Мне здесь не место

Тяжёлый, но давно известный горный воздух давил своим присутствием в атмосфере по мере наступления темноты, а вместе с ней — и столь же привычного обряда зажжения светил вдоль пеших дорог, вокруг обиталищ и памятных мест, на входах внутри-скальных складов и канатных дорог, — никто не отменял срочности посыльных — нашего главно-связующего звенья цепи оного могущества — уникальности «умной силы» этой империи.

Горожане спали в домах, вместе со своими жёнами, детьми, внуками; бабушками и дедушками, — тесно да не в обиде.
А здешние природные обитатели — насекомые, однажды приспособившиеся к горному воздуху, — пиликали, сверкали, сопели и подавали любые-другие признаки жизни, давая знать о своих повседневных тяготах и радостях, понятных лишь им самим.

А у крупных животин своё расписание. Да и ошиваться они здесь уже давно перестали, как только извели подальше, не считая крупных летающих.

Столь беспроглядной ночью, как эта, ничего толком не разглядеть с этих высот, но в «белую ночь» вид отсюда, с этой скамьи, особенно завораживающий: струящиеся скалы, что будто бы вот-вот пронзят облака; мшистые склоны и вечно-зелёные, с темноватым оттенком подточенные засеянные поля где-то там внизу, к коим ведут подвесные, закреплённые вдоль скал спиральные-лестницы-дороги, что словно прыгают от одного шпиля к другому, огибая каждый — всё постепенно спускаясь и спускаясь к его основанию… к тем лугам и речкам, к лесам и тем долинам и оврагам, что виднеются с этой небесной высоты.

Но… честно, в отличие от многих, я так до сих пор и не привык к этому тяжёлому воздуху.

Та картина мирного, предночного благополучия и тиши, что я описываю, навеяла бы мигом на остальных лёгкость и умиротворение, но на меня же — лишь двоякость и бесчисленные тяготы, оные я не в силах разбавить отдыхом, ведь страдаю от вечной бессоницы, как только однажды преступил порог этих неприветливых гор, но — вполне гостеприимных жителей данной дипломатичной империи, чьей силой — что удивительно — стали связь и диалог, ведь только через них можно построить масштабную цивилизацию в этой экзотичной, труднопроходимой местности.

Но, впрочем, и без грубой, принудительной силы тоже ничего не обходилось, как и везде.

Поддерживать связь между всеми городами, пунктами, заставами, торговцами, наместниками и — главное — оставаться самим в курсе событий, да и оповещать их ввиду информации, поступающей из других источников — безумно сложно, но очень важно. И посыльные — главнейший ключ к благополучию в этом регионе. И этим ключом владеют Инки — в этом их великая сила ума и стратегия дальновидности.

Ха-а…

— Кхе-кхе…

Вдох-выдох.

— Вновь начал задыхаться?..

— Да что ж ты будешь… делать.

Ха-а…

Ладно. Спокойно.

И вот я вновь сидел на одной из бесчисленных скамей вдоль пеших дорог — вдали от основного массива столичных домов, и наблюдал, как стражи вот-вот закончат очередной долгий процесс зажжения ночных огней.

Надеюсь, что те не видели меня в столь неподобающем, болезненном виде. Иначе…

Ну… сейчас я в любом случае внешне расслаблен. Не так ли?

Уютно свесив одну ногу со второй, облокотившись правой рукой о спину скамьи, а левую — свесив позади неё, оставив развеваться на тихом, но тяжёлом ветру, моё прерывисто-глубокое дыхание не давало лишь мне внутреннего покоя.

Сколько лет уже прошло, как я заселился здесь и завоевал у них доверием и знанием свой высокий пост в столице, получив доступ к их ночным заседаниям государственной важности? Впрочем… не только доверием и знанием, но да ладно. Со временем всё стало несколько лучше.

…Хотя, касательно важности этих заседаний мои сомнения всё усиливаются с каждым последующим месяцем жизни тут… даже спустя столько лет…

Наверное, если бы высыпался, то не был бы столь тленно-настроен.

Ну, всё равно не стоит рыпаться, хоть и не доволен своим текущим положением, ведь и за предательство могут съесть на одном из ритуалов… ха-а… а потом и вовсе… доставать мои косточки и череп при любой прихоти из могилки, — что с этих Инков взять: наверняка и это заседание не обойдётся без этой их традиции.

И вот вновь мне идти под пристальным взором стража-посыльного, одетого в лёгкую, полуофициальную форму, что оповестит меня, что все приготовления к ночному заседанию завершены, и тут же крепко возьмёт меня под руку, и проведёт прямиком сквозь долгую дорогу ко внешне скромному, но просторно-высокому домику-шатру, вмещающему в себе двенадцать просторных, уютных, мягких кресел-скамей вдали от центра шатра, внутри него, и девять основных, в центре окружавших круглый, деревянный стол с каменным основанием и орнаментом-обводкой.

И за столом этим, в девяти креслах, сделанных из шкур и шерсти здешних лам, будет сидеть высокое сословие и вершить; а я — наблюдать и помогать в меру сил исходя из своей особой должности. В этом шатре все равны, насколько это объективно возможно.

Не жизнь, а сказ чудесный?..

Снаружи шатра стояли двое стражей, хранивших обет молчания отрезанием своего языка.

И мне их каждый раз жалко, как только прохожу мимо них — всё также стоявших у этого домика государственной важности, на коем обсуждаются абсолютные нелепицы.

