Многоликий

I. Речной закон

Сотр отлично помнил апрельский день, когда его старший брат Микув заявил, что уходит на Лысый остров. Тогда вся семья — мать Урнэ и отец Кучам, проживший четырнадцать зим Сотр и брат, родившийся двумя снегостоями раньше него, - сидели в доме, ужиная тайменем.

-Сегодня ночью я уйду к Многоликому, - объявил Микув.

Мать всхлипнула и закрыла себе рот руками. Отец отодвинул в сторону берестяную тарелку и, хмуро поглядев некоторое время на старшего сына, охрипшим голосом спросил:

-Когда ты услышал зов?

-Сложно сказать, - немного подумав, ответил Микув. -Я уже давно начал замечать, что начинаю видеть работу богов. А сегодня днем, когда я пошел в лес за дровами, Урманный старик так громко поздоровался со мной, что с окрестных деревьев остатки липкого снега слетели.

Сотр мог примерно понять, о чем говорит его брат. Всем лесным жителям было известно, что способность камлать — то есть общаться с богами, - передается не по праву рода, а достается спонтанно. Кто-то говорил, что сам Нуми-Торум выбирает тех, кто будет понимать его самого и его родню, в то время как другие утверждали, что этим мелким для Верховного делом занимается его брат Мир-Суснэ-хум, кующий души в Мировой кузнице. Однако все сходились во мнении, что когда ты начинаешь в пении птиц слышать человеческую речь, а в россыпи листьев видеть будущее — тебе пора собираться и уходить на Лысый остров, что макушкой торчит посреди Холат нюр, мертвого болота.

Там, на куске неверной почвы, что высилась посреди тухлой воды, жил Многоликий шаман, считавшийся проводником между богами и людьми, начавшими слышать обрывки их разговоров. Он помогал своим новым соратникам понять, чего от них хотят боги и направлял туда, где новоиспеченные шаманы пособляли им в поддержании мироздания. Кого-то посылал в далекие урманы злобных кулей таежных увещевать, к людям не подпуская; кого-то - на заросший уремой берег ледяного Песера следить, чтобы Луи-вот-ойка не увел всю рыбу к себе в Полуночное море, засасывая реку через устье; ну а в редких случаях снаряжал новоиспеченных шаманов в какой-нибудь гибнущий от неудовольствия родни Нуми-Торума павыл, подсказывать жителям, как себя правильно вести, погибель на себя не навлекая.

Сам же Многоликий почитался в Сайрыне как полубог. Ведь он не только в сохранении творения Верховного участие принимал, но и более незначительных, по сравнению с этим великим делом, забот не чурался. И вытяжкой из кедра с кусочком желтого металла новорожденных кормил, помогая им душу обретать; и с умершими мог говорить, радуя родственников общением с близким. Поэтому каждый визит одетой в волчью шкуру фигуры с огромной маской из лиственницы на всю голову, на лице, затылке и по бокам которой были изображены личины, воспринимался как праздник, а семьи тех, кто ушел к нему на Лысый остров, поздравляли и вручали подарки.

Микув наскоро собрался, мягко, но настойчиво отстраняясь от стремившейся заключить его в крепкие объятия рыдающей матери, пожал руку отцу, потрепал брата по голове и ушел в ночь.

И потянулась жизнь размеренно, как речной плес. Соседи не изменили давней традиции, одарив семью Сотра подарками: старая Евья, известная своими руками, которые шила достойные древних сыпырцев одежды, подарила главе семейства лузан, а его супруге ягу из перьев гагарьих шеек; ловкий Кантыха, что славился уменьем зверя даже среди густого сосняка в глаз бить, принес чучело рыси, что на дом удачу привлекала; удачливый Нярох сплел сети для ловли рыбы из тончайших веток лиственничного менква, стоящего омертвевшим деревом после лесного пожара. Казалось бы, живи и наслаждайся жизнью, что, собственно, и делал Сотр, немного завидуя брату, ткавшему, где-то в спрятанных от человеческих ног месте кружево Срединного мира, как Евья юбки из волчьих шкур. Он собирал грибы да ягоды в удобном лузане, вылавливал богатую добычу из студеного Тагта с помощью сетей из сгоревшего менква, горделиво выпирал грудь при виде девчонок, начинавших перешептываться с друг другом, едва завидев брата ушедшего к Многоликому. Но было кое-что, отравлявшее его радость.

-Верни его, верни, - заклинала на Божьей поляне деревянную статую Нуми-Торума мать Сотра.

Ее старший сын покинул павыл всего полгода назад, но внешне она постарела на десяток зим, как будто бы жила в своем мире, где время бежало во множество раз быстрее.

-Неужто не обойтись без него? Неужели нет никого, кто лучше справится? Ты скажи, что принести тебе, я принесу. Но только верни Микува, верни…

В ту ночь Сотр стоял в тени разлапистой ели и недоумевающе смотрел на мать. Когда освещавшая единственную комнатуизбы свеча потухла, он не уснул, как это обычно бывало после целого дня, проведенного на реке. Была этому весомая причина — расцветшая к своей шестнадцатой зиме Энтель, которую он увидел на берегу пока собирал сети, куда девушка пришла набрать воды. Думая о чернокосой красавице, Сотр пролежал в углу за медленно остывающим чувалом на подстилке из оленьих шкур целых два шага бледного Этпос-ойки по звездной кузнице Мир-Суснэ-хума, когда услышал, как пол тихо скрипнул под легкой ногой — он безошибочно узнал поступь матери.

Поначалу Сотр не обратил на это особого внимания, решив, что та собралась в отхожее место. Но затем, увидев, как Урнэ накидывает на плечи малицу и натягивает на ноги утепленные лисицей кожаные поршни, понял, что мать собралась в намного более дальний путь, чем на задний двор дома. Когда мягко захлопнулась входная дверь, он подскочил к затянутому рыбьим пузырем небольшому оконцу и, сквозь искажавшую изображение поверхность, увидел, как мутный силуэт, освещенный лунным светом, разматывает лиственничную сеть для ловли рыбы, повешенную для просушки Сотром на вешала.

«Она что, рыбу решила в ночи половить?» - мысль заставила Сотра поперхнуться от нервного смешка.

Оглянувшись на отца, который спал так же крепко, как и прежде, юный вогул скользнул на улицу, бодрящую стылым октябрьским воздухом. К его удивлению, мать направилась не к начинавшему по утрам стягиваться льдом у берегов Тагту, а по натоптанной тропе, ведущей через косматый лес к Божьей поляне. Когда Сотр понял, куда идет Урнэ, его охватили недобрые предчувствия.

