Моё 12-е лето

Она умерла. Умерла банально, как любая старуха, дожившая до 99 лет. Еще вчера она грозила мне своим костлявым пальцем и орала хриплым голосом через всю улицу: «Хулиган!!! Я тебе уши надеру!!!» А сегодня я смотрю на её внезапно ссохшийся труп и ликую. Умерла. Сдохла! Гори в аду, ведьма!

Мы любили друг друга. Мы были детьми. Угловатый белобрысый мальчишка с вечно ободранными коленками и смешливая рыжая девчушка с прозрачными зелеными глазами, словно вывалившаяся из сказочного зазеркалья в мое двенадцатое лето. Почему я раньше не замечал эту девочку? Уже не первое лето она приезжала вместе с родителями в нашу деревню. Родители быстро возвращались в свой взрослый городской мир, а Лёля оставалась на все каникулы под присмотром своей полубезумной бабки, древней и седой с вечно растрепанными космами и торчащим на сторону клыком, даже когда старуха плотно сжимала свой поганый рот, что случалось редко. Как могли любящие предки оставлять дочь на три долгих месяца под присмотром злой карги? И как Лёле удавалось оставаться светлой и доброжелательной в атмосфере язвительных насмешек, грубых окриков и каркающего презрительного хохота? Эту загадку я так и не смог разгадать ни в 12, ни в 13, ни в 14 лет, пока тонул в бездонном море её лучистых глаз.

Июнь

Когда я впервые заметил Лёлю, меня пригвоздило к забору, на который я взобрался, чтобы нарвать ранних яблок, только начинающих набирать рост в преддверии лета. Я забыл, что на реке меня ждут мальчишки, и что эти самые яблоки нужны нам для стрельбы по пустым треугольным пакетам из-под молока, которые я тайком от отца собирал каждый вечер и прятал в конуре у Дружка до утра. Лёля смотрела на меня и что-то говорила тихим мелодичным голосом, она улыбалась губами и глазами, и ямочкой на левой щеке. Ошарашенный, я не сразу понял простой вопрос:

- Что ты там делаешь?

Очнувшись, я потерял равновесие и свалился прямо в пышную молодую крапиву. Лёля рассмеялась и подала мне руку, чтобы помочь подняться с земли. Я промычал нечто невразумительное, вскочил, оттолкнул девочку и умчался прочь, сгорая от стыда и злости. Лёля растерянно застыла и смотрела мне вслед. Так началась наша странная дружба.

После своего падения, я устроил рыжей пришелице настоящую травлю. Все ребята от 2 до 15 кричали ей при встрече: «Рыжая! Ведьма! Ведьмино отродье!» А я при каждом удобном случае с упоением рассказывал, что она одним лишь взглядом свалила меня на землю и как я геройски вышел из ситуации, расстреляв ведьму яблоками. А потом мы столкнулись на речке. Я по утрам бегал к заводи купаться, чтобы не слышать плач матери и похмельную матную ругань отца. Лёля же выбрала утро, чтобы не сталкиваться с деревенской шпаной, что не давала ей прохода, доставая дразнилками и даже при случае кидая в девочку мелкие камешки и вездесущий репейник.

Лёля вышла на берег, отжала свои медные волосы, проворно заплела их в косу, натянула платье на мокрое тело и улыбнулась своим мыслям, солнцу и погожему дню. Испугавшись, я спрятался в ветвях ивы. Она прошла мимо, даже не взглянув в сторону моего укрытия. Так начался новый виток наших странных взаимоотношений.

Я следил за ней каждое утро, не понимая, что так тянет меня к этой девчонке. Прятался и наблюдал из-за кустов, так мелкий воришка следит за кошельком богача, выжидая момент, когда можно будет выхватить добычу и удрать. И как мелкий воришка я был пойман с поличным.

- Что тебе нужно? – раздался над головой спокойный голос девочки. Я боялся вздохнуть, хотя глупо было надеяться, что она обращается к кому-то еще. Я был смешон, сидя на корточках в призрачном укрытии ивовых ветвей.

- Я тебя спрашиваю! Что тебе нужно? Зачем ты следишь за мной?

