Мнемосина

Я так и не успел увидеть кто меня застрелил — только упал на мраморный пол и принялся наслаждаться жжением вокруг ран, которые чувствовал везде и повсюду. Наверное, для остальных прошло чуть меньше пары секунд, они не успели закричать и собраться вокруг. Для меня время будто застыло, смыкаясь из непрерывной линии в одну точку. Я наслаждался моментом, не цепляясь ни за что конкретное взглядом, пока не устал от света пышной люстры над головой и не откинул голову в сторону.

Примерно в двадцати метрах, появились коричневые, слегка потертые, но аккуратно вычищенные ботинки.

Они полностью захватили мое затухающее внимание. Подошву явно меняли несколько раз, но так искусно, будто бы у их носителя имелась пожизненная гарантия старого итальянского мастера, который непременно изготовил их вручную только для него одного и никого больше.

Пока остальные только собирались вскрикивать и суетится, он подходил все ближе, пока не остановился прямо передо мной. Присев на корточки, мужчина, а это определенно точно был мужчина, вздохнул и на удивление нежно схватил меня за волосы, приподнимая голову, которая расслабилась настолько, что неохотно отставала от прохладного мрамора, выложенного остроконечными звездами.

— Ну неужели ты думал, что за всю историю человечества никто так и не решил проблему смерти? — устало проговорил он.

Я не ответил. Я не имел привычки разговаривать с людьми, которых толком не знал. Тем более, я умирал. Мужчина продолжил:

— Это тринадцатый подвиг Геракла. Запасной орган Прометея, и второй, маленький камушек, который застрял в сандалии Сизифа. Но все это пока не для тебя.

— Отпусти меня, пожалуйста, — устало ответил я, слушая его пояснения к смерти так внимательно, как это позволяли вытекающие из меня жидкости.

— Умирать тебе пока рано.

Мужчина сказал это так твердо, что мне пришлось, хоть и нехотя, с ним согласиться. Может, он явился чтобы отомстить. Скорее всего он как-то узнал мою тайну, возможно, он знал не один мой секрет, иначе позволил бы мне пересечь границу жизни не имея при себе ни визы, ни паспорта.

Он говорил что-то о тайнах мироздания, а я только и думал о том, что за последнее время насобирал их слишком много, так много, что пяти дней беспрерывного сна не хватило бы чтобы попытаться о них забыть или чтобы принять их внутри себя. Если бы я смог стать стаканом, то тайны были бы кубиками льда, погруженными во внутрь, и по мере таяния, входили бы в одну и ту же воду дважды, трижды, четырежды. Снова и снова. Морщинки на коже ботинок незнакомца не приедались глазу, они становились все причудливее, как и голос, которым он звал меня в место, которое станет могилой для кого-то из нас.

Стало приятно. В небе летали огромные, размером с самолет, птицы, изредка роняя свои перья, помеченные золотым, а мы только шли вперед, не замечая ветра, который они поднимали, проносясь над нашими головами, и звука, который захватывал все и сразу, не оставляя возможности отвлечься на что-то иное. Ветер разрешал прислушиваться только к тому, как и где проносились птицы. Далеко они или близко, опасно или пронесло? Птицы сновали всюду, от них невозможно было устать, по ним нельзя было соскучиться.

— Скажи, я встречал тебя раньше? — я выронил случайный вопрос, зачем-то копошась в кармане.

— Когда мы встретимся, ты все поймешь. Поймешь почти сразу и тут же прогонишь от себя эту мысль. Больше я ничего не могу сказать.

— Значит, ты пришел не за тем чтобы узнать что я натворил?

— Об этом я так никогда не узнаю, — ответил мужчина, — но это и не важно. Важно лишь то, что мы с тобой еще встретимся. Сегодня птицы летают совсем низко.

— Куда они летят?

— Для нас важно не куда они летят, а откуда. Так мы ее найдем.

— Кого? — спросил я.

—Я не знаю как ее зовут сейчас. Она что-то вроде ведьмы. Ты боишься ведьм?

