Моё второе "Я"

Тишина на границе леса не была пустотой. Она жила. Густая, вязкая, она ложилась на плечи, вползала в лёгкие, делала шаги тяжелее. Я жил на этой черте, и давно понял: эта тишина имеет голос.

Я звал её Бездной.

Бездна не была моим воображаемым другом и не была бредом. Она существовала задолго до меня — странник между мирами, между слоями вероятности. Она умела проходить сквозь границы, играть с законами, ломать реальность, пока однажды не переборщила. Высшие силы, те, о которых я только догадывался, наказали её: связали с человеком. Со мной.

Теперь она не могла существовать без меня. А я — без неё. Мы были двумя сторонами одной трещины.

Впервые я услышал её голос подростком. Не ушами, а где-то внутри. Она смеялась, когда я плакал. Подсказывала чужие мысли, когда я хотел тишины. Я привык к ней, как к шраму. Но иногда забывал, что шрам может снова болеть.

Сегодня она напомнила о себе слишком громко.

Я завёл мотоцикл, и в грохоте мотора проскользнул её смех. Не вибрация, не шум, настоящий, живой смех.

— Ты думаешь, это ты ведёшь? — прошелестела она. Ты, руки. Я, дорога. Ты всегда везёшь меня.

Я заглушил мотор, будто мог этим оборвать связь. Сердце билось так, что рёбра отзывались болью.

— Я автор своей жизни, выдавил я сквозь зубы.

В ответ — смех. На этот раз ближе, за моим плечом.

Я вернулся в дом и остановился у старого зеркала в прихожей. В нём отражался усталый байкер с помятой кожей и глазами, в которых слишком много ночных дорог. Я уже отвернулся, но заметил движение. Отражение улыбнулось. Не я. Она.

— Ты думаешь, ты один? — спросила Бездна моими губами. Посмотри. Нас двое.

И я понял: я всего лишь её маска. Её способ остаться здесь. И в этой тишине я никогда не бываю один.

Сначала я перестал здороваться с соседями. Теперь они делали это за меня, молчанием. Их взгляды скользили по мне, словно я был не человеком, а силуэтом, за которым стоит что-то большее. Они переходили на другую сторону дороги, когда я выходил из дома.

Я чувствовал их эмоции, и от этого становилось хуже. Это был не чистый страх. Там было ещё что-то, любопытство. Будто они ждали, что я вдруг открою рот и скажу то, что объяснит их собственные тени.

— Они чувствуют меня, шептала Бездна. Они знают, что ты не прячешься. Я — в их взглядах. Я — в их страхе.

Я не отвечал. Бесполезно спорить с ветром. Я взял гитару. Музыка всегда была моим убежищем. Казалось, в этих струнах нет места для неё.

Но стоило сыграть — мелодия сорвалась. Пальцы заскользили по грифу, и вместо привычного мотива зазвучала чужая песня. Тяжёлая, вязкая, как сама тишина леса.

Я бросил гитару и включил радио. Женский голос говорил о прогнозе погоды. Я почти выдохнул с облегчением. Но между словами о дожде послышался тихий смешок.

Я узнал его.

Бездна была не только во мне. Она была в радио. В мире.

Я выключил радио и сел в темноте. Смешно… Я боялся не самой тьмы, а звука. Но когда тишина вернулась, стало хуже.

Сначала я почувствовал холод. Не в комнате, в себе. Он тек по венам, оседал в лёгких, дробил дыхание на короткие рывки.

Слова Бездны были не звуком, они стали температурой. Её смех — ледяным ветром по позвоночнику.

Я понял: от неё не убежишь. От людей — да. От самого себя — нет.

На следующий день я сел на мотоцикл. Дорога вела в соседний посёлок. Ветер рвал мысли, и на миг я почти поверил, что оставил её позади. Но в резком затишье, когда шум вдруг исчез, я снова услышал этот смех.

Я остановился у заправки. В магазине женщина говорила по телефону. Она смеялась. И вдруг замолчала.

— Ты не можешь убежать от себя, — сказала она чужим голосом.

Её глаза встретились с моими. В них был ужас. Но я видел в них не её. Я видел её страх.

И понял: Бездна касается не только меня.

Я снова пытался убедить себя, что всё это, лишь последствия изоляции. Но тело предавало меня.

Иногда я говорил слова, которых не хотел. Ловил себя на том, что мои пальцы сжимают руль слишком крепко, будто я держал не мотоцикл, а поводья зверя. Иногда я записывал мысли, а потом перечитывал и понимал, что писал не я.

