Мои любимые жёны

В провале выбитого окна ползет свинцовое месиво облаков, морося мелким дождем.

"Сапоги так и не просохнут".

Винч убрал со лба мокрую прядь светлых волос и снова взглянул на пожелтевший лист бумаги – обрывок старой распечатки:

...мир вседозволенности, подкрепленной оружием.

в новом мире между людьми будут СОВЕРШЕННО ИНЫЕ отношения.

не связанные рамками церквей и милиций, не обеспеченные пенсиями и пособиями.

дружба до крови, ненависть до смерти, единственный закон - мое желание, моя воля, мое оружие, у кого их нет - или труп, или раб.

Смешные эти люди, из прошлого. Писали так серьезно, слова большими буквами, словно кричат. Как бабы на базаре. Крутые мужики так не делают.

На обороте – бурые пятна. Кровь, или ржавчина.

Рыжий читал через его плечо, дышал в ухо. Ткнул толстым грязным пальцем:

- А это чего?

nedochelowek

2011-01-28 03:14 (местное)

+1000!

(Ответить) (Ветвь дискуссии)

- Вот эти цифры – время? - продолжал вопрошать Рыжий. - Сколько же лет прошло!

Рыжий любил книги, прекрасно стрелял и умел читать лица, и Винч его очень ценил. Хотя в общении бывал невыносим – как любой большой вооруженный мужик, который одинаково спокойно втыкал нож в сердце и гладил котёнка.

- А дальше – плюс тыща? «Ветвь дискуссии»? Чего это?

Винч пожал плечами, убирая в рюкзак пачку листов.

- Понятия не имею.

В зале гулял ветер, весело поддувавший через пустое окно. Посреди обломков мебели, которую когда-то ломали для костра, торчала приделанная к облезшей стене лесенка в потолок.

- Смотри, - фыркнул Рыжий. – Вроде, чтобы лазить, а куда? Угораю с этих долбонавтов.

Винч посмотрел на поперечную перекладину и догадался:

- Турник.

- Чего?

- Подтягиваться, силу набирать.

Винч подошёл и подтянулся пару раз, показывая.

Рыжий смотрел на него недоумевающими глазами.

- Это сколько же раз надо так делать.

Он ухватился, поджал ноги и стал подтягиваться.

Турник мучительно скрипел, хоть и железный.

Винч пошел дальше по квартире.

Туалет. Вот тоже, роскошь какая. В общем-то несложно сделать. Воду в бачок рабы таскать будут. Да просто лень – привыкли в очко ходить.

Бабы, конечно, за такую вещь ухватились бы. Называется — «уют». Вспомнился спор с Наташкой из-за занавески: она хотела, чтобы красиво и чтоб с улицы не глядели. А Винчу без занавески светлее, пыль не собирает. А если кто подсмотрит в окно — сильно пожалеет.

Вернувшись в зал, он увидел Рыжего все ещё подтягивающимся.

- Тебе не надоело?

Рыжий отпустил турник.

- Да не пойму. Как это силу может прибавить.

Винч вздохнул.

- Давай, берись.

Рыжий фыркнул и взялся за турник, а Винч повис у него на шее.

- Подтягивайся.

Рыжий пошел вверх с усилием.

- А… ну так то ты на мне висишь…

Крепления лесенки выскочили из стены, и Рыжий с Винчом рухнули на пол, подняв пыль.

Смеялись.

Потом пошли на кухню.

Попахивало тухлятиной. Понятно – уже пошуршали тут не один раз. Шкафы раскрыты, на полу пустые банки, ржавые крышки. Крупа лежит кое-где зёрнышками.

Ещё пару лет, подумал Винч, и эти зернышки начнут подбирать, и убивать из-за них.

Рыжий всё-таки начал шарить. Оптимист. Винч криво усмехнулся и отошел к окну.

Ничего путного в таких квартирах уже не найти.

Хорошие ножи попадаются всё реже. Недавно один нашёл коллекцию дамасских клинков в бархате — вот, думал, фартануло. Потом его за них зарезали.

Соль-сахар — редко. Тогда люди запасов не делали, отец объяснял: сам так жил.

"Зачем запасы? Проще купить немного, чем хранить, дома место занимать ".

Винч не понимал — купить-то как раз сложнее, надо на Рынок переть, вот как они сейчас с Рыжим – навьюченные, два дня пути. Проще запасы сделать.

Да и зачем дома много места? Хочешь места – иди на улицу.

На улице, пояснял отец, шумно, грязно – хуже, чем в хлеву. А дома – тишина, уют.

И этого Винч понять не мог.

Шумно и грязно как раз дома – дети кричат, бабы болтают, собаки лают, мочой воняет. Какая там тишина!

Хорошо, что отец мастерскую построил. Хотел просто навес, чтобы там мастерить, а получилось мужское место, без баб. Мальчишки туда тянулись, там их и учили быть мужским наукам.

А где тишина и красота, так это за домом – кругом лес, река, дороги. До соседних общин далеко. Если где-то и шлепнет выстрел – все сразу замирают и думают: кто? кого? зачем?

- Холодильничек, - протянул Рыжий.