Мне тут же захотелось поумничать. В детстве, мне в руки попалась копия книги “Молот ведьм”, которую я начал читать, но отвлекся на один из скандалов родителей. В тот вечер отец разбушевался хуже пожара. Я застыл на лестнице, и убедившись что никто не обращает на меня внимания, свернулся калачиком на ступеньках. Вскоре перебранка вспыхнула пощечиной. Ударив отца по лицу, мать застыла, как рыбацкая лодочка на которую вот-вот обрушится смертельная волна. Конечно, он ее избил. Потом изнасиловал. Она лежала почти неживая, с головы до пят в крови, рвоте и слезах. Руки поломаны, все суставы вышли из пазов, ноги подергивались, волосы слиплись, рта почти не осталось. Он изорвал ее губы. От ударов лопнула кожа на щеках, а я сидел на лестнице и поджимал под себя ноги, пока не понял что он остановился. Не успел он оторвать взгляд от результата собственного труда, как я тут же шмыгнул в свою комнату и запер дверь. В тот вечер мне было не до чтения, “Молот ведьм” был заброшен, и вскоре вернулся в библиотеку, где был обменян на сухие, не вызывающие человеческих эмоций энциклопедии.

Во второй раз, эта книга попала мне в руки под названием “Malleus Maleficarum”. Я провалил экзамен по латыни и не смог поступить в университет, поэтому мать наняла мне репетитора, с которым у меня закрутился роман. В перерывах от поцелуев в закоулках, мы все же умудрялись заглядывать на кладбище спряжений глаголов этого мертвого языка. Я узнал что слово “каникулы” изначально значило летний перерыв в учебе который знаменовался появлением на небе звезды Сириус, называемой canicula — маленькая собака. Фактически, когда мы говорим “каникулы”, то имеет ввиду собачьи дни.

Когда я отлынивал от занятий и выпрашивал ласки, он шутливо говорил “Lingua latina non penis canina”. Не нужно быть знатоком латыни, чтобы перевести эту фразу, однако, углубившись в латынь уже после университета, я понял что грамматически правильно эта фраза звучала бы “lingua latina non penis canis est”. Так или иначе, в один из жарких собачьих дней, репетитор положил на стол эту книгу, но я не успел ее прочитать, так как у нас случился секс — мой первый секс, после которого я погрузился в такую депрессию, что мне было не до чтения.

Когда эта книга оказалась на моей полке в третий раз, она снова сменила имя. Теперь на обложке значилось “Hexenhammer”. Я бросил на нее короткий взгляд и аккуратно подцепил корешок пальцем, чтобы спрятать рукопись под рубашкой и, к своему стыду, украсть. Когда дело было сделано, я уже поспешил ретироваться из квартиры одиозной толстушки, с которой познакомился в интернете. Уже к середине свидания я понял, что не представляю нас обнаженными. Как бы не напрягал фантазию, я все никак не мог найти причину уйти, и уже стоя на пороге ее стальной двери, наткнулся на двоих представителей закона, которые тут же скрутили нас обоих и отвезли в изолятор временного содержания.

Не успел я испугаться, почувствовал облегчение, потому что мужчин и женщин разводили по разным камерам, а значит, вечер был испорчен не до конца. Выяснилось, что моя толстушка организовывала правительственный митинг и со дня на день должна была отправиться в женскую колонию. Каким-то чудом поверив в то, что я знаю ее всего-то пару часов, следователь задал мне парочку сальных вопросов и решил подержать меня сутки, просто потому что он мог. Отсидев несколько часов в камере, я вспомнил что спрятал “Hexenhammer” под рубашкой. Книга успела пропитаться влажностью пота и нагреться от тела, но, все же, помогла мне отвлечься от запаха сокамерников.

Так, я сложил наконец свое впечатление о ведьмах. Точнее понял, что в них нет совершенно ничего волшебного. Страх они наводили потому что отказывались жить по правилам, соответствовать требованию мира мужчин, у которых было свое четкое представление о том как женщина должна жить, как выглядеть, и самое главное — как именно она должна страдать.

Женщины, которых называли ведьмами, наверное, были первыми феминистками, вне зависимости от того, боролись они за права других ведьм или нет. Они просто отказывались эту борьбу замечать, а мужчины, когда им не придаешь значения, впадают в такую неистовую ярость, что тут же садятся писать пособия о том как именно вернуть нерадивую отступницу в лоно безоговорочного мужского величия, которым сами мужчины, в общем-то, и не обладали.

Фрейд как то сказал, что за истерикой женщины стоит зависть к пенису, но чем больше я читал эту книгу, тем больше понимал, что истерика мужчин кроется в зависти к женскому чреву.

Мой путник, вероятно подумал, что я его не расслышал, и переспросил, уже громче:

— Ты боишься ведьм?

— Все мужчины боятся ведьм, — проговорил я.

К этому моменту мы пересекали пшеничное поле.