— Думаешь, это случайность? — шептала она. Ты — моё тело. Я — твой голос.

Я смеялся. Горько, с иронией.

— Отлично, сказал я зеркалу. Я кукла. Только вот кукловод живёт в моей голове.

И зеркало улыбнулось в ответ...

***

Как то однажды я оставил лес и выехал в город. Поток машин, голоса прохожих, всё это когда-то казалось мне лишним шумом. Теперь же я ловил себя на том, что этот хаос спокойнее тишины.

На светофоре рядом остановилась машина. Мужчина за рулём — лет сорока, усталый, с тенью раздражения. Я невольно почувствовал его эмоции. Обычная усталость. Но вдруг — холодный всплеск. Слишком знакомый.

Я прижал ладонь к шлему. Сердце колотилось.

Мужчина повернул голову и встретил мой взгляд. В его глазах не было усталости. Там была пустота. Его губы растянулись в жуткой улыбке.

— Ты не сможешь уехать от меня, прошептал он.

Я замер. И понял: она уже не только во мне. Она вошла в других. Я был не просто её маской. Я был дверью.

***

Ночью лес дышит тише, чем днём. Луна висела низко, как тусклая монета, и дорога кромсала её блеклое отражение лужами. Я ехал медленно, глушитель выдыхал ровно, будто кто-то рядом спал и не хотел, чтобы его разбудили. Шлем запотевал изнутри, и я приподнял визор, пахнУло влажной корой, землёй, бензином и выхлопом байка.

На въезде в просеку знак «Осторожно, дикие животные» был весь прострелен ржавчиной — на нём будто застыли чужие, давние голоса. Я заглушил двигатель и оставил мотоцикл на подножке. Металл щёлкнул, остывая, и это щёлканье было странно человеческим, как язык, цокающий в насмешке.

— Думаешь, если выключить звук, меня не будет? — спросила Бездна, не голосом, а привычкой: тем лёгким сквозняком холода между лопатками, из-за которого хочется выпрямиться.

Я положил ладонь на бензобак. Ногти прочертили в пыли странный знак. Под кожей — лёгкая вибрация, не работа механики, а как будто смех, пойманный в корпус.

— Ты дорога, сказал я шепотом, чтобы не отвечать прямо. Но руки на руле — мои.

Лес ответил скрипом стволов. Где-то тявкнула лиса, как ржавым гвоздём по стеклу. Я присел на валежник. В темноте, когда глаза перестали метаться, детали стали слышнее: капля с сосны, вздох земли, редкий треск сухостоя, ломаемого чем-то невидимым. Тишина легла мне на плечи, как мокрый плащ.

— Ты всё равно ведёшь меня, сказала она. Когда думаешь, что один, именно тогда и ведёшь.

Я не спорил. На спорах с ней у меня уходила память, потом я не мог вспомнить, с чего всё началось. Я просто сидел, приучая дыхание к её температуре. И только когда пальцы перестали дрожать, вернулся к мотоциклу.

Пока я собирался, мотор коротко "хихикнул" — едва слышно, как ребёнок под столом. Я глянул на стрелку топлива: она чуть дрогнула против логики, будто кто-то решил, что закон физики, это мнение. Я выключил питание до щелчка и постоял в темноте. Из леса пахнуло озоном, как перед грозой, которой не было.

— Поехали, сказал я железу. И не смей смеяться громче меня...

Когда мы выкатились к дороге, навстречу вылетел заяц. Я нажал на тормоз, резина тонко взвизгнула, и на мгновение весь мир стянулся в эту тонкую чёрную линию, след на асфальте, как шрам, который останется до первых дождей. Сердце ударило в горло. В тишине после скрипа Бездна тихо хохотнула, но как-то сочувственно.

Мне вдруг стало ясно: она тоже умеет бояться. Просто иначе...

***

Дом встретил меня тёплым древесным запахом и привычным щелчком замка. На коврике остались мокрые следы от ботинок, косая строка, как издевательский комментарий к моему маршруту. Я прошёл на кухню, разлил холодный кофе в кружку и понял по тени от стула — она уже здесь. Холод собирался в углах, как пыль.