На самом деле, хоть мне и интересно услышать — вдруг я один такой вечно-недовольный идиот — как эти стражи оценивают важность своих потерь, учитывая содержание здешних собраний, но я… так до сих пор и боюсь увидеть на их лицах то выражение, что представляю у себя в голове каждый раз, как захожу в шатёр, и потому… просто-напросто отвожу взгляд, ибо всё отчётливее принимаю тот факт, что я… моё положение, ситуация… не настолько далеки от той, в которой они сами оказались.
И наступило бы сиюминутное облегчение, если мои с ними мысли не совпали бы.

Возможно, это просто не моё. Но… смогут ли они сами принять этот факт? Учитывая это, одним лишь языком они по итогу точно не отделаются, решив покинуть Инков.

Но, впрочем, это лишь мои наивные «мечтания». Эти стражи наверняка впали бы в ступор, узнав мои мысли. По крайней мере, я каждый раз надеюсь на это.

Возможно, мои нервы не выдержат и я просто… однажды и вправду скажу им это в лицо по пути на очередное собрание в ночи.

Хоть и повод для этого и кажется слишком глупым, учитывая моё положение в их империи, но… этой бессоницей и частыми пробуждениями от чувства, что задыхаюсь во время сна, я страдаю уже наверняка шесть лет, и это всё меня точно когда-нибудь доведёт окончательно.

А слабость — показывать нельзя. Уж точно не в империи. И уж точно не в моём случае, когда я — высшее сословие. Уж особенно — однажды пришедшее извне. Чужеродный. Некогда неотёсанный. Но столь гостеприимно принятый, хоть и по большей части за заслуги, знания и умения… и помощь одной личности.

…Не-не-нет. Ни в коем случае. Хоть и был бы рад, чтоб здешний лекарь — хоть какой-нибудь — выслушал наконец мои мольбы об избавлении от этой напасти.

Ну, впрочем, из-за этой безвыходной ситуации, в оную сам загнал себя, и истинно поверил со временем в их бога солнца. Ведь иначе как? Кто меня осудит?.. То, что я предал бога своего родного народа… Не следует осуждать. Прошу. Молю.

— Так. Отлично. Почти все на местах.

Из мыслей меня вырвал голос председателя — коротко стриженного мужчины среднего возраста, среднего роста, среднего достатка, среднего веса, среднего телосложения, среднего в уме и таланте, — одним словом «идеальный кандидат на роль ведущего ночных заседаний», ведь тот априори не может занять ни чью позицию, ибо находится ровно посредине хаоса социальных механизмов и выигрывает от всех и ни от кого одновременно, признавая все существующие проблемы обеих потенциальных сторон столкновения мнений слоёв общества.

Меня выбрали как постоянного участника заседаний в том числе из-за этого, что я чужак, оный априори не сведущ в местных дрязгах. Это не гарантия, что я не встану на некую сторону конфликтов, но — склонение в одну чашу весов о моём принятии по сравнению с остальными местными, что родом из неких кланов и достопочтенных семей, а потому — изначально предвзятых.

…Хотя, это всё равно одна большая неправда…

Председатель, обведя всех взглядом слева направо, наконец спросил:

— Кто отсутствует? — и указал кивком в сторону пустующего места.

Остальные заседатели пожали плечами. Тогда же молодой голос одного из стоявших позади круглого стола ответил:

— Почившие, само собой.

Все остальные уже направили внимательный взгляд чуть слева и выше от меня — очевидно, на голос этого человека, прислонившегося о балку в тени, между второстепенными скамьями, уверенно и расслабленно сложившего руки меж собой, неторопливо проговаривая слова, направляя взгляд от одного заседателя к другому.

— Тех уже выкопали, но ещё наводят красоту. Но это второстепенные скамьи, очевидно, — тот указал взглядом на скамью справа от себя. — Что же насчёт последнего из девяти — наверняка…

Вновь обведя взглядом присутствующих, дабы — видно — удостовериться в верности дальнейших слов, наконец указал имя виновника:

— Шайтчи Члелан, сын одного из главных в военном деле семейства Члеланов.

Остальные тут же, словно им — шавкам — подали кость, ведь так они этого ждали, завидев пустующее место, залопотали сплошной, осудительно-гневной интонацией:

— Как это?! Члелан да отсутствует?! Где это видано? С каких это пор?! Что ж это делается-то с нашей державой?! Недопустимо! — бряцнул один из них по столу, за что тут же получил выговор от председателя собрания.

Не решаясь эскалировать ситуацию ещё сильнее, ведь те уже потоптались на репутации Члелана, указав председателю на промах виновника, наконец затихли.

Через пару минут, за которые ничего толком не произошло, кроме двух девиц, было завязавших какой-то свой деловой разговор в полуголосе, за что тоже получили своеобразный выговор, но только не от председателя, а от заседателей, мол «чего вы, женщины, тут забыли», на что последовало напоминание, какого эти девицы «наиблагороднейшего» происхождения, наконец в шатёр зашёл специально-обученный доносчик, собиравший информацию с округи, и, не обращая внимания на яркий цвет собравшегося сословия и оборвавшуюся ругань, целенаправленно шёл к председателю, рука которого так и зависла в воздухе, не успев стукнуть по столу в целях предотвращения дальнейших распрей двух девиц и нескольких мужчин… так вот, доносчик лично доложил председателю на ушко — по всей видимости то, что расскажет остальным, когда доносчик лишь только выйдет из шатра.

Демонстративно прокашлявшись, обращая к себе расфокусированное внимание остальных, наконец сказал:

— Глубокоуважаемый Шайтчи Члелан официально не явится самолично на собрание, но всё же написал весточку, которую нам передадут вместе с его подарком нашему собранию.

