Мне бы в маги! книга вторая

Мне бы в маги 2

Глава первая

— Ну и чего ты так суетишься? — Нуа лениво приоткрыла один глаз, янтарный на чёрной морде, и уставилась на мечущегося по клетке хорька.

— Чего-чего? — Дымок замер на мгновение, уставился на неё и тут же снова заметался. — На свободу хочу! А ты разве не хочешь?

— Да не придёт он за тобой, — ягуариха зевнула, растягивая пасть так, что стали видны острые, как кинжалы, клыки. Чёрная шерсть отливала синевой в тусклом свете подвала, и казалось, что она сама — часть темноты, лишь глаза горят двумя янтарными углями. Хорёк дёрнулся. Каким бы он разумным ни был, животный инстинкт никто не отменял.

Многое у пробуждённых изменилось за годы эволюции: они научились ходить на двух лапах, передние конечности обрели подвижность, почти как у людей, но вот эта часть — зубы, когти — стала только опаснее. Словно природа решила: разум разумом, а защищаться ты должен уметь. А уж ягуары в этом преуспели больше других.

— С чего бы это? — Дымок насупился, уши его прижались к голове, а усы воинственно встопорщились.

— Потому что все гладкокожие думают только о себе. — Нуа отвернулась, положив голову на лапы. Чёрная шерсть сливалась с тенями в углу клетки, и если бы не светящиеся янтарём глаза, хорёк, наверное, вообще перестал бы её видеть. — Запомни это. Раз и навсегда.

— Думаешь? — он с сомнением почесал за ухом, покосившись на лестницу, где скрылся Артур. — Мне вот он показался нормальным.

Нуа не ответила. Только прикрыла глаза — и тут же растворилась в темноте окончательно, лишь слабое колыхание шерсти выдавало, что она не спит, а просто не хочет говорить. Горький опыт, врезавшийся в память шрамами, которые не заживают, подсказывал: все гладкокожие одинаковы. Конченые твари, думающие только о себе. Веры им нет и быть не может.

Она вздохнула — едва слышно, скорее угадываемо, чем слышимо, — и замерла. Разбудить её теперь мог только реальный шум, а не пустая болтовня наивного хорька.

***

Артур поднимался по лестнице медленно, осторожно, пробуя каждую ступеньку носком сапога, прежде чем перенести на неё вес. Подвал был каменным — основательный такой, на совесть сложенный фундамент, — но вот всё, что выше, оказалось деревянным. А дерево, как известно, скрипит, когда хочет тебя выдать. А оно хочет, он в этом был уверен.

Лестница не скрипнула. То ли повезло, то ли строили на совесть. То ли хотела отличиться от других, мол, я не такая.

Оказавшись наверху, он замер, прислушиваясь. Тишина. Тогда высунул голову из проёма и огляделся.

Длинный коридор — метров двенадцать, не меньше. В самом конце — дверь, массивная, обитая чем-то, издали непонятно. Ещё две — по бокам, одна напротив другой. Света было ровно столько, чтобы не расшибить лоб, но и не разглядеть детали. Источник — небольшой светильник, прикрученный к стене, внутри которого что-то шевелилось.

Он подошёл ближе, прищурился. За стеклом копошились насекомые. Странные — не то светлячки, не то пчёлы, а может, и те и те сразу, скрещённые кем-то с богатой фантазией. Они мерно переползали по внутренним стенкам, и от их тел исходило мягкое, зеленоватое свечение.

— Бедняги, — шепнул он, покосился на замочек, дёрнул — открыто. Приоткрыл дверцу.

— Летите, братья по неволе.

Секунду ничего не происходило. Потом одно из насекомых отделилось от роя, подлетело к его уху и отчётливо, хоть и тихо, произнесло:

— Спасибо.

Он замер с открытым ртом, а рой тем временем резко взмыл вверх, к потолку, и исчез в узкой щели, оставив его в темноте.

«Куда я попал?» — мысль метнулась в голове и тут же испарилась, вытесненная более насущными вопросами.

Он потряс головой, прогоняя оцепенение, и заставил себя думать о деле.

