Мое последнее желание — услышать пение птиц

Лев, дрожа, вжимался в сырую землю бруствера, пытаясь слиться с этой холодной щелью, стать её частью, исчезнуть. Ему казалось, что если вжаться достаточно сильно, то свист смерти пройдёт мимо, не коснувшись его. Тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, выбивая зубы в стуке. В глазах, некогда ясных и голубых, как летнее небо над родной фермой, бушевала буря из ужаса и тоски. Зрачки сжались в булавочные головки, невидяще уставясь в глиняную стену перед ним.

Ад был не метафорой, а звуком и запахом.

Звук. Оглушительный гул артподготовки, разрывающий барабанные перепонки, на который накладывался сухой треск вражеских пулемётов, свист пуль, похожий на рой разъярённых ос, и самое страшное — человеческие крики. Не крики ярости, а визгливые, животные вопли боли и страха, которые обрывались так же внезапно, как и начинались.

Запах. Едкая, сладковато-приторная вонь разложения, въевшаяся в землю, одежду, лёгкие. Кислый дух пороха, палёной ткани и волос. И под всем этим — медное, острое облако свежей крови.

Силуэты мелькали, падали, поднимались. Бежевые пятна вражеских мундиров и серые — своих, сливаясь с грязью и дымом, превращались в единый, абсурдный танец смерти.

Рядом с ним что-то шлёпнулось о землю. Лев инстинктивно дёрнулся. Это был Ян, парень с соседней фермы, с которым они ещё вчера делились тушёнкой. Теперь в его груди зияли два аккуратных, дымящихся отверстия. Выражение лица застыло не в муке, а в глубочайшем удивлении. Смерть пришла так быстро, что не оставила времени на страх. «Везёт же», — промелькнула у Льва совершенно абсурдная, сумасшедшая мысль, и тут же вызвала приступ тошноты.

Ещё один короткий хлопок, ещё один щелчок о землю. Ещё одна марионетка, у которой невидимая рука перерезала все нити разом.

Он должен был стрелять. Подняться, вскинуть винтовку, целиться, убивать. Инструкции отдавались его телу, но между мозгом и мышцами встала непроницаемая стена леденящего ужаса. Он не мог. Он был парализован, превращён в комок трепещущей плоти, желающей лишь одного — перестать существовать.

Инстинкт самосохранения, древний и слепой, оказался сильнее. Руки сами совершили выученную последовательность: вскинуть, прижать приклад к плечу, щекой лечь на холодное ложе. Мир в прорези прицела сузился до одной точки. До бежевой фигуры, бегущей сломя голову, с лицом, искажённым точно таким же гримасным страхом.

Палец сам нажал на спуск.

Треск оглушил одно ухо. Пуля, выпущенная в никуда, нашла свою цель с сюрреалистичной, злой точностью. Бежевая фигура дёрнулась, словно споткнувшись о невидимую преграду. Исчез один глаз, заменённый на мгновение алым фонтаном. И затем — падение. Не героическое, не трагическое. Просто падение в грязь, как падает срубленное дерево.

Тишина. Внезапная и оглушительная. В его голове наступила абсолютная, звенящая пустота. Дрожь прекратилась, сменившись ледяным, каменным спокойствием. Он смотрел на свою руку, сжимавшую винтовку, как на чужую.

Я убил человека.

Мысль была кристально чистой, простой и чудовищной. Не «ликвидировал цель», не «уничтожил врага». Убил. Живого. Дышавшего секунду назад.

Его мозг пронзила белая, обжигающая боль. Не физическая — экзистенциальная. Осознание того, что перейти эту грань оказалось чудовищно, неприлично просто. Один лёгкий нажим пальца — и мира одного человека не стало.

К нему подскочил лейтенант, его лицо, перекошенное яростью и страхом, было похоже на размытую грязную маску. Он что-то кричал, тряс Льва за шиворот, тыча пальцем куда-то вперёд, в дым и хаос. Но Лев не слышал ничего. Абсолютно. Только ровный, монотонный, высокочастотный звон в ушах и глухой, отдалённый стук собственного сердца, отсчитывающего секунды его новой, только что начавшейся жизни. Жизни убийцы.

Его грубо подхватили под руки и поволокли назад. Ноги подкашивались, волочась по земле. Картина мира была размытой, как под водой.

