Мне бы в маги! Книга первая

Автор Ирек Гильмутдинов

Мне бы в маги! Книга первая

Пролог первый

Где-то на севере центрального материка.
Скорость, которую он набрал, была немыслима. Я едва поспевал за ним. Ветер бил в лицо, одежда надувалась пузырём, но я продолжал попытки догнать его. Лучше б я сидел на нём, но медведь Бард и лиса Оксана не владеют магией ветра, так что пришлось уступить, поэтому они сейчас сидели, заняв место пассажиров, и орали. Интересно, от восторга или ужаса? В следующий миг дракон с именем Варгос, собрав крылья, спикировал вниз.
Когда до земли оставалось всего ничего, дракон выдал струю огня, чтоб сжечь всё, что было под нами. Траву, мелкие деревья, магические ловушки и закладки мерзких болотных гномов. Затем расправил крылья, замедляясь. Я чуть не врезался в него. Только моя реакция позволила мне уйти немного выше и в сторону.
— Ненавижу тебя, Варгос. Вот честное слово, ненавижу, — возмущалась и очень много материлась Оксана.
Дракон не ответил, но шею не опустил, ввиду чего им пришлось прыгать на землю с шести метров.
— А мне понравилось, — оскалился медведь. — Обожаю скорость. Красава, брат. Круто прокатил, — медведь подставил сжатый кулак. Дракон аккуратно стукнул когтем крыла.
— Потому что ты чокнутый, как и эти двое. Подобралась компашка маньяков. Точно когда-нибудь у меня сердце не выдержит. Зачем я вообще на всё это пошла. Сидела бы себе в таверне, да сыр с мёдом кушала, а не вот это вот всё, — обвела она горелую землю, болота и туман, что вновь начал нас окружать.
Я, медленно спустившись чуть поодаль, подошёл к ним. Ступал осторожно. Огонь дракона — вещь, конечно, убийственная, но и магию никто не отменял. Мы это уже проверяли и не раз. Больше не хочется.
Подойдя к дракону, встал напротив его лица. Оно было настолько большое, что я до сих пор не привык, а ведь мы дружим уже столько лет. Столько всего вместе прошли.
— Спасибо, брат. Жди нас на тех пиках, — указал я на пики гор, что виднелись вдалеке. Я не боялся, что он не успеет в случае беды. Варгос — самый быстрый дракон в мире. Если надо, он прилетит за мгновение. Ну или телепортируется. Правда, потом мне придётся заливать в него ману. Проще кристаллы целого королевства наполнить, чем эту бездонную бочку.
— Хорошо, брат, — услышал я громоподобный голос в голове. — Зови. Приду.
— Семья — это всё, что у нас есть, — я приложил лоб к его носу. Горячему, но мне огонь как мать родная.
— Семья — это всё, что у нас есть, — повторил он и взлетел.
Я повернулся к медведю и лисе. Моей команде супергероев. Бард, конечно, не Халк, а Оксана не чёрная вдова. Но всё равно мои друзья круче. Они настоящие, а не вымышленные. Точно вымышленные. Я знаю это. У меня начал дёргаться глаз.
— Ты чего, Алекс?
— Да чего не так? — Подошла ко мне Оксана и резким прыжком оказалась на плече медведя, заглядывая ко мне в глаза.
— Опять о том гноме вспомнил и нас сравнил.
— Типа того, — отмахнулся я. — Всё, идёмте. Где-то здесь кузни этих мерзких коротышек.
— Так не красиво говорить, Алекс, — попеняла на меня лисица.
— В смысле? Вонючие бородатые уроды — это можно, а коротышки — нельзя?
— Я обзываюсь, а ты оскорбляешь по физическому признаку.
— Ой, всё. Будьте осторожны. Этот урод наверняка их предупредил, что мы идём. Так что нас ждёт тёплая встреча.
— Да я их всех на песочек для детской площадки покрошу, — Бард крутанул здоровенный двуручный молот.
— Да? Уверен?
— Почему ты сомневаешься во мне, друг? Это обидно.
— А ты за спину глянь, — указал я кивком головы.
Там стояли как минимум три десятка здоровенных каменных големов. Медведь при всех его размерах доставал им максимум до пояса. У каждого голема в руке молот куда больших размеров, чем у него.
— Ну… — замялся мой друг, — может, не в песочек, конечно. Тут я погорячился. Но ходить больше не смогут, — он оскалился и принял боевую стойку. — Сделаю из них кубики.
— Не переживай, косолапый. Я спасу твою огромную, волосатую…
— Ай! — вскрикнула лиса, так как медведь ловко её скинул с плеча.
— Так, выберете тех, что справа, а я займусь…
Чутье опасно взревело, и я резко обернулся, и в тот же миг раскрыл универсальный щит, в который ударил выстрел из лазерной пушки. Робот, вышедший из мимикрирующего поля, собирался вновь выстрелить.
— А я займусь своим старым знакомым, в бой, друзья мои. Кто последний закончит, тот угощает, включая Варгоса.
Не став слушать лису, что это нечестно, мол им тридцать, а мне всего один враг, я уже вовсю бежал на того, кто мне всю жизнь портит.
Промашка вышла. Резкий удар, и вот я уже лечу в обратном направлении. Моя спина пробила одно дерево. Второе дерево. Третье не пробило, и на том спасибо. Встав и отряхнувшись, я сделал вид, что мне не больно. А мне больно. Очень. Вот прям пипец. Только этот гад, что отправил меня в полёт, уже рядом.
— Я убью тебя, Алекс. Такова моя цель.
— Не сегодня, консервная банка, — удар заклинанием воздушный кулак вперемешку с землёй, прилетевший ему в грудь, отправил робота полетать. — Не сегодня! — Я полетел к нему.
Так стоп. Что-то я забежал слишком далеко. Давайте я лучше расскажу, с чего всё началось, а то так не совсем понятно.