Тетрадь лежала раскрытой, хотя я точно закрывал её перед выходом. Потрёпанная обложка, продавленная серединка, в крошках табака, моя. Почерк, тоже мой, со странной привычкой загибать хвосты у «д». На странице письмо:

Ты можешь убежать от меня.
Ты можешь спрятаться от меня.
Ты никогда не уйдёшь от себя

Буквы разошлись в местах, где рука, видно, сильнее давила перо. Я провёл пальцем — сухо. Внизу стояла дата сегодняшнего дня и время, когда я был в лесу. Я машинально открыл камеру на телефоне, посмотреть, не писалось ли что-то ночью, и увидел в галерее короткое видео: десять секунд чёрноты и шорох, похожий на шепот, который срывается и возвращается, будто кто-то тренирует дикцию в пустой комнате.

Я сел, положил тетрадь перед собой и попытался повторить эти строки, чтобы сравнить нажим. Рука дрогнула не там, где я ожидал. Линия "никогда" вышла слишком ровной, непривычно уверенной, как будто писал человек, который всегда знает, чего хочет.

— Ты пользовалась моей кистью, сказал я. Как отвёрткой.

Холод отступил на полшага, будто уступая. В воздухе зашуршала страница, которую никто не переворачивал. Я почувствовал, как безымянный палец правой руки делает едва заметное движение, привычка, которой у меня не было. Движение повторилось, грустная, почти ласковая дрожь, будто кто-то благодарит инструмент за работу.

Я закрыл тетрадь, положил сверху ладонь и держал, пока кожа не прогрелась. Только тогда отпустил.

— Если ты хочешь говорить, будем говорить на бумаге, сказал я. Там хотя бы видно, кто куда давил.

Утром я пошёл к сараю, нужно было подтянуть цепь. Двор был тих, только на соседнем участке скрипел качающийся на ветру флюгер: облезлый петух, который смотрел на меня беззрачковым глазом. Соседский пёс, обычно наглец и певец деревни, сегодня не лаял, он сжал пасть, как будто держал там что-то важное...

В сарае, когда я тянул цепь, мои пальцы сами выбрали правильный натяг, без измерений. Мышечная память, которую я не закладывал. Гаечный ключ повернул я, но усилие рассчитал кто-то другой. По рукояти прошёл знакомый смешок.

— Я не твоя маска, сказал я, не оборачиваясь. Я — хозяин глаз...

В ответ дверь сарая сама собой закрылась от сквозняка. И всё равно это было похоже на кивок.

***

Пошёл за покупками. На улице у магазина стояла очередь. Восемь утра, а лица у всех были вечерние, с усталостью, как налёт на металле. Я взял пачку лапши, хлеб, недорогой сыр. Продавщица Лида — женщина с привычкой класть сдачу на ладонь сверху, словно благословляя монеты, глянула на меня и на секунду «потеряла кадр»: зрачки расширились, подбородок чуть дрогнул.

— Пакетик нужен?.. — голос сорвался и стал глуше. Потом она неожиданно повторила: Ты не можешь убежать от… — и прикусила губу, как будто обожглась словом.

Мы встретились взглядами. В её глазах промелькнула бездонная, белая пустота без мыслей — как выцветший телевизор. И тут же страх, живой, человеческий, и она, к счастью, стала снова Лидой. Монеты зазвенели об прилавок чуть громче обычного.

Снаружи меня догнал мальчишка с рюкзаком, соседский Мишка, которому я однажды надувал колёса на велосипеде. Он показал на мой шлем:

— Дядя Саша, у вас тут… — и провёл пальцем по стеклу так, будто показывал невидимую царапину. Его палец рисовал знак, тот самый, что я нацарапал вчера пылью на бензобаке.

Я не люблю совпадения. Они пахнут монтажом.

— Спасибо, сказал я, забрал вещи и пошёл к дому.

На пороге моего участка меня догнал чужой взгляд, сухой, как бумага. Я обернулся. Старик с соседней улицы, которого я видел сто раз и ни разу не запомнил, стоял неподвижно, держал в руке поводок без собаки и улыбался. Улыбка была не его, слишком широкая, как трещина в штукатурке.

— Не спрячешься, прошептал он беззвучно. По губам было видно.

Меня бросило в жар, хотя ветер был прохладный. Я шагнул к нему, и в ту же секунду он моргнул, как человек, которого выдернули из сна, и растерянно посмотрел на пустой поводок.

— Собака… — сказал он, озираясь. Куда ж это я…

Я поймал себя на желании схватить его за плечи и спросить, что он только что видел. Вместо этого кивнул и пошёл домой, как будто только сейчас вспомнил дорогу.