Винч смотрел, как Рыжий открывает дверцу, морщится от тухлятины в нос и палкой перебирает бурое месиво.

Бывало, что находили там сюрпризы. Но редко.

Сахар и соль в холодильнике не хранили. Водку тоже. Настоящее добро не портится.

- Да, такой шкафчик бы нам не помешал, а, Винчик?

- На какого лешего?

- Ну как, в жару квасок охолонуть. То тебе в погреб за ним мотаться, прикинь, а тут руку протянул – и берешь холодное.

- Ему же ток нужен.

- Да ну тебя, обломщик…

Рыжий углубился в изучение букв на пустой банке.

Винч прошелся по кухне. Хлам захрустел под ногами.

А когда-то здесь было чисто и уютно – теперь и не верится.

Щас бы Наташка кинулась порядок наводить, всё бы выгребла, а потом тряпкой елозить. А Таня бы зашла и сказала "угол мне оставила? Спасибо, подруженька".

Винч улыбнулся и разгреб хлам ногой. Показался рисунок на камне.

Он опустился, стер пыль рукой и окинул кухню глазами.

Камень под пылью блестел, как стекло. Зеленые узоры и золотые линии перетекали с плиты на плиту, складываясь в рисунок. Хитро.

И весь пол – в этой плитке.

Такую бы плитку во дворец какой-нибудь. А у них она на кухне была.

– Красота, - завистливо протянул Рыжей. – Прикинь такую кухоньку у нас заделать. Ой, Дашка завизжала бы.

Винч невольно представил, как Дарья визжит, и по спине прощекотали мурашки.

Не то, чтобы прямо красавица... Но... такой чуть надорванный голос. И глаза... умные такие, сладкие и насмешливые, будто все про него знает, все его желания... но никому не скажет… только играть будет, как кошка с бантиком.

– Эх, наколоть бы, принести домой… - продолжал мечтать вслух Рыжий.

– А чего колоть, не видел в магазинах? Пачками лежат. Никому не надо.

– Тяжелые, сволочь, - отозвался Рыжий и ушел в другую комнату. – И как ее крепить на досках-то? Разнесут.

– Да на смолу положить.

Но Рыжий уже не слышал – ушел ковыряться в шкафу.

Винч с раздражением смотрел ему вслед.

"Вечно о ерунде думает. И чего она в нём нашла?" – спросил он себя и тут же мысленно плюнул. "Блин, что-что – он с ней один, а чего ещё бабе надо. Не то, что ты".

Он залез с ногами на грязный кухонный стол, привалился спиной к стене и начал крутить самокрутку, глядя в окно.

"Да, я свинья", - мысленно ответил то ли Наташе, то ли Тане, то ли обеим. "И что мне, повеситься?"

Повеситься, может, он и сам был бы рад – иногда всё так достаёт. Но дети тоже тогда по миру пойдут. Бабы их без мужика не вытянут. А дети-то чем виноваты?

"Ладно".

Он опять глянул на плитку и представил мир, где у всех было такое. Красивые дома, машины, еда не из котелка... А теперь — одни руины да ржавчина.

- Куришь? Оставь пару тяг, - окликнул Рыжий.

Фотография над кухонным столом – старуха на стуле, вокруг нее мужчина, женщина и двое детей. Улыбаются широко и спокойно. Вот это они, наверное, хозяева, которые тут жили.

Солнце прорвало завесу туч и ливануло в окно теплым светом, не к месту одаряя пыль и мусор. Винчу стало грустно.

На портрете семья радостно смотрела на него — будто ждала к столу.

Ходили тут, по этой кухне. И вдруг – нету.

Только тишина, мусор, пыль, и молчаливое солнце, греющее плитку на полу и пустой холодильник.

Он представил себе свое семейное фото со всеми своими женами и детьми.

По правую руку – Наташа… нет, её оттуда Таня бы согнала. А то вдруг еще Наташа подумает, что главнее стала. И Таня не улыбается, и на фото не станет. Она улыбается только, когда он себе коленом об угол заедет – "не обижайся, это нервное".

- Иди сюда, смотри что, - Рыжий заржал, как конь. – Ой мама, я ща умру. Иди глянь!

Винч стряхнул самокрутку в мешочек, вспомнив, что не оставил Рыжему, и слез со стола.

- Шарили-шарили, а это не нашли. А где мои пару тяг?

- Блин, задумался. Прости.

- Эх ты… смотри какая ржака.

Рыжий стоял на табурете и показывал ему какую-то черную тряпку, растягивая на пальцах – вся в дырах, словно в неё дробью всадили.

- Гля.

- Трусы что ли бабские… – ошарашенно понял Винч.

- Ну, прикинь! Одни дырки! Ща умру... на дырке только черный треугольник. А то была бы дырка на дырке!

Он зареготал по-конячьи так, что еле не падал со стула.

Винч молча смотрел на ржущего Рыжего и на черный треугольник.

На Наташке такие трусы выглядели бы глупо. На Тане, на её узких костлявых бёдрах – жалко.

Он знал только одну женщину, на которой они сели бы как надо. И которая стала бы в них хуже огня на сеновале.

Но это была чужая женщина.