Пролог второй

Поля Небытия

Здесь, на расплывчатых границах реальности, раскинулись Поля Небытия — унылая, бескрайняя равнина, утопающая в седой мгле. Сквозь её толщу мерцал призрачный свет, не отбрасывающий теней. Именно этим путём Смерть сопровождала избранные души к вратам перерождения. Честь эта выпадала немногим: исключительно тем, чья воля оставила заметный след в мирах живых, свершившим нечто значительное за отмеренный им короткий век.

В тот момент сама Смерть, сгорбившись над своей вечной работой, методично выкашивала полосу призрачно-серебристой травы. Трава эта была особая — алчная, цепкая, жадно тянувшаяся к чистой энергии проходящих душ. Оставь её нескошенной, и она впивается в сущность путника, высасывая крупицы памяти, силы, самой личности. Чтобы душа не растратилась, не ослабла прежде, чем предстанет перед судом, Смерть и трудилась, взмахивая косой, которая оставляла за собой одно короткое затишье. В этом был её долг и, как ни странно, призвание — помогать. «Великий помогатор», — как звала себя в шутку сама Смерть.

Влажный шелест падающих стеблей нарушал гнетущую тишину. Прошёл час, затем ещё один. Наконец прямая тропа до самого горизонта была очищена. Смерть выпрямила спину, костяшками пальцев провела по неподвижной плоскости своего капюшона — жест, заменяющий усталое вытирание пота. Оставшийся с ней с незапамятных времён. Взглядом, лишённым глаз, но полным удовлетворения, она окинула свою работу.

«Недурственно, — промелькнула мысль, наслаждаясь видом проделанной работы. — Даже быстрее, чем в прошлый раз».

С чувством исполненного долга она плавно развернулась, намереваясь торжественным взмахом указать путь своей очередной подопечной к сияющим вдали Вратам. Но жест застыл в воздухе. За её спиной, на только что расчищенной тропе, не было никого. Только на самых краях просеки коварная трава уже начинала тянуться вперёд, распушаясь с неестественной, зловещей скоростью.

Наступила тишина, густая и осязаемая. Затем…

— КАКОГО… ДЕМОНА?! — проревело в Небытии, отчего серая мгла заколебалась, как вода. Смерть вскинула руки, и коса дрогнула в её хватке. — ГДЕ МОЯ ДУША?! Я ТУТ ГОРБАЧУСЬ, А ДУША ГДЕ?