Я наконец-то встал и поднял на нее глаза. Лёля стояла передо мной в мокром платье, вода стекала с распущенных красных волос, которые она не стала собирать в косу, торопясь уличить преступника. В её зелёных глазах бушевало штормовое море, как в тот год, когда мой отец ещё не пил и мы всей семьёй ездили в Ялту. Уже перед самым отъездом разразилась буря, начался дождь, сверкали молнии и ветер швырял косые струи воды, песок и листья в лицо и спины прохожих, а море потемнело, сменив небесную лазурь на тёмную зелень хвои.

Лёля стояла передо мной, уперев сжатые в кулаки руки в тощие детские бедра, её голос уже дрожал, готовый сорваться или на плач, или на крик, и тогда она убежала бы прочь или накинулась на меня разъярённой кошкой.

- Что тебе от меня нужно?!

- Ничего… я тут… просто… я… - Я мямлил, боясь смотреть ей в глаза.

- Что просто? – её спокойный голос заставил меня окунуться в зелень глаз. Маленькая хрустальная слезинка повисла на кончиках рыжих пушистых и удивительно длинных ресниц, как роса на траве поутру.

- Что просто? – снова повторила Лёля, и по её загорелому лицу тёмными ручейками побежали слёзы. Руки девочки безжизненно повисли вдоль тела, но она продолжала буравить меня взглядом, кусая губы. Помню, как я, словно во сне, протянул руку и смахнул влагу с её щеки. Лёля отшатнулась, как от пощёчины.

- Отстань! Оставь меня в покое! – и стремглав убежала в сторону деревни. А я стоял, как дурак, не в силах пошевелиться, и сгорал от стыда. Я думал, каково пришлось ей, чужой городской девчонке, выдерживать насмешки местной шпаны. Не имея возможности защититься, она пряталась за спиной своей безумной бабки. И виноват в этом был я. Только я.

Следующим утром я стоял возле её калитки и ждал. Солнце уже выкатилось на середину небосвода, петухи вовсю голосили свои утренние песни, то там, то тут, раздавались звоны ведер и окрики хозяек на скотину. В ушах звенело, а сердце стучало в бешеном ритме. Я ждал, когда Лёля пойдет купаться, я не хотел больше прятаться.

Наконец, калитка скрипнула. Лёля только раз взглянула на меня и пошла знакомой тропинкой к заводи. Я плёлся позади, руки в карманах, и смотрел, как шлепанцы девочки бьются о её розовые пятки. Она же шла так, словно меня не было рядом. На пляже она разулась, скинула платье и грациозно нырнула рыбкой в темную прохладную воду. Наплававшись вышла на берег, отжала волосы, заплела косу, натянула платье на мокрое тело, сунула ноги в шлепанцы и ушла. Даже когда Лёля смотрела в мою сторону, мне казалось, что смотрит она сквозь меня. Я провожал её взглядом, дышать стало трудно и больно, словно в грудную клетку вогнали осиновый кол, мир потемнел. Я разделся и с разбега кинулся в холодную воду омута.

Я плавал, пока не выбился из сил. С трудом добрался до берега, выполз на теплую гальку и разревелся как трехлетний пацан, у которого отобрали игрушку. «Дурак, кретин, дебил!» - ругал я себя. Как можно было влюбиться в ведьмино отродье и сделать все, чтобы она тебя презирала.

Весь день я бродил по лесу. Не хотелось никого видеть. А утром снова стоял у высокого забора в ожидании Лёли. Так продолжалось несколько дней. Лёля шла впереди, шлепанцы весело отбивали ритм шагов по розовым пяткам, мелкие камешки отпрыгивали из-под ног. Я был тенью, словно меня и не было вовсе. Такую тень отбрасывает дерево, когда солнце в зените, вроде она должна быть, но её не видно.

На пятый день я сидел у кромки воды и кидал окатыши в реку. Лёля плавала, ныряла, надолго пропадая в глубине омута, её рыжие волосы сверкали огнем в неровных отсветах солнца. Она вышла, а я все смотрел на воду, любуясь солнечными бликами на мелких волнах. Меня накрыла тень девочки.

- А ты не боишься?

- Чего?

- Что я тебя заколдую?

- Как это?

- Ну, не знаю… в лягушку превращу, например… или в камень и на дно выкину.

- Нет, не боюсь. Лучше камнем на дне лежать, чем ждать, когда ты меня простишь.

- Зачем ждать? Мог бы просто извиниться, а не преследовать меня…

- Извиниться?