***

Сначала исчезали секунды, как мелочь из кармана. Я стоял у плиты и вдруг обнаруживал чайник, уже кипящий, хотя был уверен, что только что наливал воду. Потом исчезли минуты: записка "купить соль" оказалась уже переписанной в телефон с напоминанием на вечер, почерком в заметках, которого у меня не было. Однажды я проснулся на диване в ботинках, хотя ложился босиком. На экране телефона висел набранный, но не отправленный номер Лиды из магазина. В списке последних вызовов, мой собственный номер, звонок самому себе длиной в три секунды.

Я поставил камеру на штатив и оставил включённой, когда засыпал. Утром посмотрел запись. В половине третьего я сел на краю кровати, провёл ладонью по лицу и сказал: "Мы пишем плохо. Надо менять руку". Голос — мой, интонация — не моя. На записи было видно, как я беру тетрадь, сажусь за стол, делаю пару строк. Потом — сухой смех и фраза, от которой у меня подкосились ноги: "Спасибо за кисть".

Я начал оставлять себе заметки, как дайвер, который тянет по дну верёвку, чтобы не потеряться в мутной воде. В первой записке было: "Если проснёшься с грязью на ботинках — ты выходил". Во второй: "Не спорь вслух — она запоминает ритмы". В третьей: "Руки держать на виду".

Зеркало стало не отражением, а вратами для сомнения. Я задерживал взгляд на долю секунды дольше и видел, как движение запаздывает не на миллиметры, а на мысль. Отражение поднимало бровь там, где я только собирался это сделать. В какой-то момент я поймал своё лицо на улыбке, которую не чувствовал. Улыбка выглядела, как надетая наоборот.

— Мы — одно целое, сказал кто-то из зазеркалья, и губы у меня дрогнули, повторяя.

Я выключил свет в прихожей, чтобы стекло стало чёрным, и долго стоял в темноте, пока глаза не перестали искать человека в глубине. Потом включил и увидел себя. Обычного. Уставшего. С ссадиной на щеке, которую не помнил.

В этот день я уронил гитару. Пальцы, которые всегда знали дорогу к аккорду, вдруг сыграли прогрессией, которой я не учил. Мелодии были как корни, они тянулась из-под пола, упругие, как велосипедная камера. В конце у меня перехватило дыхание, потому что я понял: она умеет играть лучше меня. И ей нравится.

Ночью я лежал с открытыми глазами и считал вдохи. На сорок третьем вдохе рука сама легла на грудь, провела по рёбрам, будто примерялась к инструменту. Я поймал её, сжал пальцы до боли и шепнул:

— Договоримся. Иначе я начну резать.

В темноте ответило короткое, сухое "угу" — как будто я сам себе кивнул...

***

Её мир открылся не внезапно, а как дверь, которую уже давно не закрывали — она просто пошире распахнулась. Я услышал знакомый металлический смех мотора, хотя мотоцикл стоял в сарае, и пошёл на звук. Лес принял меня без сопротивления. Воздух стал тяжелее, дорожная пыль светлее. Шорохи выстроились в узор, где у каждого шепота была своя нота.

Тропинка подвела к поляне, которой я не знал. Деревья вокруг стояли, как колонны церкви, которую достроили только наполовину. Свет луны проливался сверху ровно, без привычного дрожания листвы, будто кто-то выключил ветер.

Там он и стоял — человек в моей куртке, в моих ботинках, с моими царапинами. Прозрачный, как стекло, в котором видно свет, но не видно пыли. Он улыбнулся моей плохой шутке, которую я ещё не успел придумать.

— Ты долго шёл, — сказал он. Голос был точен, как штангенциркуль.

Я подошёл ближе, стараясь не делать резких движений, не потому что боялся его, а потому что боялся признать, как естественно это всё на вкус. Он ткнул пальцем мне в грудь, не коснулся, конечно, просто показал, и произнёс:

— Ты всё время пытался бежать. От того, что в тебе лучше всего получается. От меня.

— Лучше всего у меня получается терять, ответил я, чтобы не молчать.

— Врать самому себе у тебя получается ещё лучше, поправил он мягко. Ты всегда был моим голосом. Просто думал, что поёшь соло.

Я хотел рассмеяться, но в горле заскрипело, как дверь сарая утром. Я заметил, что его тень падает не туда, куда должна, под другим углом, как если бы луна светила из двух мест сразу.

— Зачем это всё? — спросил я. Почему через меня?

— Потому что ты открыт. Ты умеешь слышать. Ты — инструмент, который не боится быть инструментом. Остальные затягивают струны до скрипа, чтобы не зазвучать. Ты — нет.

