Много о веселом и немного о грустном

Вокруг все твердили о том, что наступает новый век. Но ведь не было нулевого года, наша эра началась с первого года. А значит, новый 1900 год это последний год девятнадцатого столетия. Эта досадная ошибка, абсурдная в своей природе, изрядно раздражала Владимира. В доме, в котором он жил, ее не допускали. Допускали много других, но только не эту. Последняя ошибка была совершена в лучших традициях русской литературы.

Хозяин повесился.

А ведь Владимир почти ждал этого Нового Года. Он принёс в дом разлапистую, пушистую, одуряюще пахнущую елку ещё двадцатого декабря. Украдкой позволял себе улыбнуться, завязывая ленты на колючих ветках.

Любовь к праздникам осталась ещё от Афанасия Репина. Колдун чтил и Рождество, и Новый Год, и создавал в их с Владимиром пристанищах, совсем скромных и побогаче, удивительно тёплую атмосферу. Он устроил Владимиру его первый Новый Год и даже подарил три заморских конфеты. Тогда чёрт не мог сдержать улыбки, губы растянулись абсолютно бесконтрольно, но клыки не заострились–настолько светлыми были чувства. Афанасий тогда лишь усмехнулся и хлопнул чертяку по плечу. А Владимир, не зная, чем отплатить, заметался, забегал глазами по комнате, но не смог придумать ничего лучше, чем сварить хозяину сбитень. Крепкий, на хорошем меду и едком разнотравье, золотистой струйкой льющийся в кружку, разносящий по комнате невероятный терпкий запах. Афанасий покачал головой, выпил полкружки одним глотком и с блаженным хриплым выдохом откинулся в кресле.

–Ой, хорошо, чертяка, ой хорошо... молодец ты, молодец...

Так и повелось. Владимир готовил что-то замудреное, а Афанасий дарил ему небольшие подарки –сладости, яркие ремни и шарфы, пуговицы с петушками. Небольшие безделушки каждый раз чёрта радовали почти до визга, разливая внутри густое тепло, которое, казалось, подтапливало вечный лед Пустоши где-то в районе сердца (или желудка).

И оттого как-то особенно неприятно было сидеть в новогоднюю ночь в серебряной клетке. Справедливости ради, клетка просторная, в ней даже можно выпрямиться, никакого желания даже вставать у Владимира не было. Он лежал на каменном полу, уставившись в потолок и непроизвольно прислушивался к звукам наверху. Чуткий слух чёрта уловил бой часов в холле Управления. Одиннадцать.

Привязывать Владимира 29 декабря никто не хотел. Управление гудело, дрожало мелкой дрожью, сотрясаемое суетой боевых колдунов, которые в конце года переквалифицировались в конторских служащих и корпели над отчётами за год. В этой суматохе ни у кого не было желания заниматься сбором команды колдунов для выполнения привязки чёрта первого класса согласно протоколу, да и, честно говоря, желающих взять нового чёрта, особенно такого как Владимир, под самый Новый Год, не нашлось. Поэтому Глава Управления пожал плечами, и Владимир уже три дня сидел в серебряной клетке.

Его кормили, не били, здесь было тихо и спокойно, разве что прохладнее, чем хотелось бы. И вот именно из-за этого спокойствия див погрузился в воспоминания.

Владимир сам не отдавал себе отчёта в том, что ему нравится Новый Год. Нравится праздник, нравится атмосфера, нравятся украшения города. И неважно, какой колдун был его хозяином, дарил ли диву что-нибудь или, пользуясь длительным отпуском, избивал строптивца сильнее обычного –праздник все равно оставался праздником. И на этот раз его приближение ощущалось особенно ярко, ещё и погода была по-настоящему зимняя, с хрустким снегом под ногами, колючим морозцем на щеках и искорками инея на воротнике хозяйской шубы. Владимир окунулся в суету с головой, впрочем, оправдывая это беспокойством за отчёты, рапорты и благополучие хозяина. Див не может радоваться и тем более предвкушать.

Но почему тогда такая тянучая тоска внутри? Почему перед глазами проносятся лица хозяев? Почему как будто колючий шарик сжимается в груди? Почему грызёт зависть к Иннокентию, который, пусть и ушёл из Управления последним, но полетел домой? Как и все остальные дивы...

Почему защипало глаза при последнем ударе часов в полночь?