Шелк, кружева... Винч почти физически ощутил, как они облегают...

— Рыжей бы небось понравились, — сказал он севшим голосом.

— Да ну, дурак что ли. Для прикола только.

— Я бы на неё в них посмотрел.

Смех Рыжего оборвался. Он выругался и опустил руки, всматриваясь в лицо друга.

- Чего ты несешь-то опять?

Винч разозлился. Зря сказал. Но ведь нашлась вещь, настоящая. А этот дурак не поймёт даже.

- Ты, Рыжий, блин… не вкуряешь. Женщина – как цветок. Для нее это – украшение, а не жопу прикрыть.

- Тебе… – Он хотел добавить, что Рыжему досталась жена, которую он не может оценить, но понял – это уже слишком.

Но Рыжий понял. Швырнул трусы обратно на шкаф и тяжело сошел с табуретки.

- Что "тебе"? Ну давай!

Рыжий встал перед ним, раскаленный от бешенства, словно готовый напасть.

Винч почувствовал, что мир между ними повис на тонком волоске.

"Ну и режь", угрюмо подумал он. В груди у него горело.

- Ну нравится она. Ладно, больше не буду.

Он отвернулся, сгорая от стыда за себя и сказанное.

Пару дней назад, когда уходили, он по пьяному делу совсем разомлел и прямо попросил у Рыжего жену.

Потом протрезвел, и стало стыдно до тошноты. Но стоило Рыжей, базара этого не слышавшей, чмокнуть его на прощанье, прижавшись грудью – и похоть опять пересилила. Только и делал теперь, что ломал голову – специально прижалась, или случайно? Но не шли они у него из головы теперь, груди эти.

Столько бед вместе прошли. Столько раз спасали друг друга. Винч ему жопу, больному, мыл. Мог бы и уступить ему, закрыть глаза – вон, как Лёша. Винчу же много не надо, хоть один раз – может понял бы, что это не то, и всё. Ну, у каждого свои заморочки, да ведь?

- Совсем ты долбанулся, Винч, - зло сказал Рыжий и прошел мимо него, но обернулся. - Знаешь? Кобеля видел, когда он за сукой в течке? Вообще мозгов ноль. Вот ты сейчас.

У Винча потемнело в глазах. И словно что-то порвалось между ними.

"Кобель, значит. Ну ладно".

- Пойдем, надоело, - сказал Рыжий, походу уже осознав, что дело зашло далеко, и вышел из квартиры. Винч ошеломленно двинулся следом.

Они уже спускались по лестнице, когда он остановился, вспомнив.

- Чёрт… ножик кажется там оставил.

- Чего? – не понял Рыжий. – А-а…

Винч вернулся, прыгнул на стул, дрожащими руками заелозил по пыли в шкафу.

Вот они. Фу, пылища чёртова.

Стряхнул. Замер, держа их в ладонях. Шелк был холодным и скользким, как змея.

"А если…"

В голову словно молот ударил.

Поднес их к лицу. Вдохнул.

Запах пыли... но под этим - что-то другое. Едва уловимое. Женское. То, что остается на белье, от кожи, от волос...

Он закрыл глаза и ещё вдохнул.

Голова закружилась. Сердце забилось так, что в ушах зашумело.

Рыжая. Он почти физически ощутил ее - теплую, живую, близкую. Представил, что ткань касалась её...

Еще вдох. И еще.

Всё поплыло. Только запах, жар в голове и одна мысль: "хочу".

А Рыжий... Рыжий на пути. Собака на сене.

"А я кобель", - холодно подумал Винч.

Он не заметил, как вернулся Рыжий. Чуткий, как кот, Винч улетел и потерял счёт времени.

Услышал шаги только в последний момент — обернулся, и они встретились глазами.

Тот стоял в дверях, с гримасой отвращения и изумления.

Винч застыл, как пойманный вор. Хотел бросить тряпку, но пальцы не слушались.

Рыжий дёрнулся, отвернулся, шагнул прочь — будто хотел это развидеть.

Винча накрыло. Стыд превратился в обжигающую злобу.

…

Серый день перетекал в серый вечер. Они молча брели между развалин, привычно поглядывая по сторонам.

- Что такое жизнь, Винч? Ты как думаешь?

Рыжий уже отошел и решил выбросить их ссору из головы.

Винч слушал чавканье сапог по раскисшей тропе, ответил первое, что в голову пришло:

- Борьба.

И тут же додумал – борьба с собой, себя хорошего с плохим, борьба друг с другом… борьба за женщин…

"Разобиделся. Кажется, быстрее, чем в тот раз. Так слово за слово и привыкнет… надо долбить… капля камень точит… он мне тоже нужен… дипломатия… мы одно племя, у нас всё общее… и жёны тоже. Не сегодня, так завтра".

Рыжий хмыкнул.

- Борьба… банально чёт, а? не думаешь?

"Хренально. Точно разобиделся", - подумал Винч и почувствовал что-то вроде вины, благодарности и раскаяния вперемешку.

"Зато я теперь обиделся. Моя очередь".