Колосья пшеницы приятно щекотали руки, будто мать учит считалочке непоседливое дитя, водя пальцем по раскрытой ладони. “Сорока белобока, кашку варила, деток кормила”. Сорока, однако, была жестокой матерью, которая не смогла полюбить всех своих детей одинаково. Этому дала, этому дала, а вот последний так и остался без каши. Мне вдруг захотелось словить эту птицу и свернуть ей шею. Протест мой вылился в попытки вычленивать зерна, подцепив их ногтями. К моему удивлению, у меня ничего не получилось и я бросил растерянный взгляд в сторону своего спутника.

— Ее нельзя собрать. Каким бы плодородным не казался тебе этот край, он только выглядит таким. Здесь свирепствует голод, а это… что-то вроде напоминания.

— Напоминания о чем? — переспросил я, пытаясь выудить зернышки из колоска, который показался мне особенно жирным. — С них вот-вот польется масло.

Мой спутник только улыбнулся, и, немного склонив голову ко мне, прошептал:

— Напоминание о том, что конкретно ты мог забыть.

Мне его слова были непонятны. Вскоре я начал различать очертания мельницы, стоявшей в самом конце поля. Чем ближе мы подходили, тем слабее я чувствовал ветер, хотя ее крылья вращались на полную мощность, как будто внутри прилег подремать сам Зефир. Судя по всему, ему снится не самый приятный сон.

— Почти пришли, — внезапно заговорил мужчина и прибавил шагу.

Мне ничего не оставалось, как поспешить за ним. Чем ближе мы подходили, тем сильнее колосья царапали кожу, с каждым шагом они становились все острее, пока не начали впиваться во все тело так, что я не был в силах удержать дыхание от недовольных вздохов. Идущий впереди мужчина терпел чуть дольше, но вскоре и он немного замедлил шаг, позволяя нам поравняться. Тогда я заметил что с его рук капает кровь. Она тут же испарялась, не успевая упасть на густые стебли, в которых наши ноги уже успели запутаться. Подумав, что это отличная возможность сохранить лицо перед незнакомцем, я заговорил:

— Может, передохнем?

— Нет, останавливаться нельзя, иначе она совсем перестанет нас уважать.

— А она нас уважает? — проговорил я, сделав еще один шаг, превозмогая собственную боль.

— Конечно же нет, — с трудом ответил он, — Это фигура речи.

— Мне легче терпеть боль, когда я разговариваю, — зачем-то признался я.

— Лучше бы тебе научиться на ней концентрироваться.

Не ожидав такого грубого ответа, я тут же обиделся и показательно пошел вперед, стараясь не напрягать периферийное зрение и не оборачиваться. Мужчина будто только того и ждал, постепенно отставая все сильнее, так что вскоре я совершенно не чувствовал его присутствия, даже спиной. Гордость продолжала двигать меня вперед, ее уколы были немногим больнее, чем пшеница, которая теперь рассекала кожу, как нож для резьбы по дереву.

Наконец, я достиг границы поля и сделал последний шаг. Прежде чем упасть на колени и отдышаться, я опасливо оглянулся на своего обидчика и, к своему удивлению, никого не обнаружил. Выбор был невелик — оставаться здесь, где больше не было боли и позволить израненному телу обваляться в грязи, чтобы хоть как-то остановить кровотечение, или вернуться за ним, ведь скорее всего, рассуждая о концентрации на ощущениях, этот болван упал в обморок. Кровь была всюду. Позволив себе недолгое раздумье, я бросился в проклятую пшеницу, но сколько бы я не искал его — найти уже не мог.

Внезапно, жернова мельницы утихли, и ее крылья, качнувшись в противоположную сторону, остановились. Дверь распахнулась, и ко мне навстречу вышла молодая женщина. Она двигалась странными зигзагами, иногда подпрыгивая, прижимая к животу просторные подолы платья, но как бы не старалась уберечь одежды, все же не уберегла свободный рукав от пореза. Вышитые на нем жемчужинки тут же рассыпались, теряясь из виду в густых зарослях.

Чертыхнувшись, она прыгнула еще раз, и теперь стояла совсем близко. Мы встретились глазами. Ее ресницы были длинны настолько, что в них путались насекомые. Глаза у ведьмы различались по цвету, вспыхивая авророй, в зависимости от ракурса с которого на них смотришь. Все же, долго держать на ней взгляд будто не получалось, и пока я пытался сморгнуть слезы с век, она прыгнула еще раз и пошла дальше.

— Постойте, — крикнул я. — Мы, вроде как, пришли к вам.

— Значит, вас действительно двое. Где же второй?

— Исчез в пшенице, я как раз его ищу.

Она снова чертыхнулась.

— Что вас привело? — бросила она через плечо, будто этот вопрос был костью в горле, а я — собакой, которая ее дожидается.