Итак, расклад такой: первое — нужно оружие. Карандаш, вилка, на худой конец шариковая ручка. Если у этих магов хлипкие шеи, сойдёт и она. Правда, судя по рассказам, они скорее превратят тебя в пепел, чем подпустят на расстояние укола. Значит, надо действовать быстро, пока они заклинание не прочитали. Или что они там делают? Значит, нужен пистолет и лучше с глушителем.

Он мысленно выругался. Надо было читать фэнтези, а не боевики про «Тридцатого». Но кто же знал, что оно вот так обернётся?

— Вот где я тут пистолет возьму? Тут же маги! — прошептал он, оглядывая пустой коридор. — Хотя бы нож какой.

Внутренний голос, въедливый и до ужаса знакомый, тут же отозвался:

— А толку, Артур? Тело это — дерьмо. Ни бегать толком, ни драться. Что ты им сделаешь?

— Не ругай своё тело, — одёрнул он себя шёпотом. — Оно теперь твоё. Не нравится — сделай лучше. Ныть мы все горазд, а своё надо любить. Когда любишь — не ноешь, а качаешь.

Он вспомнил, откуда эти мысли. Куратор из спецназа ГРУ, старый жёсткий мужик, объяснил ему это после того, как он, тогда ещё молодой и глупый, посмел усомниться, что сможет дотянуться до уровня «прославленных». Отец, кстати, тоже всегда говорил: «Тело — это инструмент. Хороший инструмент требует ухода».

Отец… Он мотнул головой, отгоняя воспоминания. Хороший мужик, правильный. Мать ни разу пальцем не тронул, хотя орал так, что стены дрожали. И уходил, хлопал дверью, но возвращался. Всегда возвращался.

— Так, всё, — приказал он себе. — Брысь, воспоминания. Нам выбираться надо. И не только выбираться.

Он глубоко вздохнул, разгоняя кровь, и шагнул в коридор, стараясь ступать бесшумно.

Открыв ближайшую дверь, он просунул голову внутрь и замер, привыкая к полумраку. В комнате было окно — небольшое, запылённое, но сквозь него уже пробивался сероватый рассветный свет. Этого хватило, чтобы понять: помещение служило складом для всякого хлама. Старая мебель, сломанные стулья, какие-то ящики, груды тряпья — всё свалено в кучу без намёка на порядок. Искать здесь что-то полезное, да ещё и не шуметь при этом, было гиблым делом.

Он аккуратно притворил дверь — ручка мягко щёлкнула, но вроде бы не слишком громко — и двинулся к следующей.

За ней оказалась уборная.

Он едва не рассмеялся вслух. Белый трон. Ну, почти белый — с желтоватым налётом и тёмными разводами, но главное, что он был. После нескольких дней, проведённых на улицах, где нужду приходилось справлять где придётся, он уже мысленно смирился, что угодил в какое-то антисанитарное Средневековье. Даже в подвале у всех в клетках стояли горшки, и это выглядело дико. А тут — цивилизация.

Настроение скакнуло вверх. Если местные додумались до нормальной уборной, значит, здесь можно жить.

— Артурчик, соберись, — одёрнул он себя шёпотом. — Ты на вражеской территории. Хватит пялиться на унитаз.

Он быстро окинул помещение взглядом — ничего, что могло бы сойти за оружие, не обнаружил и вышел обратно в коридор.

Тот вывел его в просторный холл. Судя по всему, гостиная. На полу — овальный ковёр с цветочным узором, протёртый посередине, но ещё добротный. Вокруг него полукругом расположились диван и три кресла, обитые тёмно-зелёным бархатом. Вся мебель была развёрнута к камину — холодному, с грудой пепла на решётке.

Чуть поодаль — обеденная зона. Стол, шесть стульев, на столе — пустые бутылки из-под вина, тарелки с остатками еды. Сыр, колбаса, овощи. Он сглотнул — так сильно, что шея дёрнулась. Рука сама потянулась к куску мяса, но он заставил себя отдёрнуть её.