По себе он знал – "кобеля" теперь долго прощать будет. И не ко времени как, ой не ко времени…

Солнце вдруг выглянуло между туч, словно решило проверить, как идут дела на земле, и осветило их всех.

И померещилось ему, что на лицо Рыжего нашло темное облачко. Взглянул опять – да нет, вроде ничего.

Отвернулся – и опять, когда смотришь краем глаза, кажется, что у Рыжего вместо лица – темное пятно.

Рыжий вернулся к своей мысли.

– У меня знаешь, какое ощущение иногда бывает… особенно как умотаешься… жизнь, как тонкая ниточка, натянутая такая … идешь, еле трогаешь, чтобы не порвать, а все равно знаешь – порвется когда-нибудь. И не знаешь, когда.

Винч легко представил себе эти ниточки.

Вот его ниточка – тоненькая, тянется из-за спины, из прошлого, в будущее. И он по ней идет. Рядом ниточка Рыжего. Тоже тоненькая.

И вокруг – тоже – ниточки, туда-сюда, тянутся, переплетаются, пересекаются. Одна нитка поддерживает другую, третья пересекает, натягивает, да так, что и порвать может.

Если вдаль – там вообще все путается. Паутина, заросли, леса перепутанных между собой человеческих жизней.

И все равно, стоит перестать смотреть на Рыжего прямо и чуть отвернуться, краем глаза кажется, что у него на лице маска какая-то большая черная шапка на всю голову.

И ниточка его темнеет.

"Что-то у меня со зрением. Или с головой", подумал Винч расстроенно.

Недавно переболел, тяжело, вот всё и поехало. Особенно на усталость…

Страх противно и скользко лизнул его в сердце.

Вспомнил – отец что-то про слепое пятно рассказывал. Мол, есть место в глазу, где нету этих клеток, которые свет ловят, поэтому мозг сам дорисовывает… бред, конечно.

Они шли по Чехова к перекрестку с Пролетарской, поглядывая на окна домов.

- Чёт нет никого, - заметил Рыжий. – Где все?

Обычно играли тут у подъездов дети, ковырялись на грядках бабы, таращились оборванные крепкие мужики, подростки стайками курили самокрутки из крапивы.

А сейчас никого не было.

- Сошлись где-то, - думал вслух Рыжий. – Сход.

Развилка.

Вечер и усталость действовали Винчу на нервы.

- Стой, - сказал Рыжий. – Все время направо ходим. Давай налево, через гордеевских.

- Да ну нахрен! – вспылил Винч, оглянувшись на тенистый переулок. – В кишку эту лазить. Справа хоть всё видно.

- Вот именно всё видно, и мы тоже, а там хоть свои.

- Ты заколебал, - разозлился Винч. – Пошли направо!

- Ну хочешь, иди направо, а я налево, - оборвал его Рыжий.

Винч пошёл следом, кипя и матеря спутника.

Обогнули угол дома и пошли узким переулком, сложенным из мёртвых домов с провалившимися крышами – в них никто не жил. Многие, через один-два, уже сгорели – то дети баловались, то захожий путник не потушил костёр, которым грелся на привале.

Густой запах мочи и гнилых объедков. Обычный признак, что здесь живут люди.

- А что, может зайдём к Гордею-то? – предложил Рыжий. – Передохнем полчасика.

Винч молчал.

- Книжки посмотришь.

Винч беззвучно сплюнул в сторону.

"Как же ты заколебал".

И у Гордея что-то тихо было. Не лаяли собаки, не звучали разговоры.

С каждым шагом Винч уверялся – что-то не то.

- Точно, сошлись где-то, - сказал Рыжий вслух. – Все разом.

И пёр вперед. И хотел Винч его остановить, но обида и злость мешали рот открыть.

"Хоть бы тебя мочканули, придурка", - подумал он в бессильной злобе.

Дойдя до угла, за которым начинались жилые дома Гордеевских, Рыжий остановился, прислушиваясь.

- Чёто стрёмно…

Винч встал и тоже прислушался.

Невдалеке кто-то то ли скулил, то ли плакал.

Рыжий неслышно шёл вперед, всматриваясь в Гордеевский проулок.

Винч шёл за ним и вдруг заметил движение слева. Остановился и увидел ствол в окне, целившийся в Рыжего.

Перехватил карабин в руки… и замер.

- Ты слы… - начал Рыжий шепотом, оборачиваясь к нему, но тут ствол слева грохнул.

Рыжий повалился, застонав.

Винч нацелил карабин в окно.

Следом за стволом из окна выглянул мужик – посмотреть на Рыжего. И увидел Винча.

Винч выстрелил ему прямо в голову, большой свинцовой пулей. Рискованно, но он знал свой "Бумер".

В голову-то стрелять всего лучше, если умеешь и можешь. Ниже, может, и проще, но так можно и хабар попортить, и ранить вместо убить. А то и вовсе, пуля пойдёт по кожаному нагруднику или наткнётся на что-то. В голову вернее.

Винч не особо соображал, что делает. Весь превратился в слух, вслушиваясь в угасшее эхо выстрела.

Тишина.

Рыжий ранен или убит, медленно шла в голову страшная мысль.

Вроде дышит.