Её взгляд (если это можно было так назвать) метнулся по пустой тропе к непроглядной дали, где ждали Врата. Трава, будто почуяв всеобщую неразбериху, тут же полезла на тропинку с удвоенной жадностью. Всё было кончено. Работа проделана впустую. Рекорд — не в счёт. Немыслимое раздражение обуяло Смертью. Ведь такое на её памяти произошло впервые. А затем она связалась с кем нужно, но там лишь развели руками, мол, сами не понимают, что происходит. Душа должна была прибыть, но что-то пошло не так.

Где-то в бесконечности, далеко от Поля Небытия, в мире, откуда должна была отправиться та самая душа, молодой человек по имени Александр Астапов неожиданно чихнул, запнулся и рухнул на плац. Скривившись, он потёр ушибленное колено, даже не подозревая, какой хаос он только что вызвал в самом сердце загробного бюрократического аппарата.

Глава первая

Что такое не везёт и как с этим бороться.

Россия, 2000 год. Секретная воинская часть где-то под Сибирью. Когда я отправился служить, то никак не думал, что попаду в часть, где готовят диверсантов и разведчиков. Рекрутёр что-то такое во мне увидел и предложил попробовать. А я, дурак, возьми и согласись. Во всём виновато советское кино. Такие фильмы, как «В зоне особого внимания». Вот и страдаю теперь. Бегая каждое утро под двадцать километров перед завтраком. Как говорит старшина Петров: «Чтобы каша пошла впрок, надо пробежаться ещё кружок».

— Рядовой Астапов, ко мне, — рявкнул старший сержант Георгий Поздняков.

Выбежав из строя, я подбежал к этому не самому доброму человеку и встал напротив.

— Упал, отжался. Раз бегать не умеешь и спотыкаешься на ровном месте.

— Есть, — сказал я и принялся отжиматься. Пока я это делал, Жора присел на корточки.

— Знаешь, рядовой Астапов, ты какой-то неправильный. Вечно спотыкаешься, ударяешься. Орёшь посреди ночи, пугая сослуживцев. Что с тобой не так?

— Сны плохие, товарищ старший сержант, — ответил я, продолжая отжиматься.

— И чего же тебе такого снится? Ну-ка удиви меня.

— Да вот снится, что вернулся я в родной Павловский Посад, а девушка моя с каштановыми волосами, карими глазами да в красивом голубом платье с другим вдоль реки гуляет.

— Вот зараза, — с чувством выразился Поздняков. — Ну а ты чего?

— А я подошёл к ним и как дал в пятак этому мудаку, а после цветы ей в лицо бросил и, развернувшись, ушёл бухать.

— Ай, красава, Санек! «Так и надо с ними», — с чувством произнёс Жора и отправил меня в строй. Нам ещё сорок кругов бежать, прежде чем на завтрак отправимся.

На самом деле я солгал ему. Чистой воды, отполированная, как парадная пряжка, ложь. Заученная мною на зубок. Я знал, что его Света сбежала с Махмудом, торговцем овощей на рынке, к тёплым морям. Потому как понимал: скажи я правду — ту, которую невозможно высказать вслух, — то недолог тот день, когда меня отправят прямиком в палату с мягкими стенами. Полгода назад Георгий действительно получил это унизительное письмо, и его горе было настолько искренним и громким, что в казарме потом неделю все спали как трупы. Он заставлял бегать нас вдвое больше и спарринговаться с ним, пока чувство предательства не отупело. Пользоваться чужим несчастьем — дело неблагородное, но куда деваться? Правда моя была гораздо страшнее.

А суть его всё в одном мерзком, назойливом «подарке», свалившемся на меня около года назад, как раз после учебки. Я стал видеть, как умирают люди.