Нельзя. Он давно не ел, и если сейчас набросится на еду, организм просто вырубится, бросив все силы на переваривание. А ему нужна ясная голова. Он постоял секунд пять, глядя на еду, сглотнул ещё раз и отвернулся.

Стены гостиной были выкрашены в цвет ванильного зефира — мягкий, тёплый оттенок. На них висели картины с видами природы: лес, озеро, горы. Шторы на окнах — плотные, тёмно-синие, почти не пропускающие свет. Уютно, но чувствовалось, что убирались здесь давно. На полу — пятна, на мебели — пыль, на столе — следы давней пирушки.

Пройдя через гостиную, он заметил в углублении кухню. Гарнитур — старый, но крепкий, чем-то похожий на тот, что стоял у его тётки в деревне. Он бесшумно подошёл, прислушался — тихо — и открыл верхний ящик.

Вилки, ложки, несколько ножей.

Сердце ёкнуло. Он взял все ножи, какие нашёл, быстро рассовал их по карманам, за пояс, один сунул в рукав. В его нынешней одежде это смотрелось нелепо — худой оборванец с арсеналом на пол-лица, — но уж лучше так, чем с пустыми руками.

Один нож, с деревянной потёртой рукоятью, местами даже треснувшей, он оставил в руке. Сжал покрепче, взвесил. В руке появилась уверенность. Не та, что даёт автомат, но всё же.

— Ладно, — выдохнул он, поворачиваясь к выходу из кухни. — Теперь можно искать тех, кто здесь главный.

Через пять минут осторожных перемещений по первому этажу он понял: спален здесь нет. Значит, есть второй. Вопрос в том, что делать дальше — ждать внизу, устроить засаду, или подняться самому, пока хозяева не проснулись?

Он обернулся на стол, заваленный остатками вчерашней пирушки. Двенадцать пустых бутылок. Двенадцать! Он прикинул, что если бы сам выпил хотя бы треть от этого количества, то уже был бы в полном отключке. Что у магов за организм — непонятно, но есть надежда, что те двое, кого он собирается навестить, спят сейчас мертвецким сном.

Он скинул сапоги, оставшись в одних тонких дырявых и вонючих носках, и ступил на лестницу. Каждая ступенька проверялась на вес — сначала носок, потом пятка, потом перенос центра тяжести. Дерево не скрипело, словно тоже понимало, что на кону.

Наверху обнаружились три двери. Из двух доносился такой храп, что он на мгновение растерялся и замер, прислушиваясь. Как он мог не слышать этого в подвале? Стены здесь, видимо, были потолще.

Он толкнул ближайшую дверь, приоткрыл ровно настолько, чтобы просунуть голову, и огляделся.

Мужчина лет сорока развалился на кровати, как морская звезда, — ноги и руки раскинуты в стороны, лицом в подушку. В комнате царил такой срач, что, казалось, здесь могли бы зарождаться новые цивилизации. Постельное бельё, некогда белое, превратилось в серое с тёмными пятнами пота. По углам валялась одежда, на полу — носки, пустые бутылки, какие-то огрызки. Как они не сдохли от антисанитарии — уму непостижимо.

Он шагнул внутрь, стараясь дышать через раз. Запах стоял соответствующий. Он принялся обыскивать комнату — аккуратно, не производя лишнего шума. Перетряхнул вещи на полу, заглянул в ящики комода, проверил карманы куртки, висевшей на стуле. Пусто. Ключей не было.

Он выдохнул, одними губами проговорил: «Нету», — и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

Оставалась вторая комната — та, откуда храп был чуть тише.

Он приоткрыл дверь и замер от неожиданности. Здесь всё было с точностью до наоборот. В комнате пахло цветами — то ли освежителем, то ли сухими травами, разложенными по углам. Бельё — белоснежное, почти сияющее, пахнущее свежестью. Мужчина тех же лет лежал, свернувшись калачиком, зажав между ног комок одеяла. Одна нога была заметно короче другой — видимо, старая травма или врождённое.