"Умрёт – Дарья одна. Я возьму".

И тут же:

"Господи, как я без него!"

Винч впадал в панику. А другая часть головы слушала всё вокруг, напрягшись, как леска под огромной рыбиной.

Что делать – перевязывать? А если рядом ещё?

Ни лая, ни криков. Ничего. Только скулит кто-то вдалеке.

Кто ещё с мужиком?

Где он? Идёт ли где, целясь в Винча, или нет?

Где гордеевцы?

Тишина.

Он посмотрел путь туда, откуда стрелял мужик – надо залезть, проверить, попал ли.

Подошел к разбитому окну, тихо опустил с плеч мешок и прислушался.

Тишина.

И где усталость? Кровь кипела, как подожженный скипидар.

Заморосил мелкий дождик, а ему жарко.

"От гордеевских все так и нет ни звука", сложил Винч. "Скулит или плачет кто-то, мужик левый шмаляет из окон. Походу набег".

Страх ливанул, как ледяная вода за шиворот.

"Набег. Охренеть".

Время слилось в одно мгновение.

"Рыжий…" – думал он без слов, тихо крадясь туда, где был мужик.

Вот он. Лежит лицом вниз, ноги подвернуты. Вряд ли живой.

Винч закинул "бумер" за спину, взял в правую "Дырокол" и перевернул тело на спину.

Пуля вошла у глазницы, вырвав кусок черепа.

Полуобрез Ижа валялся рядом, на спине АКСУ, на поясе два магазина и две «лимонки».

Винч думал, что делать.

"Возьму что лучшее – и дальше".

Обшарил карманы, забрал оружие, патроны и в окровавленной тряпке палец с золотой печаткой.

Вернулся вниз, к Рыжему, и вдруг понял, что сделал.

Ужас охватил его.

"Это же я его убил".

Он запоздало пощупал Рыжему шею, открыл глаза – уже отошёл. Надежды не было.

"Друг!..."

Пуля вошла чуть левее грудины, тяжелая свинцовая пуля, всё порвала внутри, и Рыжий изшёл кровью внутрь себя.

"Господи, что я сделал".

Винчу стало адски страшно. Вокруг смерть, набег, Гордеев перебили, улица испугалась и попряталась, а они зашли в ловушку, и он… и Рыжий… кто виноват…

Но надо было что-то делать.

"Только бы Рыжая не узнала. И бабы. Конец тогда. Изгой. Уходить".

- Сява? – вдруг хрипло позвали невдалеке.

Винч запоздало спохватился, тихо перезарядил ружье дробью и слился со стеной.

Из-за поворота по вытоптанной траве осторожно вышел мужик, целясь перед собой, увидел Винча и повернул было ствол.

Ба-бах!

Винч выстрелил первым – под голову, а тот вторым – в небо – и упал, сдавленно застонал.

Винч перезарядился и тихо подошел, прикрываясь стеной и выглядывая дальше, но в проулке больше никого не было.

Куртка мужика тоже хабаром была набита, мешок еле тащил – теперь он придавил его к земле. Шею и плечо изрешетило, кровь текла струйками.

Сколько их ещё, подумал Винч, присел рядом и с размаха вбил "Дырокол" ему под ключицу.

После выстрелов плач-скулёж вдалеке затих, отметил он.

Если бы шла банда, их было бы уже много, и он бы не успел стрелять, пришлось бы бросать всё и бежать.

"Теперь бы не нарваться на третьего. Отойти и дать крюка".

Он попятился назад, оглядываясь вокруг, затем юркнул в щель между домами и пошел тропинкой. Только перевёл дыхание, как наткнулся на труп большой собаки.

Гордеевская, кажись. Глаза остекленели. Рядом еще одна, белая.

Что за дырки, чем это стреляли? Рваные дыры, как будто железными зубами.

Через пару шагов – тело старика с проломленной башкой. Гордеевский холоп.

…

А солнце продолжало медленно садиться.

"Скоро совсем стемнеет".

Он шёл, глядя на трупы стариков и старух, обобранные тела мужчин и жалкие трупики малышей. Подростков и баб забрали живьём – в рабство. Хотя некоторые тоже лежали убитыми.

Угнали весь скот, забрали кур.

Гордеевского селища больше не существовало.

Возле главного дома Гордея было особенно много трупов.

На столбе вечевого колокола висело что-то красное, Винч не сразу понял, что это человек.

Он ошалело огляделся.

Небольшой дворик — несколько сараев и домов. Огороды вытоптаны, в траве куча тел.

Почти все были голыми. В сумерках лежали, будто вышли из бани и разбрелись отдыхать где попало: вытянулись на спинах, кто-то боком, кто-то раскинул руки, словно дремал. Глазу казалось — люди просто вышли из бани и прилегли под осеннее небо прямо на траву. Холодновато, правда, но после хорошей пьянки…

А лица почернели, запали, глаза закатились, рты приоткрыты, кровь течет. Воздух сладковатый, смрадный — свежая кровь.

"Господи, всё рванье с них собрали? Кто? На хрена?"

Среди тел он увидел голого мясистого мужика с большой рваной дыркой в боку и татухами – пятиконечная звезда, на щеке галка. Лет тридцати, лысый.