Вопросительные и осторожные взгляды забегали сквозь стол.

В этот момент издали на природе послышались шум и гам, которые постепенно всё приближались к нам.

Какие-то бряцания, недовольные воскрики, которые тут же перекрикивались другими голосами, чьи слова наконец можно было разобрать:

«…Зачем нам это тащить?! Вот просто зачем?!» — «Им на потеху!» — отвечал другой голос.

«…Ты чего, обалдуй, такого лепечешь?! Ну, давай шуруй! Молча и в темпе!» — «А ты давай тут не поддакивай ему! Устроили тут, понимаешь! Языка мало лишиться за такие разговоры!»

Они не прекратили, но — понизили голос, и единственный раз, как их было отчётливо слышно, так это — когда они уже подошли вблизь к шатру: «…их же… раз… больше… кто новый? Ш-ш-ш…»

Те, что сидели близко ко входу, уже развернулись и ждали гостей, а все остальные недоумённо смотрели, склонив головы, осознав лишь за пару секунд до их появления, выглядя при этом глупыми; а стража, обыденно зевая от их вида, привычно расступилась, дозволяя гостям делать всё, что те посчитают нужным, лишь бы на грузе на их плечах не добавилось ни одной лишней царапинкой во время оной процессии.

«Грузом» то были тела мёртвых, за которыми явно очень хорошо ухаживали. Их, шуток тринадцать, принесли и аккуратно поставили в специальные, незаметные отсеки, которыми на самом деле были двойные деревянные кресты-балки, плавно перетекавшие сверху в арочный свод, — оный дополнительно с внешними верёвками удерживал ткань шатра в определённой форме, не давая ветру её унести… а, ну ещё и на балках сверху висели дополнительные источники света, и — само собой — балки удерживают тела от падения.

Потом, когда все тринадцать тел поместили в отсеки, взяли самого важного и разукрашенного на вид и начали аккуратно рассаживать на скамьи в тенях внутри шатра, по одному телу с каждой из сторон круглого стола, по аналогии с расширенным трактатом о сторонах света, разминая затвердевшие суставы мертвеца, чтобы тот принял изначальный облик при жизни: локоть на ногу, а ногу на колено второй, голову чуть повыше, взгляд вперёд, спину строго прямо, левую ладонь чуть назад за спину на седушку, а правый кулак подпирает голову.

С оставшимися одинадцатью проделали точно также (мест двенадцать — тринадцатого лишнего отложили и вынесли из шатра, — надо будет позже спросить, в чём дело и кто этот новенький), но заставили их принять совершенно иные позы, и выдали им соответвующие их прижизненным заслугам сидения: пожёстче или помягче, или более цветастое, или строго-определённого цвета, или, быть может, у спинки больше орнаментов, или подлокотники повыше, или чуть пониже, но с более простыми/нет орнаментами. Это не означает, что они чем-то официально при жизни провинились, а скорее — обозначение их характера и уникальных черт.

И вот такой чушью, которая (особенно, если учитывать предвыездные процедуры у специалиста, оный наводит марафет трупам, следя за их состоянием «здоровья») обычно занимала три часа, с учётом ожидания, пока тех принесут, проводили каждый грёбаный раз! Каждую ночь! И всё лишь для того, чтобы правители и со-правители прошлых поколений были на этих важных государственных заседаниях и принимали участие в принятии важнейших решений государственной важности! — Ещё и следили своими искусственными, смешными глазами, чтобы мы тут — черти эдакие — не разбазарили их наследство, которое они — видите ли — нам передали.

И это вот такой вот смысл у этих ритуалов?! Серьёзно! — Я когда впервые узнал, когда меня посвящали на эту должность, чуть с «дуба» не упал, но вовремя сумел перевернуть эту свою внешнюю реакцию, мол «это так благородно, величественно! Я растроган! Но… им ведь, наверное, тяжело нести эту ношу, и после своей службы, в посмертии присматривать за нами?.. Я переживаю, как бы они не разочаровались в нас, эдаких недотёпах…» — и, в общем, я такую речь после этого по инерции закатил на нервах, что не только подозрений не было от первоначальной моей реакции, но ещё и более благодушно ко мне относились первое время, выдавая всякие то награды, то поблажки, но потом — как и к предыдущим ребятам на моей должности — ни холодно, ни горячо.

... Для меня этот ритуал — точно такой же обыденный процесс, как и для стражи во вне шатра. Впрочем, и зевал я почти неотличимо, ибо понимал, что до обсуждения дел насущных на заседании (для чего мы и должны были собираться здесь, если бы не этот фарс) ещё очень долго, и председатель мне, как и всем заседателям, явно не даст вздремнуть до начала обсуждения — а ведь у него, шакала эдакого, распорядок сна и дел ровно противоположный, и наверняка незадолго до начала собрания только проснулся.

Впрочем, есть у распорядка председателя и другая сторона — тому приходится моментально переключаться с дневного на ночной и обратно, ибо бывают случаи, что тому нужно и днём работать, и ночью — в первом случае налаживать контакты, собирать информацию и узнавать проблемы и настроения людей, а во втором — применять и реализовывать их на практике, через непосредственные решения и выработанные планы, перетекающие в прямые указы. Да, довольно долгий процесс и многоступенчатый, но сейчас, когда всё спокойно, это работает как солнечные часы — неопровержимо теорией и доказано практикой.

Но, впрочем, если вдруг (даже если прям завтра) настанут тяжёлые времена и не менее экстренные ситуации, в ответ им придут иные государственные механизмы, эффективные для конкретных ситуаций.