Этот «подарочек» возникает в самые неудобные моменты. Может вцепиться в сознание сквозь тонкую пелену сна, может хлынуть при мимолётном прикосновении рукопожатия. Внезапная, резкая кинолента: вот человек спешит, не глядя под ноги, и его настигает грузовик. Или идёт зимой, задумавшись, а с крыши со свистом отделяется сосулька размером с телёнка. Банальнее — давится бутербродом утром, потому что проспал и теперь спешно запихивал его в рот. Картинки разные, а финал один. Я стал невольным зрителем в этом мрачном кинотеатре, билет в который мне вручили без моего на то согласия. А иногда и вовсе видение приходило просто так. Как вот сегодня, из-за чего я и запнулся, упав на асфальт плаца, при этом сильно ударившись коленом. Мне привиделось, как мой сослуживец Артур Каширин давится хлебом с сыром в столовой на ужине. Помочь ему не успели, и он умер.

Но вернёмся назад.

Всё началось с истории настолько абсурдной, что в неё, пожалуй, и правда сложно поверить без пары банок сгущёнки в качестве доказательства. Вот только их уж нет давно. Так что хотите верьте, хотите нет.

Только-только прибыл я к месту службы, от меня ещё пахло поездом, духами проводницы и тоской по цивилизации, как тут же был послан старшиной. Этим поручением была поездка в комендатуру. Получив ворох запечатанных конвертов, я выскочил на крыльцо, подгоняемый пронизывающим ветром. На обледенелой ступеньке нога поехала вперёд сама по себе. Я не побежал, а полетел, беспомощно загребая воздух, как пингвин, пытающийся взлететь. Папки и конверты, что я не успел убрать, взметнулись вверх серпантином.

Моё стремительное путешествие прервал не кто иной, как генерал Евгений Воронов — мужчина солидный, в шинели и при всех регалиях. Я, естественно, звания в полёте не разглядел и встретился с ним лбом, точнее, всей своей могучей головой, с которой слетела шапка, вдарил ему прямо в грудь. Он издал короткое глухое «Уф!» и рухнул на заснеженную плитку огромным «плацдармом» своего достоинства.

Извинения застряли у меня в горле. Мир резко поглотила темнота, но не от стыда. С козырька над входом, сорвавшись с того самого места, под который только что занёс ногу генерал, на мою несчастную голову обрушилась глыба слежавшегося льда и снега. Удар был оглушительным. Не столько даже болью, сколько внезапным отключением всего и вся.

Очнулся я уже в санчасти. Как выяснилось, мой череп продемонстрировал завидную крепость, отделавшись сотрясением, которое уложило меня на две недели. А генерал Воронов, человек, как оказалось, не лишённый своеобразного благородства, провёл нехитрые расчёты. Вывод был прост: если бы не моя голова, принявшая удар, то его собственная голова была бы на том самом месте и получила этой глыбой. Не мал был шанс отправиться ему прямиком к праотцам.

Медаль, разумеется, не светила — истинную причину «подвига» знали все заинтересованные лица. Но формально выходило, что рядовой Астапов ценой собственного здоровья спас высокое начальство. Награда нашла странную, но в армии понятную форму: перед строем мне торжественно вручили ящик. Не орденскую планку, а деревянный некрашеный ящик, от которого исходил сладковатый, манящий аромат цитрусов. Десять банок сгущённого молока и килограмм мандаринов, которые пахли Новым годом.

Отцовская наука, вбитая в меня и умом, и натруженной задницей, не подвела. Солдатский ремень — великий учитель. В тот же вечер ящик был вскрыт, а его содержимое выложено на общий стол в казарме. Глухой стук жестяных банок об дерево прозвучал для сослуживцев слаще любой речи. Одобрение было всеобщим и молчаливым, выраженным в хлопке по плечу и дополнительной порции каши на завтрак от парней, что попали в наряд на кухню.

С тех самых пор и живу. Я — со своим кинотеатром наперёд, а мир вокруг — в счастливом неведении.

***

Настоящее время. Когда я после завтрака отправился в санчасть обработать колено, то встретил там и пожал руку рядовому Женьку, что пришёл получить парацетамол (на деле же он пришёл к Наташке), как мне вдруг стало плохо. Перед глазами поплыли пятна, а в мозгу чётко и безжалостно развернулась картинка: Женька Комаров, этот любитель женской красоты в любом её проявлении, упадёт ночью, когда побежит к медсестре Наталье, он примется лезть по водосточной трубе и упадёт, сломав ногу. Не смертельно, но мучительно. Затем в санчасти у него оторвётся тромб, и к утру Женёк умрёт в «скорой», что поедет в город.