Одежда аккуратно сложена на стуле, обувь ровно стояла у двери. На тумбочке, рядом с лампой и книгой, лежали ключи.

Он перевёл взгляд на спящего. Тот дышал ровно, но храп у него был такой, что стёкла звенели. И всё же что-то подсказывало: этот товарищ спит чутко. Очень чутко. Надо не спешить.

Он бесшумно шагнул к тумбочке, протянул руку…

И в этот момент первые лучи солнца пробились сквозь щель в шторах и ударили прямо в лицо спящему.

Тот дёрнулся, перевернулся на другой бок, открыл глаза и уставился прямо на него, тянущегося за ключами.

— Ты как выбрался?! — рявкнул некромант, вцепившись мёртвой хваткой в запястье парня.

В глазах его вспыхнуло что-то тёмное, губы зашевелились, начиная заклинание…

Но он уже не думал. Рука с ножом метнулась вперёд, опережая мысль. Лезвие вошло в горло мягко, почти без сопротивления, словно в масло. Заклинание оборвалось на полуслове, захлебнувшись булькающим звуком.

Некромант замер, глядя на него расширенными глазами. Рука, сжимавшая запястье, ослабла и безвольно упала на кровать.

Он выдохнул, выдернул нож и отступил на шаг, глядя, как по белоснежной подушке расползается тёмное пятно.

За миг до того, как губы некроманта принялись выговаривать заклинание, перед глазами **него** вспыхнула картина.

Яркая, чёткая, до мурашек реальная — будто не видение, а сама жизнь, ворвавшаяся в сознание. Мужчина, который только что лежал на кровати, теперь стоял на балконе огромного дома. Внизу, во дворе, был установлен жертвенный алтарь. На нём, извиваясь в путах, лежала молодая женщина. Рядом — второй алтарь, поменьше, а на нём ребёнок. Мальчик лет пяти. Он плакал, звал маму, а та, захлёбываясь слезами, шептала: «Скоро встретимся, сынок. Скоро будем вместе. Далеко-далеко отсюда».

Картина сменилась. Тот же мужчина, но теперь в окровавленном фартуке, стоял над молодой парой. Жених и невеста — судя по остаткам праздничных нарядов, их выкрали прямо со свадьбы. Он резал их медленно, смакуя каждый крик, и смеялся. В голос. Запрокинув голову, наслаждаясь.

Он не понял, как его рука выхватила нож. Тело сработало быстрее мысли. Лезвие вошло в горло мягко, точно, без колебаний. Некромант дёрнулся, захрипел, зажимая рану ладонями, но кровь уже хлестала между пальцев, заливая белоснежную подушку.

— Такие твари жить не должны, — выдохнул он, глядя в расширяющиеся, стекленеющие глаза.

И не было в нём ни капли сожаления. Ни грамма. То, что он увидел, было будущим. Будущим, которое он только что предотвратил. Откуда в нём эта уверенность? Он не мог бы объяснить. Но ощущение правильности поступка заполняло всё существо, вытесняя страх, сомнения, дрожь в коленях. Он стоял и смотрел, как жизнь уходит из тела. Когда всё кончилось, он выдохнул, вытер нож о край простыни и сунул обратно в карман. Схватил ключи — с тумбочки. Потом обыскал комнату.

Под кроватью обнаружился тайник. Хитро спрятанный — в ножке кровати, но открылся легко: на шее убитого висел ключ, маленький, почти незаметный. Он усмехнулся. Хочешь спрятать хорошо — спрячь на видном месте.

В тайнике лежал кошель. Увесистый. Он сунул его за пазуху и двинулся к выходу.

Уже на лестнице остановился. Нет. Так дело не пойдёт.

Он вернулся. Подошёл к первой комнате, где спал тот самый, который храпел как реактивный двигатель. Осторожно коснулся его ноги — босой ступнёй, чуть выше щиколотки.

И новые видения нахлынули, сбивая дыхание, вышибая пот, леденя кровь.