---------------------------------------

Медпункт располагался в полуразрушенном подвале, куда свозили, сваливая в кучу, тех, кого ещё имело смысл пытаться спасти. Воздух был густым и тяжёлым от антисептика, пота, крови и низкого потолка.

Санитар, мужчина с потухшим, пустым взглядом и вечными красными прожилками на белках, механически провёл фонариком перед глазами Льва.

— Реакция на свет вялая. Зрачки разные, — его голос был хриплым и безразличным, как скрип ржавой двери. Он потрогал пальцами виски Льва, где уже проступал сине-багровый кровоподтёк. — Контузия. Лёгкая.

Он откинул голову Льва назад, грубо протёр ему ухо куском ваты, смоченной в чем-то едком. Лев даже не дрогнул.

— А это — шок. Глубокий ступор. Следующий!

Он сделал пометку в грязном блокноте — не имя, а номер или диагноз — и махнул рукой санитарам. Льва подхватили и отнесли в сторону, к другим «лёгким», прислонив к стене, как мешок с мукой. Ему не предложили воды, не укрыли, не попытались утешить. Он был не человеком, а единицей боевых потерь, временно выведенной из строя. Ему дали немного времени, чтобы его психика сама собрала осколки в нечто, снова способное держать винтовку.

Лев сидел, уставившись в стену, по которой ползла сырость. В ушах всё так же звенело. Перед глазами стояло то самое лицо. Не врага. Не нелюдя. А человека. С одним глазом, широко распахнутым от удивления. Исчезнувшим в кровавой дыре на месте второго.

Он понял главное. Его убили сегодня дважды. Первый раз — того парня в бежевом. Второй раз — убили его самого, того мальчика с фермы, который боялся и верил в сказки. И от второго трупа уже не отряхнуться, не отмыться

---------------------------------------

Его грубо подтолкнули в спину. Ночь была чёрной, безлунной, слепой. Словно сама тьма проглотила мир, оставив только свист ветра да приглушённые команды, тонувшие в грохоте близкой перестрелки.

— Вперёд! За родину!

Лев побежал. Не от ярости, не от храбрости. Его ноги понесли его вперёд сами, подхваченные общим порывом, инстинктом стаи, выброшенной на убой. Он бежал, спотыкаясь о кочки и тела, не видя ничего перед собой, сжимая в окоченевших пальцах винтовку.

И тогда его настиг удар.

Не громкий, не оглушительный. Короткий, сухой щелчок, и внезапная, абсолютная пустота внизу тела. Он не упал — он рухнул, как подкошенный, вязнув в холодной жиже лицом. Попытался оттолкнуться руками — ничего. Ни боли, ни страха, лишь леденящее, нарастающее недоумение.

Он лежал. Не в силах пошевелиться, не в силах даже крикнуть. Его тело ниже груди перестало существовать, стало чужим, мёртвым грузом. Он уставился в серое, низкое, безучастное небо, с которого начала накрапывать мелкая, противная изморось.

«Пожалуйста... Боже... Позволь... Мне... Услышать... Пение... Птиц...»

Тихо, шепотом, обветренными и потрескавшимися губами, выговаривал он эту молитву. Не о спасении. Не о мести. Не о победе. О самом простом, самом невозможном здесь.

Он лежал так уже час. Медленно истекая кровью куда-то в землю. Холод из грязи под ним медленно поднимался по спине, добираясь до сердца. Звуки боя отдалились, стали приглушёнными, ненужными. Разум начал угасать, сползая в тихий, серый туман.

Вдруг, сквозь навязчивый звон в ушах, ему почудился слабый, едва уловимый звук. Не свист пуль, не крики — короткая, трель. Возможно, это была всего лишь игра больного сознания, агонизирующий мозг, рисующий последнюю иллюзию утешения.

Но Лев замер, затаив дыхание, которого почти не оставалось. И в последний миг, перед тем как тьма окончательно накрыла его, на его лице не было ни ужаса, ни отчаяния. Лишь слабый, почти невидимый намёк на улыбку в уголках губ. Он услышал. Он был уверен.

И это было его последней, крошечной, личной победой над всем этим безумием.

Лев скончался. Он нашел покой.

Его тело ещё несколько месяцев пролежит на ничейной земле. Пополняя список потерь, став ещё одним безымянным солдатом. Одним из миллионов.