Хоть я и жалуюсь на чрезмерную неэффективность и пожирательство времени бесполезными ритуалами, которые непонятны такому чужаку, как мне. Но… в остальном… наверное, неплохо?..

По крайней мере, за то время, что я здесь нахожусь, ещё не встречал каких-то прям ужасных и неразрешимых ситуаций. Были, очевидно, трагедии и острые проблемы, но с ними вполне справлялись. Хотя, прошло довольно много времени, если верить солнечному календарю — шесть лет и пять месяцев.

Ха-а… честно, я начинаю скучать по тому, что было раньше… по тем уникальным местам и равнинам, где я раньше обитал.

Находиться здесь — совсем не то. Я здесь чувствую не по себе и… лишним.

Тропинки здесь уютные, виды хороши, но… я очевидно задыхаюсь.

Единственное, что мне оставалось, пока заседание не началось, и пока я воспринимаюсь здесь чужаком (до сих пор!) — быть наедине со своими переживаниями и справляться с ними в одиночку.

И справлять скуку таким образом, пока эти пришлые мужики рассаживают эти трупы по скамьям, мне приходится каждый день.

Наверняка и эта мысль меня также посещает… уже в который раз… и я этого, вероятнее всего, не помню.

Из раздумий, сам того не заметив, меня вытянула рука председателя, ибо он проявил инициативу, пока все остальные перебирали заранее подготовленные каменные таблички с насущными делами и вопросами, да и сидел я недалеко от него, ибо занимал несменяемую должность, как и он, в отличие от обычных заседателей, у которых не настолько крепкие титулы.

Председатель был единственным у Инков (не считая «её»), кто относился ко мне чуть более позитивно, чем все остальные.

Он привычно легонько улыбнулся и отечески перевернул мои сжатые кулаки. Похлопал по ним, и я, без слов понимая, что он хочет сказать, разжал и расслабился. Он отвернулся, вернулся на своё место и начал скрупулёзно перебирать и соотносить свои каменные таблички с остальными, лежавшими на столе.

К чёрту чувства. Работа. Оно наконец началось — то, чего я так ждал, борясь со сном.

Хоть и мой доклад был уже готов и заучен, но я всё же достал свои каменные таблички и ещё раз освежил память, прочитав написанное. Нужно их использовать и выжать все соки.

Председатель поднял правую руку и, как по команде, в шатре стало чрезвычайно тихо.

Все отложили каменные таблички и тоже подняли правые руки.

Следуя движениям председателя, я, как и все здесь, медленно опускали руки лишь для того, чтобы хлопнуть по круглому столу ладонями.

Все склонили головы — сначала на левый бок, а потом и на правый.

Следуя движениям председателя, все подняли левые руки и медленно опустили на стол, вновь хлопнув по нему ладонями.

А потом и вовсе поочерёдно — то левыми, то правыми локтями били, словно в барабаны, по столу.

И напоследок… все мы затихли. Блаженно подняли перед собой руки вверх и задрали головы, вознося молитву Солнцу.

«Ста девяти тысячное, четыреста девяносто девятое Заседание Государственной Важности Империи Инков от имени Бога Солнца началось».

Председатель сделал соответствующую подпись на каменной табличке.

Являясь первым докладчиком и помощником председателя в обсуждении неотложных дел, я имею полное право начать первым.

Кто-то поднял руку. Я тоже поднял руку. Завидев, что я тоже поднял, богато-одетый юноша, отвечавший за продовольствие и земледелие, сидевший напротив меня, отступил.

Семеро заседателей посмотрели на меня со смесью неверия и лёгкой тревоги.

Я посмотрел на председателя — тот нахмурился и одобрительно кивнул.

Я отодвинул кресло, встал на своё место и начал доклад.

— На сегодняшние двенадцати-часовые сутки Бога Солнца ко мне поступило несколько особо важных обращений и свидетельств.

Проговаривая неспешно, желая, чтобы последующая информация отложилась на подкорке сознания, я делал паузу после каждой речевой строчки, свысока поглядывая на свою табличку на столе, думая, чем закончится это заседание и что за этим последует.

— Первое: попытки проникновения в империю через сразу же две главные, внешние стены в самом начале солнечных суток — в промежутке от первого-второго часов. Стены «Параско» и «Пфитизо».

Две дамы, сидевшие с правой стороны, охнули, прикрыв рты, а глаза их — забегали. Остальные же нахмурились пуще прежнего, краем глаз нервно поглядывая на дам.

— Второе: поместье третьего по близости друга семейства Члеланов, Гуско Нифилашо, оказалось разграблено. Ни патруль, ни посланники не проходили по той дороге, когда это случилось. Нифилашо с предыдущих солнечных суток никто не видел. Сообщений о его местонахождении не поступало. Промежуток, в оный это произошло, приходится на два и пять часов солнечных суток.

Председатель покачал головой, скрестив руки на груди. Все внимательно слушали — никто не проронил ни слова.

— Третье: пропало двенадцать посланников, которые несколькими солнечными сутками ранее отправились по всем основным и нескольким дополнительным дорогам в сторону противоположных внешних стен от тех, на которые в начале нынешних солнечных суток напали.

— Четвёртое: добавлю лично от себя, что после предыдущего заседания и до начала текущего, я ни раз замечал разительное изменение в реакции и поведении людей — их настороженности и беспокойстве. Ситуация серьёзна, и на протяжённости всей империи за одни лишь нынешние солнечные сутки произошло три опасных свидетельств о начале чего-то более серьёзного, чем всем может показаться. Я призываю принять все необходимые меры по обеспечению безопасности внешних стен и… столицы.