И вот он наблюдал, как тонкая фигура стоит в окружении деревянных изваяний, будто бы наклонившихся к ней в попытке получше расслышать просьбу к самому могущественному из них — Нуми-Торуму. Когда женщина решила, что слов достаточно, она сбросила в яму для даров, вырытую у основания высоченного, ростом с дерево, идола лиственничную сеть. Сотр еле сдержал крик ужаса, ведь этой сетью выуживал из реки столько рыбы, сколько иной рыбак и за неделю не мог наловить. А теперь тонкая паутинка из веток лежала возле «ног» Верховного, и никто не смог бы ее забрать.

Мать прошла мимо спрятавшегося в тень лесного заплота Сотра, а он, придя в себя, в обход нее рванул к дому, чтобы успеть первым. Убегая прочь от поляны, он хорошо услышал в ночной тиши, как в жертвенной яме что-то заворочалось, зашуршало обваливающейся землей, забирая принесенный дар.

Отцу Сотр ничего не рассказал. Во-первых, стыдно было признаться в том, что он следил за матерью, словно злобный куль, а во-вторых, не хотел рассказывать хоть кому-то о том позоре, что навлекала на их род Урнэ, упрашивавшая богов изменить их замыслы только лишь потому, что скучала по старшему сыну. Надеялся, что та одумается и смирится с полотном судьбы, но тщетно: поначалу с частотой раз в месяц, а потом чуть ли не каждую неделю, из дома начали пропадать какие-нибудь ценные вещи. То часть улова, замороженного на предстоящую, суровую по всем приметам зиму пропадет, то оленя из стойбища по утру Кучам не досчитается, то свежевыструганные лыжи без хозяина «уедут». Сотр все гадал, когда же отец догадается, чьих это рук дело, но тот легко брал на веру незатейливое объяснение Урнэ, что это забирают кули — злые лесные духи, точащие зуб на Микува из-за его работы на богов. Когда же из-под крыльца исчезло чучело рыси, а оба родителя сделали вид, будто ничего необычного не произошло, Сотр понял, что Кучам если и не потакает жене в ее кощунстве, то, как минимум, отлично о нем знает.

В день, когда женщина принесла самую большую жертву, стояла морозная, но солнечная погода. Зима была в самом разгаре и всем своим видом пыталась показать, что уж в этом-то году весна точно не сможет растопить ее ледяную хватку, превратив в капель. Урнэ ушла еще затемно, накануне предупредив близких, что собралась к Евье, которая должна была научить ее искусству превращения животных «одежд» в человеческие.

«Шубу хочет сшить, чтобы в яму кинуть», - презрительно подумал Сотр.

Отец и сын молча ели возле нодьи, составленной на берегу скованного льдом Тагта, где они с самого утра вычерпывали сачками рыбу, изредка подплывавшую подышать кислородом к вырубленной майне. С тех пор, как сеть из менква исчезла в жертвенной яме, рыба будто начала избегать Сотра с Кучамом, предпочитая не «жульничавших» рыбаков, а потому в деревянном ведре для улова было лишь несколько подлещиков.

-Кучам! - послышалось со стороны леса. -Ты где, Кучам?

Отец с сыном обернулись и увидели спешащего к ним со всех ног Няроха.

-Где твоя жена, Кучам? - задыхаясь, спросил тот, подбегая. -Она дома?

-Нет, - нахмурился отец Сотра. -Уходила к Евье одежды шить. А что?

-Кажется, случилась беда, - выдохнул Нярох. -Я приходил на Божью поляну, возложить дары Полум-Торуму, когда заметил возле жертвенной ямы Верховного тамгу вашего рода!

-Нашу тамгу? - переспросил Кучам. -Неужели Урнэ обронила ее там?

-Боюсь, все гораздо хуже, - покачал головой вогул, принесший тревожную весть. -Тебе стоит самому сходить и посмотреть. Боюсь, случилась беда, - повторил он. Было в его тоне нечто такое, что заставило Кучама вместе с Сотром рвануть на Божью поляну, оставив на берегу свой небогатый улов, сачки и медленно горящую нодью.

Пока они бежали по тропе, стелившейся между косматых елей, укутанных в снежные коконы, откуда-то набежали тучи, заполонив собой всю небесную скатерть до горизонта, заставив солнечный свет померкнуть. По пути к поляне Кучам отстал, не поспевая за молодым и полным сил сыном, а потому Сотр забежал в круг грозных идолов один и сразу поспешил к самой большой деревянной фигуре, еще издалека заметив пугающий знак, заставивший Няроха рвануть на поиски близких Урнэ.

Возле жертвенной ямы лежал оберег их рода: круглый плоский камень размером со шляпку июльского мухомора, на котором были нацарапаны три волнистые линии, а над ними овальная фигурка с треугольником на задней части — Тагт и священный таймень, много зим назад выловленный предком Сотра. Тамга лежала на подстилке из еловой веточки, словно ее прежний носитель позаботился о том, чтобы камешек, внутри которого жила крошечная «родовая» душа — лили, имеющая вид кедровки, - не замерзла, лежа на окровавленном снегу.

-Что здесь произошло? - сдавленно прохрипел Кучам, подбежавший к яме.

-Неужели не понятно? - отрешенно спросил Сотр.

Тучи, хмурившиеся в бесплодных потугах, наконец разродились; с неба посыпались крупные, кружащие в загадочном танце под легким дыханием Северного старика снежинки. Полынью красного снега и заляпанный кровью каменный нож потихоньку накрывало белым одеялом, словно небо спешило залепить рану на Божьей поляне. Лишь яма, к которой вели широкие алые кляксы, не поддавалась снежному напору, растапливая пушинки, стоило им попасть в нее.

-Уходи, - Кучам взял Сотра за плечо и сильно сжал. -Мне нужно кое-что сделать.

Сотр знал, о чем говорит отец: узнай в павыле о том, что Урнэ пустила себе кровь и принесла себя в жертву, как их соседи решат, что семью за плохие поступки решил забрать себе в услужение заправляющий Нижним миром Куль-отыр и теперь будет морочить ее оставшимся членам разум до тех пор, пока они не погубят свои тела. А ведь злобный брат Верховного известен своей жадностью до новых слуг — стоит ему во вкус войти, как он уже не остановится, начнет и другие семьи к себе обманом забирать. Поэтому нужно было как можно быстрее уничтожить следы ужасного поступка, а остальным сказать, что Урнэ задрал лесной зверь.