Я отшатнулся, бледнея. Он только озадаченно поднял бровь.

— Ты чего, Астапов, на диете что ли? Бледный вон какой, щёки впалые. Сгущёнку тогда всю нам отдал, а сам теперь ходишь трясёшься и на смерть похож. Ты, конечно, красава, но и о себе думать надо. Припас бы хоть пару баночек для себя. Парни бы поняли.

Я только промычал что-то невнятное, потирая внезапно вспотевший затылок.

***

Таким образом, сегодня умрут двое, — размышлял я, топая к казарме. И что мне делать? Как им помочь? Я рядовой, ходить свободно по территории воинской части не могу. Поймай меня старшина ночью на территории, и мне хана. Точно отправит квадратное катить, а круглое таскать. Или же траву красить в зелёный. Неважно, что на дворе зима и её нигде нет. Значит, придётся рисовать на снегу. Тут не ждут отмазок, тут ждут выполнения приказов.

Почему я так взволнован и мне хреново? Сегодня впервые всё было не так. До этого были сны и видения, но все они происходили не со знакомыми людьми. Так что даже захоти я помочь, то был не в силах это сделать. Я не ведал, где они живут, да и кто меня выпустит с закрытой территории?

На ужине я сел рядом с Артуром.

— Слышь, Каша (фамилия у него Каширин), а поделись бутером? — я потянулся к куску хлеба с сыром.

— Санёк, а ты не оборзел? — возмутился он и схватил быстрее меня бутер. — Мне, по-твоему, что, есть не нужно?

— Да нужно-нужно, я ж не спорю. Давай меняться. Я тебе две барбариски, а ты мне его. Согласен?

— Хм, — задумался он. — А почему бы и нет. Как раз вечером на дежурство, будет с чем чаёк погонять.

Мы обменялись, и в этот миг случилось странное. Я почувствовал, как на меня будто кто-то очень сильно разозлился. Да так сильно, что я сам чуть не подавился, точнее, подавился. Ведь я тут же запихнул бутер в рот, дабы Каша не передумал. Я начал задыхаться, из глаз брызнули слёзы. Артур стал стучать мне по спине, и только после третьего удара кусочек сыра со слюной и крошками хлеба вылетел изо рта, а я смог нормально вздохнуть.

— Спасибо, — откашлявшись и вытерев слёзы, проговорил я.

— Пипец ты, Санёк, — Каша покачал головой, при этом цокая языком. — На ровном месте чуть душу богам не отдал.

— И не говори, — ответил я, а про себя подумал, мол, это ты должен был им подавиться. Да уж, спасение — дело опасное. Ну к чёрту такие чудеса. Спасаю я, а взамен что? Сдохнуть самому? Нет уж, спасибо.

Мы отправились в казарму, где, стоя во время вечерней проверки я размышлял над случившимся с Артуром.

Честно, меня трясло. Одно дело считать, что это всего-навсего причуды мозга и потому я вижу смерти других, а другое — осознавать, что я вижу будущее. Это же жесть какая. Вот на кой-мне всё это нужно, а?

Я уже на своей железной койке, пытаясь расшифровать трещину на потолке, когда в казарму вошёл вновь старший сержант Поздняков. Его сапоги глухо отстучали по бетонному полу, остановившись у моего спального места.

— Астапов, подъём. Со мной, бегом, — бросил он коротко, не оставляя пространства для вопросов, и развернулся к выходу, давая понять, что мне следует идти за ним.

Коморка старшего сержанта, крохотная каморка в конце коридора, оказалась полной сюрпризов. Вместо ожидаемых учебных плакатов и уставов на столе красовалось настоящее пиршество. Под тусклым светом голой лампочки поблёскивала бутылка «Столичной», рядом лежали кружок малосольных огурцов, янтарные ломтики копчёного сала, пучок зелёного лука — откуда он его только добыл в февральской Сибири? — и скромная миска с варёной картошкой, припорошённой укропом.