Последнее слово повисло особенно тревожно.

Нагнав необходимую тревогу, я сбавил голос и ветренно-деловитым тоном закончил речь:

— На этом всё. Более подробная информация, включая все свидетельства и обращения, будет донесена посланниками в руки всех заседателей и председателя в момент окончания текущего заседания.

Председатель, тщетно качая головой, тихо произнёс:

— Я тоже… замечал это… вот в чём дело было, значит.

И наконец он спросил у меня:

— На этом всё, Жраско Велито?

— Да.

И тут вдруг как ороситель прорвало — докладчик по продовольствию и земледелию, терпеливо сидевший всё это время, вдруг заёрзал, и начал махать поднятой рукой, повышая голос при этом:

— У меня тоже важная новость! Я поднял руку первым, но по очереди второй по текущему регламенту, так что прошу теперь дать мне слово!

Тот не стал повторяться и просто опустил руку, как заявил об этом, надеясь на председателя.

И тот и вправду не стал нарушать правила собрания, хотя данный юноша представлял собой далеко не самую важную семью, наследником которой являлся. Уж особенно с теми проблемами, из-за которых дальнейшее будущее оной остаётся под вопросом — с таким-то наследником.

Юноша, не обращая внимания на немые вопросы «что он здесь до сих пор делает», начал свой доклад:

— Если позволите, я начну рассказывать не по порядку важности, а по тому, как я обычно докладывал.

Он сделал паузу, будто и вправду спрашивал у собравшихся, но те, впрочем, махнули рукой, чтоб тот поскорее закончил с докладом, не желая встревать в ненужный спор, оный явно будет не на их стороне, ибо прекрасно знали неизменную позицию председателя.

Юноша начал:

— Первое: об общем положении дел: работников на полях и складах хватает, их настроение и мысли приемлемы — никто не бунтует, здесь всё неизменно, но если кому-то вдруг требуется повышение продуктивности, то одних людей будет недостаточно, ибо мы достигли того этапа, когда повышение количества работников и общего расширения этой сферы деятельности во всех смыслах сыграет злую шутку. Нужна либо общая модернизация, либо более грамотное перераспределение абсолютно всего — времени, людей, полей, ресурсов и т.д., — например: переназначить людей, учитывая их сильные стороны (в ту же «калитку» входит наследственность навыков и обучение большего числа людей); заставлять людей пахать больше (если экстренно), либо что-то придумать, чтобы те сохраняли свои силы и «страсть» более длительный срок в течение дня; оборудовать поля и местность вокруг них (построить больше/или разительно качественные по всем параметрам склады) таким образом, чтобы более эффективно обогащать поля, либо — наоборот переместить все поля на ещё более грамотную позицию, где чуть больше солнышко светит, где воды ещё чуть больше и т.д. Но это конечно вилами по воде писано — слишком незаметные будут различия. Так что я вынужден обозначить, что модернизация неизбежна. И чем раньше мы её начнём — тем лучше.

Председатель не любил, когда в рассказ докладчика (если тот по делу) встревают, так что остальные лишь могли задать либо краткий вопрос по содержанию доклада, либо показать свою реакцию на сам доклад для «полноты картины».
И то, что люди невольно показывали на своих лицах — скука и разочарование. Они и вправду думали, что и у второго по очереди посланника тоже нечто серьёзное и экстренно-важное, но… «Он и вправду поучает нас своему ремеслу?!» — «Он что, лять, вербует нас к себе?!» — такие мысли наверняка скрывались за их лицами.
Даже у председателя были сомнения, но скорее насчёт того, «был ли этот доклад по делу?»

Впрочем, никто из них не думал, что даже после того, как они показали все свои сложные, многогранные эмоции и чувства по поводу важности этого доклада, сам докладчик, хоть и не сумев скрыть грусти на лице, всё же продолжит, вопреки «домыслам» остальных, ведь тот, продолжив, между делом проронит:

— Это лишь начало. Дальше вы поймёте, зачем я вам рассказываю основы нашего сельскохозяского дела.

— И моя эта высказанная длинная речь нужна была скорее для того, чтобы предупредить всех собравшихся, что такие простые и понятные действия навроде «увеличения того и этого» более не будут работать, ведь мы уже исчерпали допустимые лимиты, и дальнейший очень важный и болезненный шаг, оный нам доведётся преступить, так это — модернизация абсолютно всех отработанных до этого систем и практик, руководств и знаний.

Тот явно не закончил речь, но завидев тени заседателей, нависших в шатре, ни на шутку испугался, что было прекрасно видно по его лицу.

Впрочем, тот не сдавался, и — будто Бог Солнца даровал тому удачу — наиболее заинтересованный из всех сидящих в шатре людей в том, чтобы и все дальнейшие поставки продовольствия были налажены без пропусков и опозданий, второй сын второго по важности семейства в военном деле, Райхте Раште, задал именно тот вопрос, кои был нужен, чтобы юноша был способен ясно донести свою позицию:

— И что теперь? Ты предлагаешь моим ребятам на стенах голодать чёрт-знает-сколько, лишь бы ты модернизировал свою задницу, сидящую на всех запасах?

— Запасы не способны храниться слишком долгое время, но на первые этапы модернизации их должно хватить, пока я буду с экспертами проводить все необходимые действия. Собственно, модернизация и будет проводиться в том числе, чтобы следующие партии урожая выращивать и хранить по новым практикам с использованием новых технологий, оные позволят последующим партиям быть более качественными, питательными и обширными, и при этом не использовать во время их роста и обогащения слишком много ценных ресурсов, но конечный результат при этом будет в несколько раз лучше — еда будет лучше и полезнее.