Сотр побежал прочь, чувствуя как горячие слезы стремительно застывают на его лице, превращаясь в ледяные ручейки. Он услышал, как в яме возле Нуми-Торума что-то захлюпало, заворчало, силясь поглотить тамгу и каменный нож, еще не до конца «переварив» предыдущий, самый ценный дар из тех, что может принести человек.

В павыле его встретили встревоженные жители — весть разнеслась среди них со скоростью верхового пожара, искрой которого стал, судя по всему, слабый на язык Нярох. Толпа, замолкшая при виде Сотра, пожирала его глазами, надеясь, что он сам скажет, что же произошло на Божьей поляне. Его так и подмывало сказать правду.

-Шатун вышел к матери моей, - буркнул он, глядя себе под ноги. -В лес утащил.

Он говорил тихо, настолько, что его с трудом услышали лишь стоящие ближе всего к нему. На них тут же налетели, словно коршуны, те, кто не услышал объяснение Сотра. Слова, словно горячие пирожки, начали спешно передаваться от человека к человеку и каждый добавлял какую-то свою деталь, переиначивая случившееся с Урнэ на свой лад.

«Ее разодрали волки!».

«Идол Полум-Торума придавил нее, когда она попросила помочь Кучаму выловить священного тайменя!».

«Кучам за что-то на нее разозлился и ударил, случайно свалив в жертвенную яму...».

Не в силах слышать множащиеся версии исчезновения матери, Сотр кинулся в сторону дома, закрылся изнутри и завесил плотными холстинами окна.

***

Сотр сидел на берегу Тагта и кидал камешки в воду, не так давно освободившуюся ото льда. Два восхода назад минуло девятнадцать зим с того момента, как он появился на свет. Пронзившие душу раны — сначала потеря брата, а затем матери, - потихоньку затянулись, хоть на их месте и остались заросшие соединительной тканью рубцы. Однако куда больше его бестелесную сущность, выкованную в Звездной кузнице, уродовала ненависть к Многоликому.

«Он ведь меня Судьбы лишил» - размышлял Сотр, мысли которого растекались по сознанию, словно Тагт в половодье. «За Микувом ушла мать, а за матерью — мое будущее».

Утром он ходил свататься к Энтель, которая с каждым годом все больше и больше расцветала. Вокруг прекрасной девушки постоянно вились желающие получить ее в жены ребята, но, насколько было известно Сотру, она еще не дала никому согласия. Это заставило его считать, будто бы она ждет, пока он, наконец, наберется смелости и сделает ей предложение соединить их жизни, что он и сделал, стоило лишь рассвету мазнуть огнем по небосводу.

-Извини, но нет, - решительно заявила она, когда Сотр встретил возле дома Энтель, идущую к реке набрать воды.

-Почему? - изумился Сотр.

-Пойми, дело не в моем отношении к тебе, - смягчилась девушка. -Так распорядился отец. Причины его решения мне неизвестны…

-А мне известны, - перебил ее Сотр.

В деревне его с отцом после случая с Урнэ стали избегать и, несмотря на то, что прошло уже немало времени, потепления в отношениях с соседями не было. Сотр подозревал, что не уважай его род в павыле за прошлые заслуги, они были бы давно изгнаны, ведь в версию с гибелью Урнэ от шатуна никто не поверил — звери никогда не заходили на Божью поляну.

-Твой отец считает, что за нами следит Куль-отыр, - продолжал Сотр. -Не так ли?

-Ну что ты…

-Не ври мне! - вдруг разъярился Сотр. -Голова твоего отца с легкостью поверит в такую чушь!

-Да как ты смеешь! - задохнулась от возмущения девушка. -Не вздумай больше даже приближаться ко мне! - пылая от гнева, Энтель бросилась прочь.

Один из камешков, брошенных в воду, неожиданно отскочил от поверхности морщащегося волнами течения и, словно лягушка, прыгнул на несколько вершков вперед, утонув лишь со второго раза.

Сотр встрепенулся.

«Это знак!», - решил он. Вскочив на ноги, он понесся в павыл, забыв на берегу кусок покрытой мхом вареной бересты, который использовал в качестве подстилки.

Ворвавшись домой, он нашел отца лежащим возле пыхавшего жаром чувала. Кучам приготовился обманывать свой разум с помощью грибного отвара, к которому пристрастился после исчезновения жены в одной из ям на Божьей поляне. Он уже несколько месяцев не ходил на реку, бросив ремесло, прославившее их род. Добыче пропитания предпочитал сбор грибов в Мухоморной лощине, росших там круглый год — даже зимой из-под снега выглядывали широкие, красные в белую крапинку шляпки, налитые ядом. Место это считалось нехорошим, а потому вогулы избегали его, тем более, что съедобные грибы там и не росли почти. Зато для нескольких дурманщиков Сайрына, презираемых остальными жителями, злосчастная лощина была самым лучшим местом в тайге. В том числе и для Кучама.

-Отец! - Сотр выхватил туесок из рук Кучама, наполненный отвратительно пахнущим варевом. -Помнишь, ты говорил, что в молодости переплывал Тагт?

Кучам взглянул на сына выцветшими глазами. Лицо его осунулось, черты заострились; обманывая голову, он лишал себя аппетита и с трудом ел лишь раз в день, и то по настоянию Сотра. В душе Сотр презирал отца за любовь к грибному яду, но не мог запретить ему пить его — у лесных людей сын не мог препятствовать избранному родителем пути, даже если он вел к гибели.

-Помню, - с трудом произнес Кучам, протягивая исхудавшую руку-веточку. -Тогда я спорил с Пуркопом за твою мать…

Вогулы, несмотря на то, что старались выбирать места для своих жилищ подле рек, не умели плавать. Считалось, что раз не дали боги человеку жабры, значит и нечего делать ему в реке, только рыбу смущать своим присутствием. Однако изредка в воду они все же заходили — когда надо было разрешить важный, влияющий на дальнейшую жизнь того или иного рода спор, зашедший в тупик. В день, назначенный на решение грызни по «речному закону», на берег Тагта выходило два человека, каждый из которых представлял свой род. Они взывали к Полум-Торуму, прося открыть реку для того, на чьей стороне правда, после чего ныряли и плыли — кто как может, - до противоположной стороны. Поблизости от барахтающихся в воде людей держались лодки, готовые в каждую минуту вытащить того, кому «речной путь» не открылся. Кто проплыл дальше — тот и прав.