- Ну… да.

- Я как-то не подумал…

- Чудной ты!

Впервые с того дня, когда Лёля застукала меня в кустах ивы, она смотрела мне в глаза. Среди зеленых лепестков скакали янтарные зайчики. Лёля смеялась, смеялись её глаза и ямочка на щеке. Я понял, что смеется она не надо мной, а над абсурдностью сложившейся ситуации.

- Плавать умеешь?

- Конечно!

- Айда на тот берег! Кто быстрее?!

И Лёля стрелой кинулась в воду. А я сидел и хлопал ушами, застигнутый врасплох её предложением. А потом скинул майку и шорты и нырнул. Конечно, девчонка приплыла первой.

С того дня мы практически не расставались. Каждое утро начинали с плавания, а в перерывах межу хозяйственными делами гуляли по лесам и полям. Когда солнце близилось к закату, я провожал Лёлю до калитки в высоком заборе, и каждый раз меня преследовало хриплое карканье старухи:

- Уууу, хулиган! Иди отсюда, чтоб я тебя не видела!

Она была ведьмой. Самой настоящей, как есть. Не той киношной Бабой Ягой, над которой мы детьми смеялись у черно-белых экранов, с крючковатым носом, бородавкой и ступой. Нет. Гораздо страшнее, хотя во всей ее внешности только неестественно торчащий клык наводил на мысли о крови невинноубиенных младенцев. Нет, она была другой. Той, завидев которую любой здравомыслящий селянин переходил на другую сторону дороги или прятался в тени ближайшего забора. И при этом она была той, к которой бегали в ночи перепуганные здоровьем своих ненаглядных чад мамаши, к которой крадучись наведывались девки за приворотным зельем, или, что еще страшнее, за снадобьем способным устранить нежелательную беременность. Я уверен, она знала самые страшные тайны о каждом жителе нашей деревни. А я случайно стал обладателем ее собственного секрета. Наверное, я мог бы ее пожалеть. Признаюсь честно, тогда, в свои далекие 12, 13 и 14, я действительно ее жалел. Но… Она не просто ведьма, она – исчадие ада, озлобившееся против мира и кусающее каждого, кто подойдет чуть ближе дозволенного или посмотрит в ее сторону. Карга Ефимовна, так звала ее Лёля, родная внучка, нечаянная наследница рокового дара.

После нашего примирения Лёля быстро стала душой компании. Отчаянная и бесстрашная, она часто выдумывала различные игры, и переделывала правила старых всем порядком надоевших так, что мы могли по несколько дней играть только в «казаки-разбойники по новым правилам» или в «Московские прятки по Лёлиному». Ей было все по плечу: она плавала быстрее и дальше всех, ныряла глубже и дольше, умудрялась спрыгнуть с самых высоких строений и деревьев и даже не поцарапаться, была самой быстрой, легкой, практически неуязвимой. Лишь одно было не понятно деревенской шпане, почему Лёля никогда не ходила с нами в ночные вылазки. Стоило солнцу спуститься к линии горизонта, и она мчалась домой.

Бабку свою Лёля не любила и звала её исключительно Карга, старая Карга или Карга Ефимовна, если от бабушки ей перепадало совсем уж серьезно и нужно было снизить степень огромной внутренней обиды саркастическим высказыванием.

Моё двенадцатое лето стало летом моего взросления. И дело здесь не только в моей первой влюбленности в рыжеволосую девчонку. Тем летом я узнал, что такое жестокость, тупая звериная ярость.

ИЮЛЬ

Отец пил всё чаще и больше, превращаясь по вечерам в странное создание, которое, привалившись к завалинке, горланило дикие песни странным чужим голосом. На закате он отключался, чтобы проснуться глубокой ночью.

Тонкие перегородки нашей с братьями комнаты не могли заглушить того, что происходило на кухне. Пьяным глухим голосом, переходящим то в тонкий визг, то в грубый бас и обратно, отец все доказывал кому-то невидимому, что Горбачев есть зло, пришедшее в наказание из Америки с целью уничтожить великую страну. В звонкой тишине ночной комнаты, переливы пьяного голоса отца создавали сюрреальную иллюзию диалога. И я боялся, что отец действительно разговаривает с невидимым собеседником, настолько мало оставалось в его голосе знакомого в этих ночных беседах.