Мы стояли напротив друг друга, как двое, которые всю жизнь писали друг другу письма, но в разных системах координат. Я почувствовал привычный холод у затылка, и только теперь понял: он пытается выровнять мне дыхание, чтобы мы попали в один ритм.

— Я не хочу быть дверью для других, сказал я. Не хочу, чтобы Лида в магазине говорила твоими словами. Не хочу, чтобы старик улыбался моей улыбкой. Закройся.

Он чуть наклонил голову, как делают музыканты, когда слышат фальшивую ноту.

— Это не я открываю. Это ты. Ты смотришь людям в глаза слишком честно. Ты даёшь им зеркало. Если не хочешь, опусти взгляд.

— А ты уйдёшь, если я перестану смотреть?

— Нет, он улыбнулся, и во мне отозвалась знакомая ирония. Но станут расползаться швы вокруг.

Мы молчали. В этом молчании не было войны. Было напряжение музыкантов, которые ещё не решили, кто поведёт тему.

— Скажи, попросил я, что ты хочешь взамен, если я перестану сопротивляться.

— Ничего сложного, сказал он и стал вдруг совсем мой. Пиши. Играй. Смотри в глаза тем, кому можешь помочь. И не притворяйся глухим, когда слышишь.

— И всё?

— И не лги себе, что ты один. Даже когда один.

Он протянул руку. Она была прозрачной и всё же от неё пахло мятной прохладой, как от дыхания в маске. Я коснулся — и пальцы на секунду онемели, как зимой на руле.

— Договор, сказал он. Без подписи. Мы и так пользуемся одной рукой.

Возвращаясь, я шёл медленно, как человек, который несёт стакан воды на вытянутой ладони. Я боялся расплескать то ровное равновесие, которое только что сложилось. Лес был обыденным: тот же треск веток, тот же запоздалый крик птицы, которая всегда просыпается позже остальных. Но теперь все это было "внутри темпа".

Дома я сразу пошёл к зеркалу. Включил верхний свет, резкий, без оттенков. Посмотрел себе в глаза, не отворачиваясь. Там были усталость, тонкая злость на кончике языка и… пустая полочка, куда хотелось поставить что-то тёплое.

— Истинная форма, сказал я и впервые не услышал в этих словах угрозы. Больше не точка назначения.

Я открыл тетрадь. Написал: "Мы договорились". Почерк вышел мой, неторопливый, с неуверенным «в» в середине. Рядом, как тень от букв, проявился более ровный, холодный почерк: "Наконец-то". Я не вздрогнул. Положил ладонь на страницу. Мы не спорили за перо — мы писали рядом.

Потом достал гитару. Настроил медленно, слушая, как каждая струна ищет своё место. Играл я, но иногда рука чуть опережала мысль, добавляла ноту, которую я бы не поставил. Это было похоже на вежливое соавторство: она иногда подавала слово, когда я запинался. Я перестал воспринимать это как вторжение. Вышла песня без слов, и впервые тишина в конце была не пустотой, а отдыхом.

Перед тем как выйти, я задержался в прихожей, в стекле дверцы шкафа отразилось моё лицо. Я улыбнулся. Улыбка вышла моя: с лёгкой кривизной, как у людей, которые привыкли шутить про свои шрамы. В глубине отражения на миг качнулась другая улыбка, холоднее, но что-то в ней теплилось от меня. Мы встретились на середине.

На улице мотоцикл ловко завёлся с первого раза. Двигатель загудел не как смех и не как крик, как голос, который наконец нашёл тональность. Я сел, ощупал коленями бак, пристроился за руль так, чтобы спине было удобно.

— Ты не можешь убежать от меня, сказала она, как привычную реплику партнёра перед вступлением.

— И я не хочу, ответил я, не бравадой, а как факт. Но от других, закрывайся. Я не коридор.

Она кивнула во мне, коротко, как люди, которые уважают правила.

Я выехал на дорогу. Светофор встретил меня жёлтым. В соседней машине женщина поправляла волосы в зеркале, и на секунду мне показалось, что её глаза стекленеют. Я опустил взгляд, на свой спидометр, на стрелку, которая дрожала ровно. Когда я снова поднял глаза, женщина уже ругалась на радио и смеялась над чем-то своим, человеческим, тёплым.

Город шумел своей музыкой. Я слушал, как она встраивается в наш темп. И впервые за долгое время понял: ехать — это не то же самое, что бежать. Ехать — это держать дорогу ровно настолько, чтобы она держала тебя.

Мы поехали…