Он видел этого человека у власти. Видел, как тот, дорвавшись до силы, устраивал массовые казни. Как сжигал деревни, населённые разумными животными. Как пытал, насиловал, убивал детей — не за идею, не за веру, а просто потому, что мог. Потому что это доставляло ему удовольствие.

Он открыл глаза. Ладонь снова сжимала нож.

— Я вашего брата изведу, — прошептал он, глядя на спящего. — Вы, твари, в этом мире жить не будете.

Он понимал: эти два убийства лягут на его психику тяжёлым грузом. Они будут сниться ему по ночам, являться в кошмарах, терзать совесть. Но он всё равно сделает то, что должен. Потому что они ещё и свидетели, видевшие его лицо, запомнившие приметы, — это риск. А рисковать сейчас нельзя.

Нож вошёл в сонную артерию быстро, чисто, почти профессионально. Спящий даже не проснулся — просто перестал храпеть.

Он вытер лезвие, спрятал его и вышел из комнаты, стараясь не смотреть на дело рук своих.

Внизу, в гостиной, он на секунду задержался, бросил взгляд на стол с остатками пирушки, на бутылки, на недоеденный сыр. Есть хотелось дико, но времени не было.

***

Спустившись вниз, он распахнул дверь в подвал — теперь уже не таясь, громко, почти вызывающе. На него тут же уставились две пары глаз. Одни — чёрные, как сама ночь, с янтарными искрами в глубине. Другие — огромные, янтарные, горящие в полумраке, будто два драгоценных камня.

— Простите, ребятки, задержался, — шепнул он им и широко улыбнулся.

— Ха! — Дымок подпрыгнул на месте, едва не опрокинувшись. — Съела, кошка? Говорил же, что придёт!

Он молча отпёр клетку хорька. Тот вылетел наружу пушистым ураганом, взобрался по штанине на плечо и оттуда, с высоты, торжествующе уставился на ягуариху.

Он уже шагнул к клетке Нуа, когда Дымок вдруг вцепился коготками ему в ухо.

— Не выпускай её!

— Почему? — он замер, покосившись на хорька.

— Она в тебя не верила! — Дымок надулся, усы воинственно встопорщились. — Пусть сидит тут. Страже сообщим, они её выпустят.

Нуа зашипела. Медленно, угрожающе, обнажив клыки, от одного вида которых по спине бежали мурашки. Она явно собиралась высказать мелкому всё, что о нём думает, но сдержалась. Вместо этого перевела взгляд на него. Янтарные глаза смотрели пристально, изучающе.

— От тебя пахнет смертью, — произнесла она низко, с лёгкой хрипотцой.

Он не ответил. Только шагнул к её клетке и, глядя в упор, открыл дверцу.

— Выпускай, так и быть уж, — буркнул хорёк. — Но с нами она не пойдёт. Про остальных лучше страже сообщим.

— Я бы не советовала светиться перед стражей, — Нуа дёрнула ухом и кивком головы указала на дальний угол. — Вон троллю открой клетку. Как проснётся — начнёт буянить. Стража сама припрётся и всех освободит. Если тебя вдруг совесть мучает за остальных.

Он оглянулся на огромную клетку в углу, где всё ещё спал тролль. Подошёл, снял замок, отодвинул засов, приоткрыл дверцу. Тролль даже не шевельнулся — дрых без задних ног.

— За мной, — Дымок спрыгнул с плеча и шмыгнул к лестнице, даже не оглядываясь, уверенный, что за ним пойдут.

Нуа выскользнула из клетки бесшумно, как тень. Ни одного движения лишнего, ни звука. Только взгляд — настороженный, тяжёлый.

Он пошёл следом, то и дело косясь на ягуариху. Честно говоря, он её немного побаивался. Кило под девяносто весу, лапищи такие, что одним ударом перешибёт хребет, и при этом — грация, от которой глаз не оторвать. Каждое движение плавное, текучее, будто она не идёт, а танцует в полумраке.

На улице он замер, оглядываясь.

Город был незнаком. Совсем. Узкие улочки, невысокие каменные дома, мостовая из тёсаного камня — ничего похожего на то место, где его схватили. Выходит, пока он был без сознания, его куда-то перевезли. Зараза.