— Присаживайся, братан, — Поздняков махнул рукой к табурету, а сам опустился на койку с таким видом, будто на него взвалили мешок с цементом. — У меня сегодня, считай, день рождения. Но орать и пить со всей ротой охоты нет. Твой рассказ про ту… дуру, — он провёл рукой по лицу, как бы смахивая нахлынувшую на миг печаль, — всё всколыхнул. Чёрт её побери. Понимаешь, да?

Я молча кивнул, опускаясь на табурет. Разрушать эту иллюзию, признаваться, что вся история с девушкой — выдумка от начала до конца, не было ни смысла, ни права. Человеку требовалось выговориться, а передо мной стояла задача стратегической важности: не дать товарищу в одиночку утонуть в этом море тоски и сорокаградусной жидкости. К тому же, аромат сала и хруст огурца были неотразимым аргументом. А если станет плохо? Значит, мой долг — обеспечить контроль и моральную поддержку. И никак иначе. Мы своих не бросаем.

Мы сидели в тесной комнатке, наполняя тишину негромким звоном рюмок, хрустом шкурки сала и разговорами, полными горькой солдатской философии. Клеймили неверных красавиц, которые не в силах дождаться своих защитников отечества. Когда бутылка опустела, а закуска сошла на нет, в голове созрел план.

— Жора, а что, если продолжим? — предложил я, осторожно поставив пустой стакан. — У Наташки-медсестры, я знаю, спирт медицинский припрятан. Чистый, горит, как душа грешника.

Поздняков, уже изрядно размякший, весело ухмыльнулся и пожал плечами, мол, а почему бы и нет.

Время было далеко за отбоем. Мы одевались, стараясь не звякать ремнями и приглушая скрип берцев, как пара сбежавших из дома школьников. И нечего смеяться. Нашему старшине на всё плевать с пожарной вышки. Дембель ты или дух — неважно. Наряд получишь на раз.

Тащась по тёмной, промороженной улице части к женскому общежитию, мы шли, прижимаясь к стенам и замирая при каждом шорохе. Как проскользнули мимо КПП, ведь здание находилось не на территории части, и патруля — осталось загадкой. Видимо, сама судьба, или что-то иное, на тот момент решила нам не мешать.

Подкравшись к двухэтажному кирпичному зданию, мы уже собирались искать окно медпункта, как вдруг движение на фасаде заставило нас замереть. В свете тусклого фонаря чётко вырисовывалась фигура в шинели, цепко карабкающаяся по водосточной трубе. Ловко и бесшумно, как опытный скалолаз, на второй этаж взбирался наш сослуживец — Женька Комаров. Тот самый, чью смерть я видел днём.

Поздняков толкнул меня локтем в бок, пригнулся и прошептал, широко раскрыв глаза от изумления:

— Смотри-ка… Да это же наш Казанова! На подвиги, значит, решился.

Я не ответил. Холодный комок страха и понимания сжался у меня в желудке. Видение не солгало. Он шёл к Наталье. И теперь я знал точно, что всё так и будет: падение и сломанная нога ждали его на обратном пути. Но сначала — этот рискованный спуск по обледенелой трубе, который в его состоянии мог закончиться куда трагичнее. Ведь они точно там выпьют, вот и причина падения.

— Жора, глянь, а это не Комаров там часом лезет в окно с гирляндами? — указал я пальцем.

— Похоже, что так. Пошли к нему. Нас сторож не пропустит, а он нам бутыль из окна скинет в сугроб.

— Жень! — начал я шипеть, а Поздняков присоединился, отчаянно маша руками в темноте, пытаясь привлечь внимание нашего карабкающегося Казановы.

Комаров дёрнулся, а после застыл на трубе и медленно, с осторожностью кошки, повернул голову, пытаясь разглядеть, кто его окликает. В этот самый миг его левая рука, ища новую точку опоры, нащупала не металл, а пустоту. Раздался короткий, приглушённый вскрик, и его фигура резко отделилась от стены, начав неудержимое падение.

Да, в моей крови гулял спирт, но трезвости взгляда он не отнял. Наверное. Не очень я в этом уверен. Я отчётливо видел, что тело Комарова летит не в пушистый сугроб у стены, а прямиком на расчищенную бетонную дорожку, где его ждали не снег, а жёсткий, промёрзший асфальт.