-Расскажи, каково это — плыть, - попросил Сотр. -Я хочу доказать, что над нами не висит лапа Куль-отыра, как многие думают, пусть и не говорят этого в открытую.

-Нет смысла рисковать, - внимательно разглядывая Сотра произнес дурманщик. -За тобой в воду никто не полезет, убоявшись гибели — как ты правильно сказал, пусть в открытую никто нас проклятыми не называет, однако считает так большинство.

-Плевать! - горько воскликнул Сотр. -Мне не нужна их помощь! Я знаю, что наши беды произошли из-за Многоликого, а потому речной путь откроется!

-Давай хотя бы подождем лета, - попробовал облагоразумить сына Кучам. -Вода же ледяная и течение бурное! Да и разлилась сейчас река до ширины в две сосны, а летом там и до полутора не дотягивает.

-Нет, - злобно помахал головой Сотр. -Если не хочешь помогать, я справлюсь сам! Лежи себе, продолжай голову обманывать, воображая будто князь ты, а не бедовик!

-Ладно-ладно, - поспешил успокоить сына Кучам. -Завтра с утра приходи на берег, расскажу, что помню, - он немного помолчал. -Только туесок-то верни...

***

Сотр проснулся от какого-то гомона снаружи. Бегло обшарив взглядом избу, Сотр заметил, что отец уже куда-то ушел. Наспех одевшись, он вышел на крыльцо и увидел, как со всего павыла, еще утопавшего в предрассветных сумерках, в сторону Тагта стекаются людские ручейки, звонко журчащие от оживленных обсуждений. Пара мужчин проходивших подле дома Сотра, заметив юного вогула замолчали, многозначительно переглянувшись между собой.

-Что происходит? - попытался расспросить он опиравшегося на толстую палку старого Лосара, много лет занимавшегося плетением корзин из лозняка. Старик редко покидал свой дом — злые духи терзали его колени, заставляя мучаться от боли при ходьбе, и заставить его пойти дальше своего двора могло только из ряда вон выходящее событие.

-Будто ты не знаешь, - усмехнулся тот, подслеповато щурясь. -Смел твой отец, коли реке вызов бросает после всего произошедшего…

Сотр несколько мгновений растерянно смотрел вслед хромающей сутулой фигуре, а затем бросился в дом, натянул на ноги кисы, и побежал в сторону Тагта, огибая запруженный гомонящими людьми дощатый настил по весенней грязи, жадно облепляющей его обувь из оленьего камуса.

На берегу уже собралась большая часть павыла, от мала до велика. Из-за их спин Сотр видел торчащие кверху носы обласов — долбленых лодок, удобных для передвижения по таежным рекам. Протолкавшись к берегу, он увидел одетого в холщовую рубаху Кучама, который размахивал руками, разогревая мышцы.

-Отец! - воскликнул Сотр. -Ты что это задумал?!

-Все в порядке, - отозвался Кучам. -Пора им всем показать, - он обвел рукой собравшуюся толпу зрителей, - что над нашим родом не довлеет проклятье!

-Но…

-Никаких «но»! - перебил Сотра Кучам. -Однажды я уже плыл по Тагту, и речной бог меня знает. Уверен, он с гораздо большей охотой откроет водный путь тому, кто ему известен. Когда я выйду из воды на том берегу, твоя жизнь вновь вернется на верный путь, выплутав из чащобы, - добавил он в конце, улыбнувшись.

Почему-то отцовская улыбка испугала Сотра больше всего. Его отец всегда был серьезен, редко позволяя себе проявление каких-то чувств, будь то горестных, либо радостных. В последнее время, правда, Сотр часто видел, как на изможденном лице пребывающего во власти «грибного» морока отца прорезается похожая на открытую рану ухмылка, в которой на месте некоторых зубов остались лишь обломанные пеньки. Но насколько мог судить Сотр по уверенным движениям Кучама и его внятной речи, тот решил не испытывать судьбу перед заплывом, обманывая свою голову дурманом, а потому его улыбка еще больше пугала.

Решив, что его тело достаточно разогрето перед погружением в студеный Тагт, Кучам сбросил с себя рубаху, обнажив обтянутый кожей скелет, вид которого заставил нескольких особенно сердобольных женщин ахнуть, после чего начал уверенно спускаться по скорчившемуся в половодье до узенькой кромки берегу. Когда ледяная вода коснулась его ног, Кучам на мгновение остановился — у Сотра мелькнула надежда, что жгучий холод отрезвит отца, - а затем побрел дальше, все больше погружаясь в реку.

Когда над темно-синей морщащейся небольшими волнами толщей осталась лишь голова, Кучам оттолкнулся ногами от дна и поплыл, толчками бросая свое тело вперед. Конечно, посмотри на это подобие саженок умелый пловец, либо хотя бы тот, кто не относится к реке, как к священной стихии, у него бы это вызвало лишь смех, но для собравшихся сайрынцев перемещение человека в воде без лодки было настоящим чудом и доказательством того, что к нему благосклонны боги.

Толпа зароптала. Сотр оглянулся и увидел, что на него смотрит несколько человек, среди которых была и Энтель. Сделав вид, что он не заметил пристального внимания своих соседей, Сотр продолжил смотреть за отцом, в одной руке зажав тамгу, висевшую на груди.

Кучам был уже на середине реки, когда Сотр понял — что-то не так. До того успешно боровшегося с течением Кучама начало будто бы немного сносить в сторону, хоть он еще и продолжал упрямо плыть в сторону заросшего уремой берега.

-Хватит! - воскликнул Сотр, подбегая к одному из обласов. -Он уже все доказал! Плывите за ним!

-Нельзя, - сдержанно ответил гребец, удерживающий лодку одной рукой. -Не сунемся в воду, пока не переплывет...

-Либо пока не утонет, - горько закончил за него Сотр.

Одна из женщин вдруг заголосила. Сотр резко обернулся на Тагт и увидел, что голова отца больше не торчит над рекой. Грудь в левой части — там, где жила ласточка с жизненным огоньком Нуми-Торума в костяной клетке, - отчаянно защемило, а глаза зажгло. Но тут голова с разметавшимися по ней седыми волосами вдруг вынырнула из толщи воды — Кучам поплыл дальше. Ему оставалось проплыть расстояние с каких-нибудь полсосны, пусть и растущей с незапамятных времен, и Сотр победоносно оглянулся на своих соседей, зацепившись взглядом с улыбнувшейся ему Энтель.