— Не знаю, — признался я. — Если честно, я не совсем помню как именно начал к вам идти.

— От этого не легче, — вздохнула женщина. — Останешься здесь или пойдешь со мной? Хотя, оставить тебя здесь я не могу, — она внезапно перешла на очень громкий шепот, который достиг моего уха теплым порывом ветра. — С часу на час начнется резня. Где, говоришь, твой друг?

— Он только что был здесь. Мы шли к вам, — меня озадачило слово “резня”, и я переспросил: — Резня?!

— И он отстал от тебя?

— Да, задержался, не дошел буквально четыре шага.

— И пропустил тебя вперед, чтобы ты не видел? — она слегка улыбнулась, прежде чем добавить: — Умно.

— Чтобы я не видел чего? — я совершенно запутался.

— Хорошо. Получается, он все понимает. А ты — совсем ничего. Или он понимает все только на половину. Но вероятнее всего — пунктиром. Тебе от этого понимания не прибавится. Пойдем. Не будем терять время.

Я опасливо оглядел пшеницу. Заметив мое замешательство, она проговорила:

— Если будешь идти по моим следам, больно не будет. А как вернемся, я, так уж и быть, сошью твои раны седельным швом, — с этими словами она сделала первый шаг.

— Что это за шов? — я осторожно ступил следом.

—Тебе еще многому предстоит обучиться, — обронила ведьма. Только тогда я заметил что прямо у ее ушей летает несколько стрекоз.

Мы пересекли пшеничное поле быстрее, чем я ожидал, и вышли к реке. Ведьма вскинула голову к небу и слегка дернула губами. Она сказала:

— Нужно ускориться. Началось.

Я тут же почувствовал острую вибрацию, за которой последовал звон колоколов. Звук этот не был похож на трезвон благовеста или удары гонга в синтоистком храме — создавалось впечатление, будто все знакомые сигнальные инструменты мира слились в последовательное биение, предвещая не то хорошие новости, не то траурные. Одно я понял точно — нас извещали о чем-то важном.

— Жатва началась, — проговорила Ведьма и ступила в воду.

Я не стал расспрашивать ее дальше, однако, сопоставил это слово с ранее упомянутой “резней”, понимая что мне ничего не хочется знать об этих явлениях.

Зайдя в воду за ней, я заметил, что она уже сделала шаг назад и подумал, что это какая-то ловушка, и сейчас жатва начнется лично для меня, но Ведьма лишь дернула меня за рукав, ступая дальше.

— Как же вам удалось меня найти? — спросила она, и добавила: — Для того, чтобы пересечь эту реку, в нее нужно войти дважды.

— Этот мужчина, который привел меня… Он сказал, что нужно идти в противоположную сторону от места откуда летят птицы. Так мы и сделали.

— Вот оно что, — проговорила Ведьма.

По ее интонации я понял, что больше она не заговорит, и принялся разглядывать аккуратные порезы, покрывающие меня до самых ребер. Они больше не кровоточили, но я все же старался не шевелиться без надобности, поэтому не сразу заметил, что вода совсем не была влажной. Она обдавала ноги волнами ветра, больше похожего на звук. Он был теплым и приятным, как если бы я провозился несколько долгих минут в душе, отчаянно настраивая температуру воды.

Перейдя на другой берег, Ведьма попросила меня не оборачиваться. Мы вошли в узкий, будто высаженный мастером бонсая, лес. Пересечь его можно было в несколько больших шагов, однако, у нас это заняло около часа — настолько тесно ветви деревьев сплетались между собой. Протискиваясь между ними, я задевал свои раны, но отчего-то беспокоился только о жемчужной вышивке, которая распростерлась по ее платью везде, кроме порванного рукава.

Когда лес выпустил нас из своих удушливых объятий, мы оказавшись в степи. Я, уже начинающий привыкать к тому, что ничто здесь не задерживается надолго, пошел вперед не сбавляя шага, и вскоре заметил, что она остановилась, не решаясь продолжать путь. Мне подумалось, что если я обгоню ее, то Ведьма исчезнет точно так же, как и мужчина который привел меня к порогу ее дома. Я сконцентрировал на ней все свое внимание, твердо решив, что не позволю ей уйти. Мне не хотелось остаться одному в этом, пусть и прекрасном, но абсурдном мире. На Ведьму мои метания никак не подействовали, поэтому какое-то время мы просто стояли, глядя в бесконечную даль.