"Ефрейтор", - вспомнил Винч смысл татухи на щеке и похолодел.

Армейцы. Если они ещё здесь или вернутся на выстрелы – ему хана.

Он начал задыхаться от страха и завертел головой во все стороны.

"Стоп, спокойно".

Явно всё давно уже было. Но тогда непонятно, что тут делали эти два охламона, которых он положил.

"Армейцы ушли давно, а эти просто мародёрили", сложил он наконец.

Подошёл к красному телу на столбе вечевого колокола. Только по татухам понял — Гордей.

С тела лоскутами содрана кожа — на груди, на руках, на бёдрах. Всё красное от запекшейся и текущей крови. Лица не было — содрали начисто, глаза без век пялились в никуда, пересохшие и мутные. По обнажённой плоти и в уголках глаз копошились тяжёлые мясные мухи, жадно хлопоча на влажном. Стоял сладковатый запах крови, железа и гниения.

Волосатое, когда-то сильное тело вожака и патриарха было изодрано, избито до синевы и черноты. Кто-то опробовал на нём все свои навыки. Висел он на прибитых гвоздями руках на месте колокола, который исчез — видать, тоже забрали.

Винч уже хотел отойти, как заметил — грудь чуть приподнялась. Замер, вглядываясь. Снова слабый вздох.

Жив.

Лучше бы умер.

Винч обошёл столб. Руки прибиты насквозь толстыми гвоздями — не снять без инструмента. А у него только нож. Мелькнула мысль расшатать гвозди, но отогнал. Зачем? Даже если снимет со столба, что дальше? Без век глаза высохнут и сгниют. А с такими ранами… Только мучиться ещё дольше.

Винч достал нож. Приставил под рёбра, точно в сердце.

- Прощай, брат. Царствие Небесное.

Глаза повернулись на него с благодарностью. Или так показалось.

Снова послышался плач-скулёж – уже совсем близко. Винч тихо пошел к нему, оглядываясь.

"Щас убьют меня… валить отсюда надо…"

У поваленной изгороди возле гордеевской библиотеки, где Винч раньше любил задержаться, осторожно листая книги под пристальным взглядом гордеевской холопки-книжницы, лежала женщина. В дранье, но аккуратная. На руках младенец – тряпкой, затылок размозжён. Она полулежала с ним в обнимку и то скулила, то выла, то плакала. Лицо белое, губы синие, глаза стеклянные.

Глянула на него насквозь, не переставая выть.

Винч присел, раздвинул окровавленные тряпки.

Картечью в живот. Мелкие дыры, сочится алая жижа, хлюпает.

Холопка наконец заметила его и перестала скулить, и только смотрела, без просьбы, без страха. Она была уже там, на грани миров, ей было всё равно.

Винч вздохнул, огляделся. Ни крика, ни движения вокруг. Только вороны кружат.

Он вынул "Дырокол".

— Ступай с миром, — сказал глухо, кладя ладонь на лицо.

Она перевела глаза на его руку, навсегда закрывшую ей свет.

Коротко ткнул в сердце. Тело дернулось и обмякло, ребёнок сполз в траву.

Обтёр нож об её юбку, поднялся и пошёл дальше по мёртвой деревне, ничего не соображая.

Трупы людей и собак, разворошенный хлам.

Механически отмечал – ничего путного. Армейцы, похоже, пришли с холопами – пока бойцы били гордеевских, холопы небось деловито подбирали всё, что сгодится.

Шёл и смотрел. Никаких чувств он не испытывал.

Начались сумерки.

У соседнего дома увидел ещё двух. Старик сидел, привалившись к колесу телеги с пробитым легким. Рядом у крыльца мальчишка лет десяти, с разорванным бедром.

Всех, кто мог выжить, увели в петле — армейцы лечат раненых, только если есть смысл. Оставили только безнадежных.

Нож в руке тяжёлел. Выбора не оставалось.

- Нагадили, а я должен подчищать, - проворчал он под нос.

Заколол старика, подошел к мальчишке и присел рядом.

Лет десяти. Бедро разорвано, кость вывернулась. Губы дрожали, глаза жгли Винча. Он сам невольно заплакал – от жалости. Закрыл лицо мальчишки ладонью – а глаза под ней живые, моргают, ресничками щекочут ладонь. Но не выжить ему, не выжить…

- Иди к богам, сынок.

Приставил нож между рёбер, проткнул сердце.

На сеновале — ещё двоих. И ещё одного потом.

"Почему я должен их кончать? Я не хочу!" – выкрикнулось безмолвно изнутри.

"Рыжий, Господи…"

Но ничего нельзя было повернуть вспять.

Он прошёл по всему гордеевскому селищу. К концу улицы он уже не слышал стонов. Только карканье ворон и свой собственный хриплый выдох.

Убрал нож, посмотрел на ладони – сам вымазался. Взял грязи в ладони, обтёр. На миг показалось — это он сам всех перебил.

Когда вернулся к Рыжему, была уже темнота – глаз выколи.

Надо было уходить. Могут прийти волки, медведи, другие мародеры, кто угодно.