«Уеду от этого дремучего народа к людям с крестом, забрав ее», - подумал Сотр, любуясь девушкой. «Вот так ведь начнут тебя опасаться, из-за совпавших несчастий и попробуй докажи им обратное».

Тут оба гребца, что стояли рядом, вдруг сорвались, плашмя опрокинули лодки в воду и заработали веслами, преодолевая сопротивление речной ряби. Подумав, что отец наконец оказался на противоположном берегу, Сотр попытался высмотреть его худое тело в тамошнем кустарнике. Но вместо этого увидел безвольно увлекаемое течением тело, которому не помогло знакомство с речным богом.

К его удивлению, костяная клетка с ласточкой не заходила ходуном, и глаза оказались сухи. Вместо горечи, нутро Сотра начала наполнять злость: злость на верования своего народа, на его легковерность и привычку искать смысл там, где его нет, не видя при этом то, что действительно важно. Он сорвал тамгу, бросил на землю и побежал прочь, решив больше никогда не возвращаться в родной павыл.

II. Многоликий

Сотр брел вдоль Тагта, намереваясь добраться до расположенного где-то ближе к верховью реки Поллума, где жили люди, поклонявшиеся Богу-на-кресте. Он не ведал, где в точности находится эта деревня, но несколько раз видел спускавшиеся вниз по течению широкие струги, на которых, бряцая железом, плыли воины, сопровождавшие шаманов Поллума, пытавшихся убедить лесных людей одеть крест, взамен на освобождение от взимаемой каждую весну дани в виде соболиных шкур. В павыле Сотра одетые в черные одежды шаманы тоже бывали несколько раз, но уплывать с ними никто не соглашался, что заставило их обратить свое внимание на другие поселения.

Днем светило с каждым восходом набирающее силу солнце, постепенно высвобождая жилы деревьев от зимнего паралича, заставляя их наполняться земными соками. Временами Сотр, продиравшийся через бурелом и прибрежную урему по влажной, чавкающей земле, снимал с себя лузан, чтобы холщовая рубаха не заскорузла от пота. Однако по ночам никаких признаков укрепляющей свои позиции весны не было - лесные лужицы сковывало тонким льдом, а жухлая пока еще трава возле реки покрывалась инеем. Чтобы согреться, Сотр неумело разводил костры, однако редкая веточка или кусочек коры оказывались сухими настолько, чтобы за них зацепилась искра, высекаемая им кресалом из кремня. Вот и приходилось половину ночи бродить в окрестностях, чтобы набрать сухого валежника или найти переломленную березу, кора которой не касалась по-весеннему мокрой земли.

На четвертый день пути, когда съестные припасы в виде сушеной щуки почти сошли на нет, среди ветвей прибрежных деревьев Сотр увидел как посередине реки, которой он продолжал держаться, вниз по течению медленно плывут две лодки-набойницы, в одной из которых сидело три человека, а в той, что держалась несколько позади — один. Одеты путники были в потрепанные кафтаны-сермяги, до груди расстегнутые; лица наполовину скрыты грязными нечесанными бородами; у сидящего позади гребца первой лодки в руках казачья пищаль.

-Эй! – крикнул Сотр, пробираясь сквозь заросли тальника. Четыре пары недобрых лихих глаз тут же уставились на него; вооруженный ружьем откинул запальную полку, готовый насыпать на нее порох.

Крутой берег внезапно оборвался и вогул, потеряв равновесие, рухнул в студеный Тагт по пояс, тщетно попытавшись ухватиться за тонкие ветви, свисавшие над водой. Тело прожгло ледяным огнем, заставившим сердце замереть, а горловая щель сузилась так, что теперь из нее доносился лишь неразборчивый хрип.

-Ты кто таков? - напряженно спросили с лодки.

-Меня зовут Сотр! - сипло выкрикнул вогул, про себя поблагодарив черных шаманов за то, что те, перед тем как предпринимать попытки обращать в свою веру, учили потенциальных новокрещенов своему языку. -Хочу в Поллуме жить!

-А сам откель будешь? - прищурившись, спросил стоящий на носу первой лодки бородач.

-Я из Сайрына, что ниже по реке…

Незнакомцы переглянулись, перекинулись парой слов и погребли к берегу; пищаль больше не смотрела на Сотра.

Выбравшись на землю, мужики помогли Сотру выбраться из воды, разожгли костер, после чего вывесили его промокшую одежду для просушки над костром, взамен дав обмотаться толстой холстиной.

-Ну, теперь можно как следует познакомиться, - хмыкнул тот, что на лодке стоял на носу — Сотр решил, что он за главного среди этих суровых ватажников. -Меня Прокопием звать. Это, - он поочередно указал на гребца своей лодки, стрелка и похожего лицом на крысу гребца второй лодки, - Матвей, Егорка и Фима. Мы как раз путь из Пелыма — Поллума по-вашему, - держим. Скажи, Сайрын — это та деревня, что на излучине стоит, сразу за широким перекатом, где летом судна волочить приходится?

Сотр кивнул.

-Бывал я там как-то, - Прокопий многозначительно посмотрел на своих спутников. -Мы с отцом Олегом туда заезжали, во время его миссии… И услышал я там интересную историю: якобы когда у вас человек умирает, то приходит к родственникам некий шаман, который может с душой умершего общаться. Так ли это?

-Да, - ответил Сотр. -Родственники вырезают из дерева иттарму, чтобы душа умершего вселилась в нее, ибо только так она и поймет спустя 40 восходов, что ей больше не место в Срединном мире. Многоликий же приходит на следующий после смерти восход, надевает на иттарму кусок желтого железа, после чего весь день и всю ночь говорит с душой, что находится в деревянном вместилище, а затем уходит восвояси. По его словам, смятенную и испуганную душу отблеск желтого железа успокаивает, и она открывается шаману.

-Желтое железо… Это золото, я так понимаю, - задумчиво произнес Прокопий, обращаясь к своим спутникам. -А где этот ваш Многоликий берет золото для, гм, обряда?

-Не знаю, - пожал плечами вогул. -Говорят, будто остров, на котором он живет посреди болота, гудит от этого металла, что растет в тамошней земле аки плод какой.