— Дымок, где здесь выход из города? — спросил он, стряхивая оцепенение.

— Смотря куда ехать надо, — хорёк прищурился, почесал за ухом задней лапой. — Блохи в этом подвале кусачие.

— Как можно дальше от проблем, которые здесь скоро начнутся. И где можно поесть.

— Тогда на север, — Дымок махнул лапкой куда-то влево. — Там портовый городок есть. Небольшой. Вкусно кормят, и народ нормальный. К пробуждённым с пониманием относятся.

— Да, я тоже о нём слышала, — неожиданно подала голос Нуа.

Он обернулся к ней. Ягуариха стояла в двух шагах, замерев как изваяние, и смотрела куда-то вдаль, поверх крыш.

— Отлично, — кивнул он. — Тогда веди.

И вдруг он остановился.

— А ты с нами пойдёшь? — спросил у ягуарихи, глядя прямо ей в лицо, которое невольно завораживало.

Нуа перевела на него взгляд. Медленно, будто взвешивая каждое слово.

— Да. У меня перед тобой долг. Ты спас мне жизнь, хоть и не был обязан.

— Я тебе его прощаю, — он мотнул головой. — Можешь идти на все четыре стороны.

— Прогоняешь? — брови ягуарихи взлетели вверх почти по-человечески.

— Нет. Просто я собираюсь заняться не самым хорошим делом.

— Каким же? — она склонила голову набок, большие глаза сузились.

— Хочу устранить всех некромантов. — Он помолчал. — Чувствую, в этом моя цель.

— Ты псих, мальчик, — выдохнула Нуа.

— Может быть. Поэтому лучше тебе со мной не оставаться.

Ягуариха смотрела на него долго, очень долго. Потом в её глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку.

— Я уж как-нибудь сама решу, с кем мне оставаться.

Он хотел возразить, но встретился с ней взглядами и понял: спорить бесполезно. Эта кошка привыкла решать за себя.

— Что ж, — он развёл руками. — Тогда пошли.

Троица двинулась на север. Город ещё спал, только редкие прохожие попадались навстречу, да где-то вдали залаяла собака. Когда колокол на башне отбил семь утра, они уже миновали последние дома и вышли на пыльный тракт, уходящий в сторону моря.

***

Три дня спустя.

Магистр Штраус сидел в гостиной дома, который сняли всего несколько часов назад. В окна лился серый утренний свет, падал на роскошный ковёр, на тяжёлые портьеры, на стол, за которым расположился хозяин. Он прибыл в город только этим утром, но Карлосон — местный осведомитель — перехватил его прямо у въездных ворот и сразу направил сюда, подальше от лишних глаз.

Сейчас же перед Штраусом стоял, виновато опустив голову, ученик ордена «Длань Смерти». Самый младший из троицы, которой магистр поручил важное дело. И, как ни странно, самый сообразительный. Остальные двое, похоже, сообразительностью не отличались, раз померли.

Штраус барабанил пальцами по подлокотнику кресла, рассматривая парня. Тот мялся, переступал с ноги на ногу, но молчал, дожидаясь вопроса.

— Так что там, говоришь, случилось? — наконец произнёс магистр, останавливая пальцы и прищуриваясь.

— Один из пленников вырвался на свободу, — ученик сглотнул, — а после убил наших братьев Гастона и Еврелия.

Штраус медленно подался вперёд, опираясь локтями о стол.

— Как ему это удалось?

— Они были мертвецки пьяны. — Парень потупил взгляд, разглядывая носки своих сапог. — Отмечали, что выполнили ваше поручение. Тот, кто выбрался, сначала убил Еврелия, а потом вернулся в комнату Гастона и прикончил его.

— Почему ты жив?

— Меня в ту ночь не было. — Ученик поднял глаза, но сразу же опустил обратно. — Я был в доме удовольствий. Не хотел пить с ними.

Штраус хмыкнул, но ничего не сказал. Просто кивнул, приглашая продолжать.

— Откуда тогда тебе известны такие подробности?