Все хранили молчание. Юноша хоть и смог вполной мере объяснить свою позицию, но это слишком рискованно — уж тем более в нынешнее время, и уж тем более сразу после моего экстренного доклада.

— Не то время. Не то место, — тихо сказав, я покачал головой, лениво сцепив руки.

Реакция остальных была менее высокомерна и более тяжела и увесиста, словно, по крайней мере, некоторые и вправду обдумывали услышанное.

Председатель не терял надежды и задал юноше последний вопрос:

— Сколько это продлится и насколько хватит запасов на вообще всех, если не возводить рамки и ограничения?

Остальные ошарашенно посмотрели на председателя, невольно воздвигнув шеи, подавшись ближе к тому через стол, словно… хотели задушить?.. Не знаю.

У них явно были вопросы, и некоторые даже начали неуверенно поднимать руки, пребывая в замешательстве, но председатель «отрубил» их одним размашистым движением ладони, повернувшись лицом только к юноше.

Я наблюдал со стороны: грубо и условно говоря, справа от меня сидел председатель, а слева — юноша, вжавшийся в кресло, даже чуть отодвинувшись на нём от стола; его бархатная, дорогая накидка, сидевшая на теле, спадающая аж до коленей, которые тот со всей силы сжимал, и взгляд его, опустившийся вниз, наконец слегка, но неспешно вознёсся, и промолвил наконец тот тихим голосом, содержащим громогласные приговоры судьбоносного характера:

— На полную модернизацию — три года. Текущих запасов хватит на четырнадцать месяцев, и то эта оценка с натяжкой в большую сторону. Первые успехи частичной модернизации начнут проявлять себя уже через восемь месяцев, но до восстановления текущих параметров в новых условиях ещё долго — те же самые три года… примерно… Скорее, несколькими месяцами меньше, учитывая сам факт модернизации, но я бы на это не расчитывал. В частичной модернизации новые партии будут крайне ограниченными и их хватит на маленькую группу людей. Дальше — больше и лучше. Но на это требуется и ваше согласие, и благословение Бога Солнца, и согласие вообще всех-всех…

Видя, как общая нетерпимость и переполненность эмоциональной чаши начинают всё более явно отражаться на лицах заседателей, председатель взялся за «дело» своими руками:

— Похоже, текущий разговор нам сегодня не завершить без скандалов, так что я вынужден завершить сегодняшнее заседание прямо сейчас. В этот момент. Что же касается…

Тот ещё раз взглянул на богатого юношу.

— …Докладчик по продовольствию и земледелию, Юпаски Урганое-каногахае, я вас услышал, как и — уверен — все остальные, но вынужден откланяться. Вижу в ваших намерениях искренность в желании улучшить нашу Солнечную Империю на благо Бога Солнца, но… несовершенство технических, организационных деталей по осуществлению предложенного вами плана… это всё даёт о себе знать, к великому сожалению. Будь ваш план выработан и предложен в другое, менее тревожное время… уверен, он был бы тут же принят на реализацию.

Бегло проговорив это, в процессе отвлекаясь на встающих заседателей, забирающих свои таблички и личные вещи, он наконец крикнул в спину остальным уходящим из шатра:

— До следующего заседания!

Наконец, нас осталось всего трое, — я, председатель и «солнечный малец», не считая стоящих вовне шатра стражников.

Председатель, с нервно-печальным выражением лица, присущем тому каждый раз, когда тот видит разлад среди заседателей шатра, повернулся ко столь же понурому мальцу и крикнул вслед, когда тот уже уходил:

— До следующего заседания!

…И мне, до этого сидевшего и спокойно наблюдавшего за очередным разладом в коллективе, вставшего из-за стола уже после мальца:

— До следующего заседания!

…И остался в шатре председатель один.

Выйдя из шатра, раздвинув собой шторку, по бокам у входа, как обычно, стояли два стражника. Оглядевшись, слева на небольшом пустыре я увидел специальных посыльных, которые стояли вместе с заседателями и раздавали тем всю необходимую информацию по темам, обсуждаемым сегодня в шатре, — в том числе и данные, о которых я упоминал на заседании, должны сейчас передаваться им в руки.

Я отвёл взгляд. На дворе уже начинало проглядываться утро, и дорожные светильники уже были не так уж и нужны, ибо всё было прекрасно видно и так.

Я отошёл от шатра по правую сторону, напротив группы слева, просто чтобы немного побыть наедине и насладиться природой и свежим воздухом, насколько это в моих силах, и не слышать бурных обсуждений и склок, которые видно невооружённым взглядом, хотя те и пытаются встать как можно более плотно в круг и разговаривать тихо — по всем негласным протоколам.

В шатёр тем временем зашли работники и забрали мумий. Тоже самый обычный протокол…

Вскоре обсуждение завершилось — никто не разглядывал документацию, ибо это было бы глупостью посреди пустыря перед взором небес и сторонних глаз. Если б хотя бы глазком взглянули на предоставленные через посланников мои данные, то обсуждение ещё бы затянулось на длительное время.

Большинство разошлось по своим делам, а те, что остались, чуть погодя тоже ушли. Ко всем ним были приставлены стражники от председателя, чтобы никакие физические, письменные таблички «не утекли» не в те руки. Впрочем, это самая обычная практика.

И, само собой, они не носили их в руках, а клали в специальные ящики и тащили на себе ручным грузом — не настолько тяжёлые.