Мужики переглянулись; в их взглядах явно читалось возбуждение.

-Расскажу тебе, чем мы занимаемся, - с хитрым прищуром начал Прокопий. -Мы ищем золото, что в этих урманах древние люди после себя оставили — на то у нас от воеводы Верхотурского задание, что из опалы государевой уйти хочет. Если пособишь нам, поможешь шамана найти, то мы за тебя словечко замолвим и позволят тебе за заслуги перед Отечеством хоть в Пелыме, хоть в Ирбите, хоть в Верхотурье свободным человеком жить.

-Помогу, - быстро согласился Сотр, удивив «бугровщиков» столь скорым решением. -У меня к нему свои счеты есть...

***

Сотра усадили во вторую лодку, расчистив ему немного места посреди мешков из грубой ткани, лопат, кирок, сит для промывки. Чтобы Фима совсем не выбился из сил, ведя в одиночку погрузневшую, глубоко просевшую бортами в воду лодку, вогул периодически менялся с ним местами, беря в свои руки сидящие в уключинах весла. По воде, да еще и вниз по течению, ватажники двигались споро, лишь пару раз встав на привал на берегу, предпочитая спать поочередно прямо в суденышках, обернувшись сермягой. Новые знакомцы Сотра не стремились расспрашивать его о причинах, побудивших покинуть родные места, но и о себе рассказывать не собирались. Однако по обрывкам фраз и разговоров, которыми они перекидывались во время остановок, Сотр понял, что на душах их много тяжких дел, о которых не стоит говорить в пути, чтобы беду не накликать.

К исходу второго дня, уже в сумерках, подплыли к Сайрыну. Прокопий решил, что действовать надо тихо, не показываясь жителям на глаза, а потому остановились на противоположном берегу, упрятали лодки в лесу и стали держать совет, как же быть дальше.

-Ты говорил, будто шаман ваш приходит, стоит умереть кому? - задумчиво спросил верховод, сидя подле костра, которому не давали сильно разгораться, чтобы не привлечь лишнего внимания.

-Да, это так, - кивнул Сотр. -Но приходит не всегда, а только в том случае, если родственники в павыле есть, и проклятье над мертвецом не висело… - мысли неизбежно свернули к Кучаму: его, утонувшего в реке, должны были сжечь — именно так поступали с теми, кто был отмечен лапой Куль-отыра.

-Надо, значит, дождаться, пока нехристь придет, а как в логово возвращаться будет - проследим, - вмешался Егорка, в который раз чистивший пищаль.

-Тихо! - Прокопий цыкнул на враз смутившегося стрелка. -Без тебя знаю, что делать должно!

-Не думаю, что получится проследить за Многоликим, - возразил Сотр. -Он тайгу получше вашего знает, да и возникает будто из ниоткуда, также внезапно исчезая.

-Это нам оставь, - важно ответил Прокопий. -Мы не один год провели в чащобах сибирских, сначала непокорные племена гоняя, а затем на местную землю истинную веру принося. Есть у нас свои уловки...

В волчий час, тишь которого нарушалась лишь тихим всплеском воды от весел, ватага пересекла Тагт, выгрузила поклажу на берег, рассовала ее по заплечным мешкам, распределив их между Сотром, Фимой и Егоркой, и припрятала лодки в небольшом овраге неподалеку от реки. Молчаливый Матвей, за голенищем козлового сапога которого теперь торчал кривой нож, медленно двинул в сторону павыла.

-Зачем он пошел туда? - заволновался Сотр.

До того момента он беспрекословно выполнял все, что говорил Прокопий, в застилавшей глаза жажде мести не совсем понимая смысла некоторых слов и деяний его лихих сподвижников. Ничего плохого он от них не ожидал, ведь когда-то Прокопий сопровождал черного шамана в его миссии, а тот, насколько помнил Сотр, говорил о доброте ко всем людям. Но вид крадущегося Матвея, его угрюмый взгляд и толстое лезвие ножа породили в нем нехорошие предчувствия.

-Нам просто надо подождать, пока кто-то умрет — у нас есть несколько стариков, костяная клетка которых вот-вот распахнется, - затараторил Сотр, от волнения начав размахивать руками.

-Нет на то времени, - перебил его Прокопий суровым тоном. -Старики иной раз подольше молодых жить могут, а нас воевода ждет. Ежели не нравится что, так катись прочь, но в городах и деревнях наших жить тебе не разрешит никто, без моего содействия. Да ты не боись, - слегка смягчился он, - Матюха — ловкач и шею несчастливцу сомнет так, что следов душегубства и не увидит никто.

Весь день промаялся Сотр, нутром чуя, что зря связался с этими людьми. А когда где-то в сотнях деревьев от него раздался полный горя женский вопль, спугнувший воронье с верхушек, он понял, что Куль-отыр действительно распростер над ним свою лапу, которой стремится загрести побольше душ.

Ночью Матвей пробрался к своим спутникам.

-Утром, если друг наш не врет, должен придти нехристь. Дом, куда он направится, стоит на околице деревни — там на столбах сети развешаны, видимо, плетник живет… жил, - поправил себя Матвей. -У избы той крыльцо хорошее — я под него спрячусь, а когда шаман в обратный путь пойдет — через ступени ему ножом по ноге полосну, чтобы на его след в лесу напасть легче было.

-Он же почувствует, - горько произнес Сотр, узнавший со слов дом Няроха.

-А вот и нет, - осклабился душегуб. -У меня нож заговоренный — боль не причиняет, а крови остановиться не дает. Я его лишь слегка чиркну, чтобы по пути не издох, но отследить можно было.

Ватажники разошлись по местам: Матвей под крыльцо полез, извиваясь, словно сам был змеей, остальные — залегли меж березовой поросли на околице павыла, обмотавшись в толстые холстины для тепла. Когда первые лучи солнца показались из-за окоема, где-то рядом тихо зачавкала земля: кто-то шел по лесу.

Спустя несколько тягучих минут, из-за деревьев выплыла фигура, через небольшую полянку направившаяся к дому Няроха. Бугровщикам, которые впервые видели Многоликого, показалось, будто из леса вышел деревянный истукан, покрытый звериным мехом: Прокопий начал креститься, в то время как Фима что-то неразборчиво забормотал себе под нос, а Егорка ухватился за ружье так, что руки побелели. Сотра — и того передернуло, при виде шамана в волчьей шкуре, голова которого со всех сторон была закрыта маской, имевшей четыре овальные личины: одна улыбается, другая хмурится, третья задумчиво размышляет, четвертая разевает в гневе резной рот. Иной раз и не сориентируешься, под какой из личин настоящее лицо Многоликого скрывается.