В темноте замерещилось – Рыжий прикалывается. Лёг просто, мол "я умер". А сам не умер, а сейчас встанет и заржёт опять, как конь.

Винч аж завыл тихонько от тоски.

Потрогал лицо Рыжего и испугался – уже холодное и жесткое, как мёртвая ощипанная кура.

"Рыжий, Рыжий. Как же так…"

"Надо собрать с него…"

В полной темноте стал наощупь шарить по карманам Рыжего. Забрал его коротыш "Маузер" и длинностволку "Тозик".

"Уже килограмм пять..."

Мешочек с огнивом – зажигалки и прочая ерунда. Вязанка стираных тряпок — Рыжий терпеть не мог пот на лице – к чёрту. Кожаный пояс с карманами – порох, дробь, свинец. Надо взять… Старый источенный ножик — еще дедов… отдам его сыну.

Закончив с карманами, попытался встать со всем хабаром – и бессильно взматерился.

Ах нет, не всё же ещё взял.

На шее у Рыжего шнурок, на шнурке маленький кожаный мешочек. Там…

Винч нащупал шнурок на шее, выпутал мешочек из-под гривы рыжих волос, и повесил себе.

Оттащил тело Рыжего в соседний дом, завалил за стену – хоть так. Закапывать ни сил, ни возможности, ни времени – уходить надо.

Навалил на спину оба мешка с ружьями и пошёл, думая из последних сил.

"АКСУ у мужика взял, патроны, два ПМ… второго не стал шмонать. Не унесу больше".

Винч шел по темноте, выжимая остатки сил в каждый следующий шаг.

Бежали перед глазами сцены прошлого.

Как Рыжий его от вепря спас. Как поил его отваром морошки, когда зимой чуть не сдох. Вспомнил и то, как сам нёс Рыжего со сломанной ногой к дому.

Глаза поднимались к черному небу, бесформенному, неприглядному.

И опускались обратно.

"Как же я так…"

Винч уже не понимал, зачем подставил Рыжего. Это казалось ему чудовищной ошибкой.

В исступлении усталости он вспоминал Рыжую, и чувствовал лишь отвращение и к ней, и к себе.

Вспомнил – трусы кружевные за пазухой. Мысль обожгла. Вытащить бы их да выкинуть, но сначала надо дойти куда-то.

"Боже, если Ты там есть... ладно, наверное, Тебе виднее".

"Боже, я ведь точно пойду в ад. Ну пусть Рыжий пойдет в рай".

Шаг, еще шаг… Винч на минуту перестал понимать, где он, и растерялся. Нет, узнал место, пошёл дальше.

"Он же ничем не грешил. Ну, бивал рабов, но это что, разве грех. Любил жену. На чужих не смотрел".

Людей убивал? Винч напряг память.

Ну, конечно. А как еще сейчас. Все грешны.

Но Рыжий был хороший человек, не обманывал, не воровал. Любил сыновей и дочерей.

Нет, не может Рыжий в ад пойти. Хоть и не особо молился-то по жизни. Не в этом же дело.

"Я пойду в ад, а он нет", подумал Винч и даже как-то успокоился.

Да, он подставил Рыжего. Должен был крикнуть, толкнуть, первый выстрелить в чужой ствол – попал бы наверняка.

Но не стал. Он хотел, чтобы тот мужик убил Рыжего – этого деспотичного хохмача, грубого мужа такой прекрасной женщины, которая должна стать его третьей, как тогда свято поверилось Винчу.

Главное, никогда не сказать об этом Рыжей. Дашке. Никому. Никому из баб. Вообще никому-никому.

Винч аж помотал головой, застонав от досады, и оступился в темноте, и упал на колено в траву – хабар развалился по спине, ружья развесились во все стороны. Ах ты ж!

Он встал и начал встряхиваться, истошно ругаясь шепотом, вкладывая всю ненависть в каждое слово.

Нет, нет, нет-нет-нет-нет. Никогда. Ни спьяну, ни стрезву. Ни даже если…

...

Наконец он понял, что если будет идти дальше, то рискует потерять сознание. Да и смысла не было. Хоть небо прояснилось и луна подсвечивала меж облаков, так можно яму проглядеть, ногу вывихнуть или сломать – плохо будет. Вокруг мертвые дома – можно переночевать спокойно.

Главное не нарваться на чужую банду, но это уже как Бог даст.

Забрался в дом с проваленной серединой, приткнул хабар в темный угол – а там что-то мягкое, взял себе подложить под голову. При свете луны забрался наощупь по развалившейся лестнице на второй этаж, нашел уголок под свисающей крышей, развел огонь, поставил котелок.

…

Давненько не бывало такой резни.

В прошлом году разобрались с соседями-матросами за границы. Заплатили жизнями Комара и Михая за легкомыслие дедов, не решивших вопрос, когда это было бы дешевле. Забрали троих матросов. Не успели прийти в себя, а брат одного из убитых взял и сравнял счет. Новой стычки удалось избежать — все поняли, что ещё немного, и обоим общинам кранты. Замяли дело грустной попойкой и неискренними клятвами в вечном мире.