— Мышь рассказала. — Парень нервно дёрнул плечом. — Я пригрозил, что нашлю хворь на всех мышей в городе. Она и поведала.

— Ненавижу пробуждённых, — скривился Штраус, проведя ладонью по лицу, будто смывал неприятный привкус с губ. Звание «магистр» не имело отношения к его магическому рангу — в магии он достиг уровня мастера, четвёртого по силе среди магов. Если считать по принятой в мире квалификации: послушник, ученик, учитель, мастер, верховный мастер, архимаг и верховный архимаг — архимагистр, как его иногда называли. Специальные артефакты измеряли силу и присваивали ранг, но Штраусу на эту формальность было плевать. Он знал, чего стоит.

— Она сказала, как он выглядит и куда пошёл? — спросил магистр, возвращаясь к делу.

— И да, и нет. — Ученик развёл руками. — Куда пошёл — не знает.

Штраус помолчал, глядя куда-то в сторону окна. Потом резко перевёл взгляд обратно.

— Сожги дом. А на мышей хворь всё же найди. Понял?

— Да, магистр Штраус. Всё сделаю.

— Что с пленными? — Магистр взял со стола яблоко, повертел в пальцах, но откусывать не стал.

— Их допрашивает стража. Из столицы едет следователь королевской безопасности.

— Это плохо. — Штраус отложил яблоко. — Возьми золото. Подкупи стражу и убей всех. Никто не должен ничего рассказать.

— Сделаю.

Магистр вернул яблоко в корзинку, скрестил руки на груди.

— Дальше. В этом городе нам пока светиться нельзя. Перебирайся в соседний. Снимешь там пару домов. Людей я тебе пришлю через неделю. — Он сделал паузу, прищурился. — Нужно двадцать душ. Разумных. Размер не важен. Пусть даже мыши будут, но обязательно пробуждённые. Понял?

— Да.

— Отлично. — Штраус кивнул, давая понять, что разговор окончен. — Выполняй. Сделаешь — получишь два камня силы.

Ученик склонил голову, пряча довольную улыбку.

— Благодарю, магистр.

И вышел, бесшумно притворив за собой дверь.

***

Когда карета магистра Штрауса, покачиваясь, выехала на центральную площадь, слух резанул надрывный рёв. Сквозь стук копыт и скрип колёс пробивался низкий, гулкий голос, усиленный то ли магией, то ли просто невероятной мощью лёгких.

— Да сколько можно?! — орал тролль. Он стоял в центре площади, возле фонтана, и размахивал какой-то бумагой, размером с небольшую простыню. — Двести триста лет нас попирают! Двести триста лет наши права топчут! А им всё равно!

Прохожие шарахались в стороны, кто-то останавливался послушать, кто-то делал вид, что не замечает. Тролль был огромен — под три метра ростом, с кожей цвета старого гранита и кулаками размером с небольшие тыквы. Он потрясал бумагой так, что та жалобно хлопала на ветру.

— Некроманты похищают наших детей! Среди бела дня! — голос тролля дрожал от ярости. — А стража? А страже плевать! Им на троллей плевать! Нас никто не слышит! Двести триста лет никто не слышит!

Штраус отдёрнул занавеску и выглянул наружу, поморщившись.

— Что за шум? — спросил он у возницы.

— Да тролль какой-то, ваша милость, — отозвался тот, не оборачиваясь. — Третий день уже орёт. Всех достал, но никто его тронуть не может — он же по документам прав. Жалобу подал в магистрат, теперь ждёт ответа.

— И долго он так будет орать?

— Пока не ответят, — возница пожал плечами. — А ответят, говорят, не раньше, чем через месяц. Так что орать ему ещё долго.

Штраус поморщился, отдёрнул занавеску и откинулся на спинку сиденья. Голос тролля всё ещё доносился сквозь стёкла, глухой и настойчивый.

— Двести триста лет! — гремело на площади. — Двести триста лет унижений!

Карета свернула за угол, и звук наконец стих. Штраус выдохнул.

— Ненавижу пробуждённых, — пробормотал он.