О чём я думал в тот момент? Если честно, мысли не было. Одна инстинктивная, животная реакция и какая-то пьяная, безрассудная уверенность, что это — единственно верный ход.

В тот миг, когда Женька был уже в трёх метрах от земли, я рванул с места. Не бежал — прыгнул вперёд, всем телом пытаясь оттолкнуть падающее тело в сторону, в тот самый сугроб. Физика, однако, штука упрямая.

Итог был предсказуем и плачевен. Глухой удар, хруст, отдавшийся в костях, и пронзительная, белая от боли тишина, в которой я осознал, что лежу на спине и не чувствую левую половину тела. Сломана рука, ключица и, как выяснилось позже, пара рёбер. В санчасть, а затем и в гарнизонный госпиталь я угодил на полтора месяца.

На сей раз никаких ящиков со сгущёнкой мне не вручали. Зато за мной, по личной просьбе медсестры Наташи, ухаживала Рита Прокопьевна — девушка строгая, но с золотыми руками и запасом домашнего варенья, которым тайком от врачей снабжала палату. Наташа, чьё сердце явно дрогнуло после моего ночного подвига, решила отблагодарить меня таким образом.

Признаюсь, это было почти идиллическое время.

До приказа оставалось пятьдесят два дня, когда очередное видение вползло мне в сон. На сей раз фигурантом опять был Артур. Приснилось, будто он на кухне, в наряде, поскальзывается на упавшем, раздавленном помидоре, летит на спину, а с плиты ему прямо на грудь сваливается огромная пузатая кастрюля с только что приготовленным борщом. Мой друг сварился заживо, как рак в кипятке. Проснулся я в холодном поту.

Я уже уяснил железное правило: спасение жизни оборачивается для меня персональным, часто абсурдным возмездием. Может, не столь фатальным, но неизменно болезненным и унизительным. Отчего я стал задаваться вопросом: а оно мне надо?

Тяжело вздохнув, я, ещё лёжа на койке, скомкал грязные портянки и, точно рассчитав момент, швырнул их в открывающуюся дверь. Ту самую дверь, в которую как раз входил старшина Петров.

— Астапов, ты совсем охренел?! — прогремел его рёв, наполнив казарму. Конечно, он сказал по-другому, но не будем уподобляться. Последовал стремительный подход, и его здоровенный, как окорок, кулак впечатался мне в физиономию. Вслед за этим я получил наряд вне очереди — прямиком на ту самую злополучную кухню, подменяя Артура.

Кастрюля на меня, конечно, не свалилась. Но проклятый, незримый помидор сделал своё дело — я поскользнулся на мокром полу и вывихнул ногу с таким мастерством, что снова, к вящей радости Риты Прокопьевны (и, чего греха таить, к моему внутреннему облегчению), угодил в санчасть на неделю.

Когда я вышел, новое видение не заставило себя ждать. И здесь меня посетила странная мысль. Раньше картинки смерти приходили о разных людях — случайных прохожих, сослуживцах. Теперь же фокус упорно и неуклонно держался на одной-единственной цели — Артуре Каширине. Почему? Закономерность ускользала, оставляя огромный тревожный осадок.

На сей раз, по старой доброй традиции, он должен был подавиться. Не чем-нибудь, а маринованным горошком — любимой солдатской валютой. Во сне я видел это со всей отчётливостью: синее лицо, хрип, беспомощные хватания за горло. Так как есть его собрался ночью, вот никто ему и не помог. Притом Каша никогда не крысил и готов был поделиться, но только не тем, что отложил на ночь.

В реальности же я просто стащил у него заветную банку из тумбочки. Артур, обнаружив пропажу, немедленно обвинил в краже соседа, Марата (Мартына) Буткевича, и между ними завязалась эпическая, но тихая, чтобы не поднять тревогу, потасовка.

Честно говоря, я не хотел проверять на себе, каково это — давиться консервированным горохом. Был почти уверен, что если попрошу банку, участь моя будет предрешена. Только не знаю, какая высшая сила так упорно метила в Артура, но мне она явно мстила с особым усердием. Потому что в разгар их драки мне «случайно» (во что я верил с огромным трудом) прилетело сапогом Мартына прямиком в глаз.