Утром на столе стояли две грязных липких рюмки, а отец в полубессознательно состоянии валялся под столом. После закрытия завода, утром он никуда не спешил, некуда было спешить, поэтому мы аккуратно переступали через неподвижное тело родителя и неслись по своим делам. А дел в то лето прибавилось: натаскать воды, полить многочисленные грядки, выполоть сорняки, накосить травы, притащить мешок зерна из амбара. Обязанности отца по хозяйству легли на наши детские плечи. Хозяйство у нас было большое, мы жили не плохо, пока отец работал. Как передовикам труда и многодетным, моим родителям позволялось держать чуть больше скотины, да и земли у нас было немерено. Я был старшим из пятерых детей, а значит мне пришлось взять на себя чуть больше. И при этом я бредил зелеными глазами и розовыми пятками рыжеволосой девочки.

Солнечным утром июля, когда я уже вернулся с традиционного утреннего купания с Лёлей, я впервые увидел мать плачущей. На её скуле наливался кровью огромны синяк, а обычно аккуратно прибранные в пучок волосы растрепались, из носа и разбитой губы текла кровь. Мне кажется, я смог бы тогда убить отца, и многое в этой неправильной жизни пошло бы в нужную сторону. Но его не было. Избив мать, он отправился на поиски бухла и пропал на несколько дней.

Помню, как мать просила не рассказывать младшим. Помню, как смущенно и немного стыдливо, она отмывала кровь с лица и заплетала свои красивы черные волосы в косу, а затем заворачивала ее в привычную аккуратную гулю. Помню, как она достала из желтой жестяной коробочки, прячущейся среди банок с крупами, тюбик с тональным кремом и наложила его так ловко, что в мою детскую голову закралось подозрение: «Неужели это не в первый раз?» Помню, как меня трясло, как пил огромными глотками студеную воду из колодца, и как потом мчался через поле кукурузы, а меня хлестали по лицу и ногам листья и начавшие наливаться силой упругие початки. Помню, как горячие слезы лились из глаз, а я все бежал, лишь бы унять эту ярость внутри, и боялся, как бы никто не увидел меня сейчас.

До самого обеда я сидел высоко в ветвях дуба за опушкой. Мое тайное убежище, о котором я никогда никому не рассказывал. В это время года мало кто заходит глубоко в лес, а малинник был по другую сторону опушки, у оврага с ледяным ручьем на дне. У моего дуба деревенским нечего было делать, и все же я услышал голос, пробивающийся сквозь тоску и тяжелые мысли, как сквозь вату.

- Слезай!

Лёля стояла внизу и смотрела на меня прямо сквозь ветви и густую зеленую листву.

- Слезай, или я сама к тебе заберусь.

Я не шевелился и не откликался. «Только не она. Только не сейчас, когда мои глаза опухли от слез а на лице засыхали разводы соли, соплей и грязи.

- Ладно. Я предупредила. – и Лёля ловко вскарабкалась на казавшийся неприступным дуб.

Она уселась на ветку, как пташка, облокотилась спиной о толстый ствол, и качала ногой над пропастью в несколько метров. Мы молчали. Я старался не смотреть на нее и не шмыгать носом. Теплые пальцы Лёли легонько сжали мою руку.

- Мой отец погиб в позапрошлом году. В мой день рождения. Он возвращался из Москвы, торопился, хотел успеть вернуться домой до того, как я лягу спать. Он вез мне огромный торт с кремовыми розами и сахарными жемчужинками, мой любимый торт-безе. Еще он вез букет белоснежных лилий со сногсшибательным запахом и огромную куклу-невесту с длинными белыми мягкими шелковыми волосами. Кукла - единственное, что уцелело в той аварии. Даже коробка не помялась. Удивительно, да? Как новенькая… только пластиковое окошко кровью забрызгало. Знаешь, коробки у этих заграничных кукол, они на гробик похожи, только вместо крышки пластиковое прозрачное окно, будто стеклянное, но более тонкое.

Лёля говорила очень быстро, казалось, что если она остановится, то никогда больше не сможет говорить.

