторую руку молодой девушки.

Я громко выдохнул. Достал пахнущую спиртом салфетку и вытер лоб. Итак, первая рука привела меня ко второй. А палец второй также указывал путь в темноту леса.

Зачем убийца сложил свои «трофеи» таким образом? Какую цель преследовал? Неужели, это – какая-то игра?

И тут же – роковая мысль: «А что, если это не он?» Но если не он, то кто?

Мои губы дернулись в нервной ухмылке.

Млах.

***

Оказалось, у Ручного маньяка была семья. Жена – старше его на пятнадцать лет – спилась и закончила дни в хосписе. А дочь, по счастью, выросла и даже сумела ассимилироваться в цивилизованном мире. Мы ее нашли. Тридцатилетняя Жасмин, потрясающей красоты девушка, вспоминала об отце без презрения и страха, но с неохотой. Сказала, что не знает, как его найти, да и общались с ним последний раз лет десять назад.

Зато поведала, что он всегда бредил лесом.

– Под лесом тем, – произнесла Жасмин, и глаза ее закатились, словно перед эпилептическим припадком, а голос изменился, и стал рычанием, – спит Млах, исполин с клыком-скалой, что выглядывает на северо-востоке, и деревья – то щетина его, а земля под ними – то плоть его, умерщвленная Матерь-Земля. И всяк, кто ступает в лес, ступает по нему, и злит и раздражает Млаха, и становится во власти его.

Когда Жасмин закончила говорить, наваждение исчезло, и ее голос и стал прежним.

На следующий день она исчезла.

А через день мы обнаружили ее труп на заправке. Без рук. Последний труп Ручного маньяка.

В тот момент что-то внутри меня перещелкнуло. Мой мозг отказался видеть ее мертвой. Я вспоминал ее мраморную кожу, ее грустную улыбку, ее божественный взгляд. Она и была настоящей Венерой. Ее отец совершил не просто убийство, но – акт вандализма. Осквернения святыни.

Не подумайте, я не влюбился в Жасмин. Просто чувства уже были на пределе. Оголенные провода, на которые одна за другой падали капли крови.

***

Последовав к высокому дубу, на который указывал палец официантки, я нашел рядом с ним левую руку второй жертвы – женщины за пятьдесят, чью личность мы так и не установили (вероятно, туристки). Через полминуты – правую. Так я направлялся по тропе, будто выложенной дьяволом, а одеревеневшие пальцы мертвых людей служили мне указателями. Я практически ничего не видел; лишь фонарик освещал мне дорогу.

Что за Млах, о котором говорила Жасмин, я так и не понял. Не то монстр, не то злой дух, не то мифическое создание; а наверное – что-то, чего мой мозг не способен понять и вообразить. Наши предки обожали приносить жертвы богам. И вот эта хренотень, что жертва – это благо, осталась в нашей крови, в ДНК, в нашей сущности. Раньше приносили в жертву других, теперь – приносят себя. Считают себя героями. А по факту – с чего мы нахрен решили, что богам это нужно? Что, если испокон веков их бесил каждый умерщвленный в их честь баран? Что, если человечество пришло туда, куда пришло, потому что они мстят за любовь к кровавому почитанию?

Наш мир – под гневом богов.

Наш лес – под гневом Млаха.

Спустя час скитаний, воспоминаний, крови, ошметков, пальцев и паранойи, я понял, что смотрю на конечность предпоследней жертвы. Это была мощная левая рука сорокалетнего строителя-мигранта. Черный палец указывал вперед.

Туда, где в ворохе корневищ, лежал труп Ручного маньяка.

Задушенного оторванными руками собственной дочери.