Фингал вышел на славу, сочный, переливавшийся всеми оттенками фиолетового и жёлтого. Прозвище «Синяк» приклеилось ко мне прочно и сопровождало до самого дембеля. Как, впрочем, и Артура, которого за оставшееся время службы мне пришлось спасать ещё семнадцать раз.

Чего он только не предпринимал, ненароком ставя под угрозу своё существование! То чуть не угодил под грузовик, то, готовясь к броску гранаты, выронил её у своих же ног, выбросив вместо неё чеку. Я в тот момент, к слову, едва не отправился к праотцам сам — от ужаса чуть не двинул кони, но чудом успел вытолкнуть его из зоны поражения.

А было это дело так.

Я понял из сна, что завтра взвод отправится на полигон. Так что выскочил из палаты в одних подштанниках прямиком к врачу, дабы отпустил, мол, очень хочется на учения.

Расплата за героизм была суровой — мне влетело за то, что бросился в яму к Артуру в момент, когда он готовился к броску, ото всех, от сержанта до самого генерала Воронова, словесным ураганом небывалой силы. Но только словесно — формально я в очередной раз спас жизнь. Пришлось тогда отмазываться байкой про вещий сон и бабку-ворожею в роду. Солдаты — народ суеверный, проглотили. Я выдохнул с таким облегчением, что, казалось, выдохнул вместе с воздухом и часть собственной души.

А в голове уже назойливо стучал вопрос: почему именно Артур? И что будет, когда наш счёт закончится и мы окажемся на гражданке, где опасностей, судя по моим видениям, для него приготовлено немерено? Только я уже не смогу его спасти.

***

Смерть сидела напротив того, кто отвечал за удачу живых.

— Вот скажи мне, подруга. Я тебе чем-то насолила? — белокурая красавица в летнем сарафане и белых босоножках сидела на стуле и весело болтала ногами, отрицательно мотая головой. — Так чего ты его постоянно спасаешь? Мне он нужен. Я тропу уже не знаю какой раз кошу. Он должен быть здесь.

— Понимаю, но тут я бессильна. Кто-то не хочет его отпускать. Я вообще на него не смотрю даже вполглаза. Честно-пречестное, — легко соврала Фортуна. Она смотрела, и ещё как. Это было одно из её любимых в последнее время занятий. Смерть и так и эдак пыталась подставить смертного, но тот упорно не хотел отправляться с ней на встречу.

— Хорошо, допустим, так, как ты говоришь. Тогда что мне делать?

— А что мне за это будет? — Удача игриво улыбнулась и создала себе леденец, начав его облизывать.

— Чего ты хочешь?

— Ты будешь моим должником. И когда я попрошу, ты мне не откажешь в услуге.

— А не жирно?

— Нет, он без калорий. Ну почти, — отмахнулась она леденцом из вишни.

— Я не про леденец, а про твоё желание, — раздражённо проговорила Смерть.

— А-а-а-а, не-а, нормально.

— Ладно, хорошо, — Смерть встала и повела косой. Она крайне редко вмешивалась в дела смертных, но нарушать план она никому не даст. Допусти она такое и тогда все её коллеги будут над ней смеяться. Нет уж спасибо.

— Тебе нужно некоего Александра Астапова… Ну того, ты понял. Тогда и тот, кто тебе нужен, появится здесь.

— Мирозданию это не понравится.

— Скорее всего, но, думаю, в этот раз прокатит.

— Уверена?

— Не-а, — улыбающаяся Фортуна, достав из воздуха стакан с изумрудной газировкой принялась активно пить.

— Как же ты бесишь. Вот честное слово. Тебе будто пять лет.

Смерть встала. Говорить дальше смысла не было.

— Пойду, пора уже косить, — сказала она и махнула косой. А затем обернулась.

— Александр Астапов, говоришь? Сослуживец его? — Фортуна была занята тем, что вытягивала лимонад из стакана трубочкой, а затем рассматривала зелёный язык в зеркальце, потому только согласно кивнула, потом сделала глоток из трубочки, отчего подавилась и закашляла.

Смерть же только покачала головой и пошла по своим делам.