- Кукла-невеста. На ней было белое-белое платье с таким огромным бантом на спине. Волосы как шелк на ощупь и собраны в причудливую сложную прическу с маленькими крохотными заколками с бумажными белыми розочками на концах и шпильками с жемчужинками. Точь-в-точь, как на торте. И фата. Длинная, белая, до самых пяток, полупрозрачный тюль. А за вуалью глаза, голубе-голубые, у людей таких глаз не бывает, только у кукол. И ресницы. Пушистые шелковые, как и ее волосы, черные ресницы. И губы, как настоящие, крохотный ярко-алый рот. И еще у нее туфли, тоже белые. И даже нижнее белье, трусики, как у девочек, только из прозрачной тюлевой ткани, как фата и вуаль. И еще у нее на одной ноге подвязка кружевная.

Я хотела выкинуть куклу прямо в коробке, я думала, что если бы отец не поехал за ней в Москву, то остался бы жив. Я ненавижу ее счастливое лицо и голубые глаза. И она до сих пор стоит у меня на книжной полке над столом. Мама считает, что отцу понравилось бы, что я храню его последний подарок. Каждый день я просыпаюсь и вижу куклу, наблюдаю, как ее белая фата превращается в серую под слоем пыли. Я так ни разу и не прикоснулась к ней. Смешно, но я ее боюсь, словно она специально подстроила ту аварию, чтобы забрать душу папы в ад.

А торт и лепестки лилий размазались по лобовому стеклу и приборной панели вперемешку с кровью отца и ошметками мозга. Знаешь, как выглядит мозг человека изнутри? Он, как желе, студенистая красно-серая масса, которая при ударе разлетается плотными слизистыми сгустками.

Папу хоронили в закрытом гробу. Я никак не могла поверить, что его больше нет, если бы не кукла. С того дня я осталась одна. Мама сначала замкнулась, сидела на кухне каждую ночь до утра и курила, курила, курила. Я думала, что вонь табака никогда не выветрится из квартиры. Воняло все: мои вещи, постель, даже волосы. Отвратительный горький запах табачного дыма, запах тоски и одиночества. А спустя какое-то время приехала тетя Люба, мамина сестра.

«Я приехала вправить тебе мозг! Ты – молодая красивая баба и я не позволю тебе угробить свою жизнь. О дочери бы подумала, раз о себе не можешь. Девочке нужен отец!» - Лёля слегка растягивала сова, имитируя речь тёти.

Потом тетя Люба мыла, стирала, ходила в школу ругаться с учителями и директором за мой двухмесячный прогул. Вскоре в дом стали приходить репетиторы.

«Твоя задача сейчас- учиться! Репетиторы стоили мне бешеных денег, так что будь добра!»

И я была. Я отрабатывала деньги тетушки «потом, кровью и хорошими отметками».

Тем временем мама устроилась на работу, похудела, выкрасила свои огненно-рыжие волосы в черный цвет и подстриглась под каре. «Клеопатра!» - восклицала тетя Люба. И еще мама стала красить губы в ярко-алый цвет, как у моей куклы, как кровь на пластиковом окошке коробки-гробика.

Время шло, и в наш дом стал приходить дядя Юра. Тетя Люба сказала тогда, что маме «страшно повезло», потом что у дяди Юры «кошелек толще, чем мужское достоинство». До сих пор не понимаю, при чём здесь его достоинство. А потом мама и дядя Юра расписались и уехали в свадебное путешествие, в Гагры. Тетя Люба вернулась домой «к благоверному, пока тот не нашел себе полюбовницу», попутно закинув меня к Карге.

Лёля судорожно вздохнула. Она дышала часто, как после долгого бега. Зеленые глаза лихорадочно блестели, хотя и оставались странно сухими, как пустыня в зной, даже дымка воспоминаний, мелькающая в них, напоминала марево над песком, когда воздух плывет и очертания предметов размываются.

Она кусала губы, превратившиеся в две тонкие линии, кусала немного набок, клыком. В тот миг она до безобразия была похожа на свою бабушку.

- Карга. Бабушка. Она не плохая, нет. Она просто несчастная и очень одинокая. У нее было 5 сыновей. Пять, представляешь?! И все погибли, не дожив до 30. Мой папа был самым младшим. Он писал Карге письма и два раза в год ездил к ней. Даже брал меня однажды, мне лет 5 было. Я ничего не помню, но мама рассказывала, что я сильно чего-то напугалась и почти месяц не разговаривала. А я не помню совсем.