Ватажники наблюдали, как навстречу шаману вышла плачущая жена Няроха, подняла руку в приветствии и повела того в дом. В течение нескольких часов туда пришли несколько близких родственников, один из которых принес деревянную куклу — иттарму, одетую в одежды, что Нярох носил при жизни.

-Скоро с душой говорить начнет, - шепнул Сотр.

-Тьфу, бес, - в сердцах плюнул Егорка. -Давай я подстрелю нехристя, и оберем его — глядишь, неплохо поживимся и без дальних переходов, - обратился он к Прокопию.

-Нет! - прошипел тот. -Сказано же было воеводой: с местными народами распрей не чинить! А коль скоро красного петуха выпустим, так сразу же вся деревня сбежится. Мы уж в лесу, вдали отсюда с ведьмаком разберемся, коли надо будет…

За домом следили до следующего утра, попеременке коротая время поверхностным сном. Наконец дверь избы распахнулась и по крыльцу начал спускаться шаман, провожаемый стоящими на пороге близкими умершего сайрынца. Сотр подумал было, что Матвей не сможет незаметно ранить Многоликого ножом, но когда тот шагнул на нижнюю ступень, на ней осталось небольшое пятно крови — лежащий под крыльцом ватажник умудрился просунуть в щель лезвие, на которое шаман наступил левой ногой. Глубокая рана нисколько не повлияла на скорость ходьбы шамана: пока бугровщики вставали и отряхивались от весенней грязи, тот уже исчез в лесу.

-Я же говорил, что не уследить за ним, - видя замешательство спутников, хмыкнул Сотр.

-Это мы еще посмотрим, - зыркнул на него Прокопий, высматривая на жухлой, оставшейся с прошлой осени листве следы. -И не таких настигали. Вот, на север он пошел, - удовлетворенно кивнул верховод, найдя след крови.

Дождавшись Матвея, незаметно выскользнувшего из крыльца, ватага двинулась за Многоликим. Спутники Сотра, несмотря на то, что рыскали в этих местах впервые, без особых проблем подмечали то сломанную веточку, то чуть заметный клочок волчьей шерсти, висящий на иголках косматой ели, то пятнышко крови на примятых недавним шагом листьях. А пару раз и вовсе приближались к шаману настолько, что даже вогул замечал гневную личину в просветах чащобы, смотрящую с затылка Многоликого — в эти моменты преследователи несколько замедляли шаг, чтобы не спугнуть свою жертву.

«И все же, жизнь вытекает из него», - понял Сотр, когда увидел, что шаман споткнулся о торчащий безжизненной корягой корень выворотня и рухнул на землю, не сразу с трудом встав. «Главное, чтобы до логова своего дотянул...»

Наконец, когда солнечный свет начал терять свою силу и воцарились таежные сумерки, шайка вывалилась на берег мшары, в прогалинах которой виднелась тухлая, стоячая вода. Посредине окруженной криволесьем болотины находился небольшой каменистый островок, твердая поверхность которого смотрелась совершенно неуместно на фоне неверной зыби, поросшей сфагнумом. На острове стоял четырехстенок с крышей, покрытой дерном — в него вошел «нехристь», скрывшись в глубине дома. Ватажники двинули по алому следу, к тому моменту превратившемуся из кляксы в широкое пятно, хорошо заметном на мху.

-Строго шаг в шаг идти, - наставлял Прокопий шепотом. -Чую — в сторону сойдешь, так по выю в мерзость провалишься…

Выйдя на твердь острова, бугровщики облегченно выдохнули и начали готовиться: Матвей с Ефимом достали из сапог кривые ножи, Прокопий выудил из-за пазухи увесистый кистень, а Егорка открыл запальную полку ружья и натрусил туда пороха из надкушенного бумажного патрона.

-Пошли, - махнул головой верховод, когда Егор закончил заряжать пищаль, прибив заряд. -Потрясем богатея…

Шайка, с держащимся позади Сотром, медленно подошла к дому, внимательно глядя себе под ноги в попытке разглядеть возможные ловушки. Выстроившись возле входа в боевой порядок — впереди готовый распахнуть дверь Прокопий; рядом с ним нервно переминающийся с ноги на ногу Ефим и нехорошо улыбающийся Матвей; позади держащий наизготове пищаль Егор, - «бугровщики» переглянулись и вломились в дом, шумом и гневными криками всполошив воронье, с интересом наблюдавшее за происходящим с узловатых ветвей деревьев на берегу.

Сотр, соблюдая наказ не лезть под руку, провел несколько тягостных мгновений, стоя на углу дома. Наконец из дверного прохода показалось бородатое лицо Прокопия:

-Заходи, - хмыкнул он. -Кончился твой шаман.

Не мешкая, вогул скользнул внутрь, желая увидеть настоящее лицо того, кто пустил его жизнь под откос. В комнате была довольно скудная обстановка: чувал, нары возле него, стол с пеньком в роли табуретки, небольшой поставец с глиняными чашками. Возле ног стоящего посредине жилища Матвея, с интересом разглядывавшего в руках четырехликую маску, лежал бледный старик, седые волосы которого разметались по полу. К своему удивлению, взглянув на распростертую на полу фигуру, Сотр почувствовал что-то вроде жалости: уж слишком беспомощно ныне выглядел тот, кто почитался в Сайрыне за носителя божественной искры.

В углу зашумели Егор с Фимой, открывая деревянное творило, под которым обнаружился уходящий под небольшим уклоном коридорчик, в конце которого виднелся грот. Вырвав из стены светец, Фима поджег торчащие в нем лучины и осветил путь — в дальней камере что-то сверкнуло желтизной, отразив свет. Недолго думая, ватажники двинули вперед, предвкушая добычу; лишь Сотр остался в горнице.

Он внимательно разглядывал обмякшее лицо, будто бы с укоризной уставившееся на него мертвым взором. Несмотря на то, что морщины, пергаментная, испещренная капиллярами кожа и выцветшие глаза говорили о том, что Многоликий прожил, по меньшей мере, семьдесят зим, Сотр знал, что на самом деле «старик» - почти его ровесник. Ведь это был его брат Микув.