Когда глаза привыкли ко всякому отсутствию цвета, я заметил одинокое надгробие, будто выполненное из горного хрусталя. Оно обтачивалось ветром, тогда как голая равнина, кишащая бледными искрами жизни, постепенно заполнялась нашим присутствием, будто понимая что мы пришли издалека.

Будто она пришла издалека.

Ведьма сделала шаг вперед. Я тут же поспешил за ней, но она приподняла руку, приказывая мне оставаться на месте. Я не привык следовать чужим командам (особенно так трепетно и беспрекословно), но в том как раздавала приказы Ведьма было нечто неоспоримо мягкое, такое, чему хотелось подчиняться и одновременно пугало последствиями непокорности.

Я остановился, даже не стараясь сделать вид, что принял это решение самостоятельно. В эту женщину почти невозможно влюбиться, по крайней мере, по своей воле.

Она продолжила путь одна. Ковыль тянулся к подолу ее платья, а она все шла, шаг за шагом, игнорируя его прикосновения, будто ступала по густому, только что выпавшему снегу. Или по выжженой земле, которую шелковистый пепел укрыл перед долгим, тысячелетним сном.

Наблюдать за ее удаляющейся спиной было так невыносимо приятно, что я осмелился присесть и немного расслабиться — утопая в траве, я никак не мог вспомнить с чего начался этот день, но в нем со мной случилось настолько умиротворяющее нечто, что остальное было уже не важно.

Обелиск, пусть и искрился светом — весь, без остатка, он казался влажным и отстраненным, будто его там и не было вовсе, зато было сияние, которое слегка подпаливало совсем сухие стебли. Те, в свою очередь, окуривали могилу свежим дымом. Ведьма стояла напротив нее, а затем улеглась сверху, будто хотела совпасть своим телом с тем, кто погребен под землей.

По ощущениям, она лежала у могилы около часа. Наглядевшись на ее неподвижную фигуру, я принялся завидовать человеку, которому достался такой роскошный послесмертный простор. Некоторые люди при жизни живут в несметно огромных домах, строят даже замки, но, стоит им умереть, как они тут же оказываются в коммунальной квартире кладбища. Люди даже доплачивают за честь тесниться рядом с кем-нибудь знаменитым, не понимая что теснота остается с тобой вне зависимости жив ты или мертв.

Этот человек был похоронен в степи. Один. Вокруг — только пустошь и тишина. Я не знал, прожил ли он безбедную жизнь, но в объятиях Геи, на полпути к Персефоне, боги даровали ему богатство, которого лишены даже короли, сваленные в склепы, как бревна. Провалившись в эти мысли я едва не провалился в сон, пока не услышал уже знакомый стрекот. Ведьма вернулась, и наклонилась так близко, что одна из ее стрекоз щелкнула меня по носу.

К мельнице мы вернулись в полной тишине.

На пороге нас поджидал мужчина, в котором я узнал своего недавнего спутника. Каким-то чудом ему удалось вырвать колосок. Теперь он беспечно жевал его. То, как двигалась его челюсть во время этого процесса вызывало напоминания о далеких временах, когда стандартом красоты считался здоровый, по-зрелому сильный, овал лица. Мое было иным, слишком юношеским и женственным, его находят привлекательным только содомиты и педофилы. Челюсть незнакомца я находил прекрасной. Она не просто мне нравилась, она нравилась мне настолько, что я хотел иметь такую же.

При виде Ведьмы он поднялся и слегка поклонился, будто был воспитан в Азии. Она приняла его жест кивком, и заговорила:

— Ты спишь.

— Это я знаю, — тут же ответил он.

— А этот, — Ведьма указала на меня, — умирает.

— Все верно, — проговорил он и кивнул, чтобы у нас не осталось в этом сомнений. — Поэтому я решил…

— Ты здесь ничего не решаешь, — перебила его Ведьма. — Кто надоумил тебя обратиться именно ко мне? Ответь, и я обрушу на этого человека тысячу небес, ночных, закатных, полуденных и сумеречных.

— Это всего четыре, — зачем-то ввязался я, и тут же об этом пожалел.

От ее короткого взгляда меня накрыло тошнотой, так сильно, что я едва устоял на ногах. Незнакомец подхватил меня, но сделал это слишком резво. Раны снова распаялись и закровоточили. Он поднял на женщину глаза, полные жалобной просьбы, и тряхнул меня еще, видимо рассчитывая, что она вспомнит о том, что обещала меня подлатать. Ведьма чертыхнулась, теперь на совершенно незнакомом мне языке, ненадолго прикрыла глаза и вошла в дом. Жернова мельницы тут же пришли в движение.

— Заходите, — крикнула она. — Начнем с предсказания.