Папе было 29, когда он погиб. В этом же возрасте один за одним погибали его братья. Тетя Люба говорила, что маму «угораздило выйти замуж за проклятого». А еще она считает меня «проклятой и ведьминым отродьем», особенно, когда со стола сама по себе падает чашка и разбивается вдребезги, или когда я включаю свет и лампочка взрывается. Мама всегда держит дома запас лампочек.

Лёля сжимала мои пальцы во время своего сумбурного рассказа, к концу она сжимала их так сильно, что мне стало больно. Я разжал её руку, и Лёля будто очнулась.

- Я просто хотела сказать тебе, что жизнь не проста и не справедлива. Детство заканчивается внезапно. Моё размазалось ошметками цветов и торта по лобовому стеклу и запечаталось в куклу-невесту с голубыми глазами, а твоё - сейчас. Считай, что твоего отца уже нет. Человек в нём умер, так Карга сказала. Проще сжечь, чем исцелить. А ты матери нужен, она у тебя другая, не как моя. Она вас всех любит потому, что вы её дети, а не дети её мужа. Я для своей мамы сейчас как та кукла, что стоит на полке под фатой покрытой пылью. Красивый сувенир, оставшийся на память от человека, которого она любила в прошлой жизни.

Маленькая хрустальная слезинка снова повисла на кончиках рыжих ресниц, как тогда у озера, и в её гранях отражалась зелёная листва дуба и зелень глаз Лёли. Маленький драгоценный хрусталик. Не знаю, что на меня нашло, но именно в тот момент я впервые поцеловал Лёлю, поцеловал в уголок глаза, даже почувствовал движение ее пушистых ресниц на своей щеке и горько-солёный привкус слёз девочки.

- Ты чего?

Лёля спрыгнула на нижнюю ветку, опустилась на руках ещё ниже и кошкой скаканула на землю с приличной высоты, а потом убежала. Всё это она проделала с такой быстротой и лёгкостью, что я даже слова не успел сказать.

Впервые за последние несколько недель я спал крепким сном до самого утра. Солнце закралось в комнату мягкой рыжей кошкой и лапкой-лучиком играло с моими ресницами. «Проспал!» Я вскочил, натянул майку и шорты, сунул ноги в стоптанные кеды и опрометью кинулся к Лёле.

Я стоял у калитки, пытаясь восстановить дыхание. Вскоре я уже успокоился, но Лёля так и не вышла. «Ушла!», - мелькнула догадка и я побежал к нашей заводи. Но там рыжеволосой девчонки тоже не было. Я вернулся к высокому зелёному забору, надёжно скрывающему дом и двор. Я пытался сквозь щели между досками разглядеть что происходит внутри, но ничего не увидел. Залезть на этот неприступный барьер мне не хватило духу, страх перед Каргой Ефимовной пересилил недоумение этого утра. Проторчав под забором Лёли до позднего утра, я поплёлся домой. Отца не было, мать хлопотала по хозяйству, а детвора за столом весело гомонила в ожидании чая и блинов, аромат которых дразняще проникал в ноздри и вызывал слюну. В течение дня я еще несколько раз бегал к Лёле, но зеленый страж по-прежнему скрывал от меня своих хозяек. Лишь раз хрипло гавкнул пёс и раздалось карканье Карги:

- Пшёл прочь!

Первые три дня я радовался отсутствию отца, пока не начал замечать, что обычно мягкое и светлое лицо мамы осунулось, скулы и подбородок заострились, а под глазами пролегли глубокие тени. Я не знал, что делать и как себя вести с мамой. И всё мое сознание было занято другим: почему Лёля не выходит? Я продолжал бегать к забору, мне казалось, что я знаю каждую щербинку на досках, каждый скол краски. Я был его тенью.

На пятый день отец вернулся. Он был трезв и зол, одежда и волосы в грязи, а в глазах мутной болотной жижей плескалось чувство вины.

- Прости, - сказал он маме и прошел в дом.

Мама засуетилась, начала метаться раненой птицей от кухни к бане, собирать на стол обед и разжигать дрова в печи. А отец сидел за столом с неестественно прямой спиной и глядел в пространство между печью и потолком. Из-за пазухи он достал пузырь с водкой, отвинтил пробку, которая с тихим звоном упала на пол. Он пил молча, из горла, так пьёт воду путник, прошедший пустыню, его мощный кадык двигался вверх-вниз с неприятным чавкающим звуком. Он пил, а мы, его дети, молча смотрели на него.