…

Что с хабаром делать? АКСУ – вещь, но патроны дороги. Это бандосам нужно или кланам в охрану. А общиннику дорого. Против банды в одиночку не вытянешь и с АКСУ. Проще продать.

Огонь уже кипел, а он забылся и все думал. Наконец опомнился.

Бросил в котелок сушеное мясо и одну картофелинку.

От волны пряного пара безумно захотелось есть.

Подумав, достал спирт.

Посмотрел на огонь сквозь свою руку – пальцы мелко дрожали.

Вспомнил, как видел облако вместо лица Рыжего.

Правду говорят – смерть даёт о себе знать заранее.

Как скажет Дашке?

Как, каком кверху.

"Да к чёрту".

Долго держал флягу в руках. Болтнул – меньше половины. Но еще хватит упиться не один раз. Чистый спирт.

Глоток – обжигающий, убийственный.

Вспомнилась Библия – "и было в устах моих горько, а во чреве сладко". Он вспоминал это каждый раз, когда глотал спирт или водку.

Сто пудов, автор знал, что пишет. Знал этот вкус. Гнали самогон и тогда, значит.

Спирт уносил уставший мозг, ласкал, лелеял.

"Сейчас усну и поесть забуду".

На пьяную голову полезли мысли, чувства, образы, видения.

Как там сейчас "его"? Его – это все, что называют словом "мое".

Мой дом. Мои дети. Мои женщины.

Женщин стало слишком много.

Как Рыжая узнает? Конечно, будет горе.

Как сказать ей? Он представил, что возвращается в городище. Вот она идет навстречу. Видит, что он один. И уже на лице вопрос.

"Я убил твоего мужа, чтобы ты стала моей третьей женой".

Ну и красавец. Просто молодец. Просто, мать его, красавчик.

Он горел в аду, без мыслей и слов осознавая, что сделал.

Еще бы глоток, подумал он, хлебая горячий супец и прикусывая зубчиком сушеного чеснока. Или уже и так отрублюсь.

Дохлебал. Нет, нервы не отпускали. Покурить – и спать.

А с чего скрутить самокрутку?

Достал из своих распечаток следующий лист, помятый и ветхий, развернул к последним углям костра, вгляделся в еле различимые буквы.

Не так давно я написал пост, о том как бронировать отели по всему миру и жить со значительными скидками. Этот гайд уже был опробован читателями моего журнала на практике. Спасибо всем за теплые слова благодарности.

Ни хрена не понять.

Первое, что я хочу посоветовать всем путешественникам, это задать все вопросы на сайте бронирования. Их работа - это помощь каждому клиенту.

От глупого бойкого тона непонятных слов, будто воробьи чирикают, его разобрал смех, перешедший в истерику. Кое-как он подавил себя, оторвал бумажку, остальное кинул под язычок огня.

Бумажка вспыхнула – стало светлее, он торопливо достал щепоть табака, завернул, и прикурил от головешки как раз тогда, когда бумажка прогорела и стало опять темно.

Ух, ништяк.

Табак взорвал мозг, вынес, растворил в окружающем шорохе дождя, слил со всем вокруг.

Дети. Увидеть бы детей.

Мира.

Мир, Мирка, Мирчик, Мируля. Веселый огонек, вечно смеющийся малыш с плохими зубами.

Ах, зубы-зубки мои.

Господи, Боже, они же молочные. Пусть мальчик вырастет, эти выпадут, а вместо них вырастут хорошие, сильные. Белые, прочные.

Костер догорал, подкрался осенний холод.

Подвесить бы колокольчики. Но сил уже нет.

Лёг, подложив под голову находку внизу – вроде когда-то был игрушечный тряпочный бегемот – накрылся курткой Рыжего, положил заряженный "Бумер" под руку.

Почему Бог допускает, что гибнут дети?

Винч вспомнил, как добивал гордеевских мальчишек, смертельно раненых армейцами.

Наверное, для них так лучше. Богу виднее, почему.

"Но… мои пусть подольше поживут, а? Господи?"

Мирка.

Пусть растет себе. Лет до двадцати. Станет Миром – большим, смеющимся. Смелым и сильным. Умным. У него будет много детей. Они населят землю, и договорятся между собой, будут жить мирно, и зло отступит.

Винч укутался в куртку Рыжего, вдыхая его запах.

"Рыжий, если ты захочешь прийти с того света и отомстить – убей меня, я не возражаю. Я устал".

Думал про Мирку. Все бы отдал, чтобы дожил до двадцати. Согласился бы, чтобы его заживо кусачками разъяли, с песнями и плясками – стерпел бы.

Но никто не предлагал такую сделку.

Расслабился, глаза закрылись, стал проваливаться в сон, вполуха слушая потрескивание затухающего костра.

Динь… Как будто динькнул колокольчик. Винч испуганно раскрыл глаза и перестал дышать, таращась во тьму.

"Но я же не привязывал колокольчики".

Он начал разбираться в себе – слышал ли вправду, или показалось.

Но вокруг было тихо. Только пошумливал ветер в небе, и где-то очень далеко лаяли собаки.

Показалось, наверное.

Винч продолжил дышать.

Спать.