Некоторые же скидывали ответственность за сохранность на стражников, но это крайне не рекомендуется по понятным причинам. Охранять то — может и охраняют, но вот самолично передавать им в руки важнейшую информацию — глупость ещё та.

Зачем потенциальным шпионам облегчать задачу? В рядах стражников могли те ещё «ребята» затесаться «неместного разлива». Кто их знает? Кто за них отвечает? Как минимум, они физически сильнее и опытнее половины всех заседателей вместе взятых. За всеми нужно всё перепроверять.

В том числе, за это я самолично вызвался отвечать и докладывать в ходе собственных наблюдений. Великая ответственность, но и великая сила, ведь в мои руки тем самым попадают несметные «сокровища» — информация и сила. Ведь каким я образом собираю информацию и кому докладываю? — Не один же я этим занимаюсь. То-то. И председатель здесь ни при чём, ни коим боком. Есть люди гораздо коварнее и ценнее него — тот-то вообще «белый пушистик».

…Видимо, я стоял недалеко от шатра слишком долго, чтобы присутствующие и мимопроходящие, заметившие меня с расстояния, начали задавать немые вопросы. А конкретно один и вовсе прямо ко мне подошёл и напрямую задал — говорю я про одного лишь человека — Юпаски Урганое-каногахае, докладчика по продовольствию и земледелию.

Его силуэт, направлявшийся в мою сторону, рассеиваясь на ветру вместе с его балахоном, не внушал мне спокойствия, а ровно наоборот — раздражение.

Потому я медленно отвернулся от него — ровно настолько, чтобы мочь видеть его краем левого глаза.

…Всё дело в том, что… у нас уже были перепалки, но это было довольно давно… ещё до того, как его фигура заменила «ушедшего» тогда докладчика по продовольствию и земледелию. Тогда этот малец воспринимался мной как навязчивый незнакомец, а после его прихода в шатёр — терпеть его присутствие вдвойне стало невыносимо.

Начал он говорить с расстояния, и по мере того, как он приближался, голос того воспринимался мной поистине пугающе:

— Здравствуйте, Жраско. Или, быть может, органичнее будет Велито?.. Извините, если потревожил, но… мне показалось, учитывая вашу личную историю, какую я слышал о вас от других, вы… сможете мне помочь.

Я смотрел далеко — в допустимую даль. Его голос, отдающийся в левом ухе, нервировал меня.

— Почему ты так решил? — бегло ответил я.

Краем глаза посмотрев налево, я увидел, как он всё также, как и на заседании, сжимал кулаки в балахоне, стыдливо поглядывая вниз.

— Ну… вы же раньше служили подле лживого государя, были чуть ли не самым главным советником, а наше Солнце убило его и всех приближённых, и вы один из немногих, кто смог доказать свою верность и полезность новому государству, а ваша родина и семья… теперь вы и они очень далеки… Ну, как и остальным, мне тоже кажется, что вы могли бы потенциально желать смерти Солнцу, и в теории могли бы поддержать мою модернизацию в жалкой надежде, что наш могучий Солнечный Народ не сможет пережить этот этап в процессе становления ещё более могучими и жизнеспособными.

Он сделал паузу.

И продолжил:

— Я не придерживаюсь того же мнения, что вы, и всегда считал, что настал момент стать ещё более сильными, но… именно с таким человеком как вы, у меня больше всего шансов наладить плодотворное сотрудничество в реализации полной модернизации, ведь наши интересы, что очень забавно, сходятся лишь в одном — модернизация должна быть начать. Вы — в надежде, что мы не переживём этот этап развития, а я — просто чтобы моё любимое дело, которым я горю, жило и становилось сильнее на благо Бога Солнца и его народа… помогало всем и кормило всех… досыта… до естественной погибели, если это возможно…

— Так вот… неужели я ошибаюсь?

Наконец я слегка повернул голову и произнёс лишь:

— Наши интересы не сходятся.

Я остался стоять на всё том же месте с прямой спиной, посреди пустыря, сцепив руки. Я был непреклонен во всех смыслах этого слова. И желал лишь, чтобы тот оставил меня в покое.

Он ещё несколько раз пытался подойти ко мне с разных углов диалога, но единственное, что у него получилось по итогу — монолог.

Вскоре он ушёл, осознав мою непреклонность.

Я выдохнул.

Настало утро.

Проснулись другие животинки, птички… настали другие времена и сопровождавшие их звуки. Мне здесь нет места. Впрочем, и оно когда-нибудь сгинет — если и не на моём веку, то уж точно после.

У меня нет сомнений.

Я не поддаюсь на все их провокации. Я знаю их истинные намерения и лица, скрывающиеся под масками.

Я всегда буду представлен злодеем в их глазах, но это — далеко не вся правда.

У меня действительно есть свои личные дела и намерения, которые я скрываю ото всех.

Союзников у меня никогда не было — по крайней мере после смены «работы» уж точно.

Но есть у меня два человека — я сам и деловой партнёр в лице той властной женщины, находящейся подле Бога Солнца, взявшей меня вопреки воле всех остальных на службу в этот государственный совет, дискуссионный клуб, находящийся всегда в шатре. И даже нашла объяснение для моего назначения для нужных, сомневающихся людей.

Ну, а после, слегка очухавшись, в свою очередь уже я начал проявлять навыки, чтобы доказать свою верность и пользу на деле. Всем этим навыкам и знаниям я научился на службе у своего прошлого правителя, будучи подле него, в другом, далёком государстве, некогда растоптанном по воле Бога Солнца. Тогда-то всё и началось — пришла та женщина и выбрала меня. Остальных служащих казнили.