- Баня готова, иди мыться, - мама робко положила руку на плечо своего мужа. Отец молча встал, с грохотом опрокинув скамейку, и твердым шагом привыкшего к качке моряка направился во двор. Из бани он выполз спустя минут 10-15, и, как был, нагишом, отключился, растянувшись на голой земле. Мама наблюдала эту картину, стоя у порога дома. Она, вдруг, странно обмякла, привалилась спиной к дверному косяку и медленно сползла по нему вниз, тихонько подвывая на грани ультразвука. Я поднял её с земли, обнял за плечи и увёл в дом, где к ней кинулись перепуганные малыши. Я же вместе со старшим из братьев втащили тяжёлую тушу отца в предбанник, где мы накрыли его полотенцем и оставили отсыпаться. А ночью возобновились безумные диалоги с невидимым собеседником.

Жизнь дома вернулась в ставшее привычным русло. А на следующее утро Лёля ждала меня у своей калитки. Она протянула мне руку и сказала:.

- Пойдём!

И мы пошли к реке, держась за руки, где плавали дольше обычного, а потом лежали на траве, отдавшись солнечному теплу, держались за руки и молчали. На мой вопрос, что случилось и почему она не выходила из дома несколько дней, Лёля ответила, смутившись не понятно чему:

- Я болела.

На дворе стоял июль, душный и жаркий июль моего двенадцатого лета.

АВГУСТ

Сравнительно тихий запой отца продолжался почти две недели. Мать молча терпела, плакала по ночам, худела и старела на глазах. Вслед за тем, как затухала её красота и молодость, тухли яркие глаза моих братьев и сестричек. Самой младшей было три годика. Ксюшка ходила по пятам за мамой, молча смотрела на неё снизу-вверх своими огромными синими глазищами, в которых понимания было больше, чем у любого взрослого, и так же молча кидалась ей на шею каждый раз, когда мама судорожно вздыхала и тайком вытирала непрошенную слезу. После возвращения отца Ксюшка перестала говорить совсем, и лишь по ночам истошно кричала всякий раз, когда отец начинал свои безумные монологи на кухне. В начале августа яркой лунной ночью, когда отец ещё спал, меня разбудил ласковый шёпот мамы:

- Вставай.

Крадучись, мы прошли в комнату девочек, мама аккуратно вытащила Ксюшу из кроватки, и на цыпочках мы вышли из дома.

Прячась в тени заборов от беспощадного лунного света, мы дошли до окраины деревни и уткнулись в такую знакомую мне калитку Лёли. Старый враг, высокий зелёный забор, и сейчас надежно охранял покой тех, кто внутри. Мамы передала мне сестренку, Ксюха беспокойно бормотала во сне нечто невразумительное, но, к счастью, не проснулась.

Три коротких стука, и калитка отворилась с протяжным скрипом. Впервые я оказался по ту сторону, в царстве Карги. Залитый ярким лунным светом двор оказался на удивление ухоженным, с кустами роз, георгинов и других цветов. Были здесь и лилии, которые когда-то так любила Лёля. Огромный лохматый пёс на цепи недовольно ворчал.

- Цыц! – шепотом приструнила пса Карга Ефимовна и знаком велела нам идти за ней, сверкнув в мою сторону глазами и отблеском лунного света в клыке. Она затворила калитку мощным засовом и прошла за нами в дом.

В маленькой комнатке, куда провела нас старуха, оказалось неожиданно душно. Сквозь открытое окно вместе с движением тяжёлого влажного воздуха проникали ворчание пса, стрекот цикад и уханье хищной ночной птицы. Я осторожно опустил Ксюшу на застеленную кровать у окна. Её бледное личико блестело от пота, а пальцы рук и веки подрагивали в такт прерывистому дыханию.

Карга бормотала что-то себе под нос и заканчивала приготовления к одному ей понятному ритуалу: переливала воду из кувшина в глубокую миску, зажигала церковные свечи. Мама глотала слёзы и заламывала руки. В комнату тихо вошла Лёля, она несла простынь и полотенца.

- Жди на улице, - каркнула на меня Карга, я кинул на Лёлю взгляд в поисках поддержки, и не найдя её, вышел на крыльцо и погрузился в душную летнюю ночь. Наверное, я задремал. Разбудила меня Лёля, легонько тряхнув за плечо.

