Молчание

Делюсь ли я с Богом?

Делюсь.

Я рассказываю Богу о своей любви, о своей болезни, о своей борьбе. Об этом Бог знает не хуже меня. Но, устроившись в кресле-качалке, Бог всегда внимательно слушает. Бог никогда не перебивает. Бог никогда не вставляет ни слова. Порой я замолкаю, и тогда Бог деликатно, – как будто показывая, что не хотел бы прерывать мою речь, хотя я отлично знаю, что это сигнал к продолжению, – постукивает чашей своей бриаровой трубки по пепельнице. Затем следует разжигание свежего табака, и как только он выпускает дым, мне снова приходится говорить.

И это какая-то безысходность.

Конечно, я умею делать и более многозначительные паузы: я могу улыбаться краешком губ так, как положено при такой исповеди несломленному, читавшему в детстве Акутагаву Рюноске самураю, – так улыбаться, чтобы только Бог, один только Бог, заметил мою улыбку. Бог замечает. А я замечаю резкий взмах бриарового мундштука: Бог изображает капитуляцию. Бог беззвучно хохочет, швыряет на кушетку свой блокнот. Поднявшись с неожиданной энергией из глубин кресла, Бог хлопает меня по плечу, достаёт из серванта остатки хорошего коньяка и знаками даёт понять, что теперь предпочёл бы послушать о моих путешествиях. Бог, должно быть, что-то о них знает, даже вероятно где-то читал, но успел подзабыть.

Но нет, говорю я, опустив голову, нет.

Можно сменить тему. Я мог бы рассказать Богу о том, как я выбрасываю мусор, как убиваю мух, как жарю котлеты, как ругаюсь с домуправом, как ставлю двойки студентам, – вряд ли Богу об этом хоть что-то известно. Пожалуй, благодаря мне Бог мог бы открыть для себя интересное. И Бог бы слушал меня, как всегда, не перебивая. Наверное, Бог понимал бы, что в каком-то месте такого рассказа я обязательно должен заплакать, и когда я начинал бы плакать, Бог молча вытирал бы мне слёзы, гладил по голове и снова находил бы в буфете заначки дорогого бренди.

Но нет, говорю я, подняв голову, нет.

Бог – прекрасный слушатель, бесконечный слушатель, неутомимый.

Но иногда мне надоедает. Я раскуриваю трубку, пускаю кольца и даю Богу послушать моё молчание.

Когда я так замолкаю, Бог всякий раз порывается что-то сказать, Бог пытается вклиниться в мой монолог.

Но нет, говорю я, глядя прямо перед собой. Просто – нет. Я никогда никому не сообщаю пароль к своему молчанию.

Когда я прошу Бога присоединиться, Бог никогда не отказывается. Бог всегда здесь, со мной. Мы молчим, и мы слышим молчание друг друга, и ритмичное постукивание бриаровых трубок, из которых сыпется пепел.