Я не мог отказаться. И не стал, ведь хотел жить и вдальнейшем — наслаждаться природой.

Этой женщине нельзя доверять. Я всегда это знал и всегда её остерегался.

Но наши с ней интересы кристально чисты и понятны друг другу, и мы почти всегда сможем договориться, ведь прекрасно понимаем личности друг друга.

У неё — своя жизнь, а у меня — своя. И те редкие моменты, в кои мы соприкасаемся, не предвещают Богу Солнца ничего хорошего. Никто этого не знает, но все понимают, что надвигается нечто очень плохое.

Простите, но по другому я не могу. Я не желаю вам ничего плохого, а некоторым — всего наилучшего, искренне… но я просто по-другому не могу. Так уж сложилась моя жизненная тропа, и я по ней иду и буду продолжать идти.

Ибо мне здесь нет места. И не было никогда. Ибо оказался здесь по воле случая.

И та дорога, по которой я всегда шёл, однажды меня приведёт в то место, где я смогу покинуть этот мир с облегчением и спокойствием, ведь буду знать, что это — то самое место, коего я всегда желал, и наконец… в нём оказался.

Но это лишь моя вера. Сейчас же предстоит долгая, кропотливая работа, чтобы оказаться там, где бы я по-настоящему хотел быть.

***

В ходе сговора лже-богини Солнца, Уль-ни-нань, и наземного исполнителя, Жраско Велито, выполнявшего её приказы, они завладели властью большой шпионской сети, которая позже фактически оказалась в руках Велито, который долгие годы целенаправленно подминал её под себя, используя манипуляции, угрозы и «казни», когда тех, кто ослушивался его приказов и подвергал его власть сомнению, тот отправлял на выполнение смертельно-опасных миссий, используя разные поводы, подменяя детали и не раскрывая всех пунктов и целей задания.

Уль-ни-нань по некоторым свидетельствам была крайне недовольна попытками Велито выбраться из-под её контроля, и в свою очередь предпринимала действия со своей стороны, и через сеть своих государственных связей всячески мешала и создавала тому проблемы.

Велито, помимо закулисных игр, пытался некоторое время играть на два фронта — к шпионской сети заполучить ещё и известный, положительный публичный образ к своей персоне, но эти попытки были тщетны, ведь то, что происходило на собраниях — на них же и оставалось, и получить реальную, единоличную власть было невозможно в подобных условиях. И если у кого-то и были возможности и шансы подобраться к подобному — так это у председателя собраний. Но он этой возможностью ни разу не воспользовался ввиду своих личных качеств. Впрочем, тот когда-то и был именно поэтому выбран на эту должность, ибо никто не ждал от него проблем и неожиданностей.

Теневая схватка Уль-ни-нань и Велито длилась очень долго, и о её существовании никто не догадывался, помимо тех, кто непосредственно отвечал за исполнение многочисленных указаний Уль-ни-нань и ставил палки тому в колёса. И потому хоть и заседатели собраний и не очень хорошо к тому относились исходя из его публично-известного прошлого, но никаких новых вещей о нём никто не узнавал, ибо всё скрывалось им же самим.

Перелом теневой схватки случился тогда же, когда Уль-ни-нань решила надавить на его повседневный образ жизни — прислать неприметную весточку председателю, в которой описывались самые страшные пригрешения Велито, а также рассказы о том, как он страшен и опасен.

Впрочем, она забыла непреложную истину, которая когда-то и ей позволила возвыситься над остальными в умах людей. Тот, за кем реальная власть, а у Велито на тот момент была полностью принадлежавшая ему шпионская сеть, которую он на тот момент пытался частично переквалифицировать ещё и в вооружённую, наземную, работавшую на свету… когда все остальные узнают об этом, а председатель в своём характере не стал скрывать этих странных, анонимных донесений, то… большинство — испугается. Но некоторые… захотят присоединиться к этому. И будет уже поздно.

На тот момент Велито уже было 36 лет. Самый расцвет сил. И, к сожалению или к счастью, Империя Инков и Бог Солнца уже никогда не были прежними. Усилия Велито не оказались напрасными, и из многоступенчатой и сложноустроенной государственной структуры с огромным количеством самых разных игроков и сторон конфликта… он превратил эту структуру в ничто. Он её уничтожил и превратил в полностью подчинявшуюся себе — Уль-ни-нань ждала схожая и незавидная судьба.

Более Империя Инков никогда не вернулась к прежней структуре правления.

Но… и эпоха Велито однажды закончилась с его смертью… она была вполне естественной для тех веков — 67 лет — очень престижный возраст. И нельзя было прям сказать, будто он погиб не своей смертью. Тот прожил очень насыщенную и напряжённую жизнь, полную эмоциональных и душевных потрясений… физических проблем…

Но после него пришли другие «Велито» — назывались иначе, говорили иначе, но само правление было всё тем же. Лишь сами правители были гораздо менее приметными, и практически ничем не запомнились, за исключением пресловутой жестокости и обыденной крови.

Ну, а потом — пришли Испанцы, которые и не подозревали, что когда-то раньше здесь, в этих горах и внизу на полях, процветали разительно другие настроения, коими они, впрочем, разочаровались бы, и не возносили бы ту Империю Инков так, как нынешнюю. Впрочем, есть то, что пережило абсолютно все эпохи в истории Инков — дороги и система посланников.

Люди — уходят. Системы — приживаются. Практики и обычаи — тем более остаются, расстворяясь с течением времени.

Но Солнце будет вечным.