- Проводи маму домой. Купаться сегодня не пойдем, ночь была трудной.

Заря только занималась, и в сумеречном свете лицо девочки казалось бледным и страшным, живыми были лишь её глаза, потемневшие от бессонницы и чужой боли. Сейчас она как никогда была похожа на свою бабушку. Она стояла, чуть ссутулившись, пальцы нервно теребили подол длинного платья.

- Вам пора. Пока петухи не пропели.

Домой мы с мамой шли молча, она тяжело опиралась о моё плечо и еле передвигала ноги.

- С Ксюшей все будет хорошо, – сказала мама, поцеловала меня в лоб и ушла на свою половину.

Я же отправился в свою постель, с удовольствием вытянулся под одеялом и заснул после первого петушиного крика.

Разбудил меня другой крик, дикий вопль боли. Кричала мама, голосили перепуганные дети и гортанно, по-звериному, рычал кто-то. Я выскочил в кухню. Мать лежала на полу, закрывая лицо и голову руками, а отец избивал её короткими яростными ударами босых ног. Сенька и Вовка цеплялись за него, висли на руках, а отец расшвыривал братьев, словно кукол. Они вскакивали и снова кидались на него. Оленька - вторая сестрёнка – забилась под скамейку. Не думая долго, я схватил кочергу, и наотмашь ударил отца по затылку. Удар пришелся вскользь, не принеся извергу особого вреда. Отец повернулся ко мне, в залитых кровью глазах и искаженном яростью лице не осталось ни одной знакомой черты.

- Беги! – откуда-то издалека кричала мама, а я стоял, словно прирос к полу, и смотрел в эти чужие глаза. Руки ослабли, кочерга с глухим стуком упала на пол. Я тупо наблюдал, как на меня надвигается одуревшая от ярости махина, бывшая моим отцом. Это последнее, что я помню. Очнулся я уже в больнице, где лежал слишком долго, в ожидании, когда мир перестанет двоиться и острая боль в грудной клетке и затылке станет сначала тупой, а после практически незаметной, привычной. Сначала я только лежал, наблюдая, как занавески колышутся и вместе с ними колышутся ветви тополя за окном. Вскоре мне разрешили понемногу ходить и читать. В больнице я полюбил книги, и они стали моими друзьями на всю жизнь.

Мама приезжала редко, не с кем было оставить детей. Она сказала, что Ксюшка поправилась, а отца осудили и закрыли в тюрьме надолго. Я молился, чтобы он не вышел оттуда никогда. Близился сентябрь. Тем летом я увидел Лёлю ещё всего лишь раз до того, как она уехала в свою городскую жизнь.

Мы молча шли к реке, держась за руки, солнце ласково пригревало наши макушки, острые камни впивались в босые ступни. Прохладная речная вода смывала остатки лета. После купания мы долго лежали на песке, глядя на игру солнечных бликов в воде.

- Больно? – спросила Лёля, прикоснувшись к шраму над бровью.

- Нет.

Поддавшись порыву, она поцеловала то место, куда пришелся удар кочерги, которую мой отец поднял с пола.

Мы разошлись по домам, а вечером у высокого зеленого забора появилась вишневая иномарка. Возле машины стояла красивая высокая женщина с черным каре, в ярко-алых губах она сжимала сигарету. Отдаленно она напоминала Клеопатру из учебников истории, только Клеопатра не курила на картинках. Калитка отворилась, вышла Лёля в узких новых джинсах, белоснежной футболке с надписью KEEP UOT и белых же кроссовках Adidas. Она заплела свои рыжие волосы в конский хвост, так не привычно шедший к её загорелому лицу и зелёным глазам под рыжими пушистыми ресницами. Лёля улыбнулась, подняла руку в прощальном жесте и села в машину. Мужчина, дядя Юра, вышел вслед за девочкой, закинул два небольших чемодана в багажник, сделал жене жест садиться в машину и со шлифами тронулся с места, подняв столб пыли.

В проеме забора стояла Карга.

- Пшёл прочь! – каркнула она в мою сторону, скрывая за злостью боль одиночества. Калитка со скрипом затворилась, грохнул засов, а я все стоял и смотрел, как солнечные лучи танцуют в дорожной пыли.