В подземной пещере послышались крики, звуки ударов, чей-то резко оборвавшийся стон, а затем темневший в углу зев рявкнул ружейным выстрелом, в замкнутом помещении прозвучавшим громоподобно; творило затряслось, едва ли не упав. Сотр недоуменно уставился на лаз; потрясение от осознания того, что Многоликий был Микувом сковало его мысли, которые теперь с трудом ворочались в голове: вместо того, чтобы бежать, спрятаться, Сотр стоял на месте, оцепенев.

Наконец, в проеме показалась окровавленная фигура, сжимавшая в руках курившуюся дымком пищаль.

-Н-не знаю, что нашло на них, - запинаясь, проговорил Егорка. -Видать, золото головы моим сотоварищам вскружило; каждый захотел в одиночку всю добычу упереть. Остались мы с тобой — ну ничего, как-нибудь до людей вдвоем-то уж доберемся… Пойдем, - позвал Егорка, - не стоит в этом недобром месте больше необходимого оставаться.

Плохо понимая, что он делает, Сотр двинул вслед за освещавшей путь фигурой ватажника. Оказавшись в гроте, потолок которого едва ли не касался головы, вогул увидел, что дальняя часть камеры представляет собой нагромождение валунов, среди которых виднеется узкий лаз, ведущий в темные глубины. Запнувшись обо что-то, вогул увидел, что пол усыпан кусками золота различной величины: попадались и совсем небольшие, с градину размером, и с трудом подъемные, с голову медведя.

-Грузим сколько сможем унести и уходим, - буркнул Егорка, разворачивая мешок.

Наклонившись, Сотр заметил в углу лежащего ничком Прокопия, в груди которого зияла рана от выстрела. В это время Егорка стал загребать золотину в мешок, стараясь подбирать куски побольше, начав шептать что-то на чуждом, никогда не слышанном Сотром языке.

-Что ты сказал? - спросил Сотр.

Ватажник оглянулся — шепот, который услышал вогул, пропал.

-Ничего. Работай давай.

«Там кто-то есть», - нутром почувствовал Сотр, глядя на лаз. Чтобы отвлечься от недоброго чувства, вогул схватил мешок и начал быстро набивать его гроздьями желтого металла.

***

На суденышке, преодолевавшем течение вешнего Тагта, активно работали веслами два человека. Весеннее солнце, старательно растапливающее остатки прятавшейся по падям и ложбинам зимы, купалось в быстрой мутной воде, превращало разлетавшиеся от весел капли в осколки света. Иной раз сидящий ближе к носу лодки гребец незаметно поглаживал лежащее у него на коленях ружье, словно нашел наконец долгожданную вещь, одно прикосновение к которой наполняло его душу радостью и надеждой.

Хурумхол старался не думать о своей удаче, боясь ее спугнуть. Сколько раз он взывал к Верховному, что слепил его из глины Мирового моря бесчисленное количество зим назад, в попытке донести, что люди из мяса и костей глупы, жадны, злы? Он верой и правдой служил замыслам своего создателя, несмотря на презрение к его любимцам, плетя нити мироздания в краеугольных точках своих земель, поддерживая установленный порядок в Срединном мире, но случившееся сегодня переполнило его чашу ненависти к «костяным».

Он уже давно злился из-за того, что был вынужден прятать свое истинную личину в недрах Лысого острова. Вместо того, чтобы своими ногами прокладывать тропы по урманам, хурумхолу приходилось вселяться в «костяных», дабы они не пугались его глиняной кожи, когда он появлялся средь них. Конечно, особых проблем с поиском новых тел не было: жители расположенного неподалеку павыла с радостью подставляли рты своих младенцев для вытяжки с кусочком золота. Они думали, что кусочек золота — осколок из Звездной кузницы, - поможет ребенку обрести душу; на деле же, сами того не зная, сайрынцы давали хурумхолу возможность в любое время вселиться в того, кто несет в себе желтый металл, растущий в пещере Лысого острова. Однако человек из мяса был хрупок, уязвим, да и скоропостижно старел и дряхлел, как только нагруженный знаниями разум хурумхола занимал место в его голове, что не приносило радости от широкого выбора оболочек.

«Почему я должен им служить, а не наоборот?» - тысячи раз задавался вопросом глиняный человек. «И что будет, если я перестану поддерживать порядок в Срединном мире? Возможно, рыба исчезнет в реках, на место лесов придут пустыни, и земная твердь начнет ходить ходуном, но разве меня это должно заботить? Может, это поможет вывести, словно гадов из-под крыльца, «костяных», вынудив Верховного создать новое поколение людей — подобных мне...»

Но нынешним днем хурумхол понял, что есть куда более быстрый способ стать главенствующим видом в Срединном мире, нежели ждать, пока они погибнут от разрывов нитей мироздания — подтолкнуть «костяных» к уничтожению самих себя. Поначалу, когда в пещеру спустились чужаки, он разъярился и попытался было заставить их порубить друг друга, стоило им коснуться золота, но тут его заинтересовала трубка в руке одного из них. Каково же было его удивление, когда он увидел огонь, дым и, самое главное, кровь, нажав на крючок трубки руками владельца этого смертоносного оружия! А покопавшись в памяти загнанного в угол сознания хозяина тела понял, что это не самое смертельное изобретение человечества.

«Кто знает, много ли пройдет времени, прежде чем люди, в своей постоянной злобе, создадут нечто, способное перетряхнуть мир так, чтобы вскипели океаны, вспыхнули леса и исчезли города? Когда подобное оружие появится в их руках, я должен сделать так, чтобы в подходящий момент воспользоваться уничтожителем Срединного мира — а для этого надо распространить желтый металл с Лысого острова среди людей».

-Сколько нам плыть? - спросил Сотр Егорку, позади которого сидел.

-Пару дней, - чуть помедлив, будто покопавшись в памяти, ответил бугровщик, засунувший под правую онучу кусочек чистого золота, чтобы оно постоянно касалось голой кожи.

-Что ты собираешься делать дальше?

Хурумхол ухмыльнулся.

-Вернусь к воеводе и расскажу про эту пещеру. Вскоре сюда потянутся рудокопы, а из местного золота умельцы начнут делать побрякушки, достойные августейших особ. И когда в руках царей, в конечном итоге, окажется трубка, способная сделать меня последним человеком, я буду средь них, чтобы в подходящий момент нажать на крючок, - добавил он чуть слышно.