Молчание

Словам, которые мы не сказали

— Вытягиваем губы трубочкой, — говорю я и вытягиваю губы вперед, а затем широко улыбаюсь, лишь слегка обнажая зубы, — и натягиваем. Смотрите на себя в зеркало и следите за движениями. Давайте еще раз. Вытягиваем губы трубочкой и натягиваем. И еще разок, чтобы закрепить.

Обвожу взглядом аудиторию. Сегодня здесь нет свободных мест. За семь лет моей работы в школе актерского мастерства такого не было никогда. С чего вдруг люди решили заняться техникой речи? Даже те, чья работа или увлечения никак не связаны с дикцией.

— Хорошо. Молодцы. Это было упражнение «Буратино». А теперь мы его немножко изменим. Сначала посмотрите.

Я вытягиваю губы трубочкой как в предыдущий раз, а затем двигаю ими по кругу.

— В одну сторону, а потом в другую. Давайте попробуем вместе. Вытягиваем губы и делаем круговые движения.

Пока ученики выполняют упражнение, я отвлекаюсь на телефон, сверкнувший индикатором — пришло сообщение. Оно от Жени. Впрочем, я совсем не удивлена. Вижу лишь начало сообщения: у Жени есть два билета в кино, и он зовет меня с собой. Смахиваю уведомление влево, делая вид, что ничего не заметила.

— А это точно поможет? — выкрикивает кто-то в аудитории.

— Что? — переспрашиваю я, поднимая голову и обводя взглядом аудиторию в поисках задавшего вопрос.

— Мы не заболеем?

Нашла — парень в красной толстовке в последнем ряду. Это его первое занятие.

— Не совсем понимаю, о чем вы…

Хотя я совсем не понимаю.

— Если мы будем делать эти упражнения, мы не потеряем голос?

Ах, вот про какую он болезнь. Болезнь, про которую за эти два года нам так и не удалось ничего выяснить. У человека просто пропадает голос. Внезапно он перестает говорить и вообще издавать хоть какие-то звуки. Из-за потери голоса никто не умер. Но никто и не заговорил снова. Мир просто медленно погружается в молчание.

— Кто вам такое сказал?

Я хочу спросить: кто вам сказал такую чушь? — но пока сдерживаюсь.

— Так написано в рекламе.

— В какой рекламе?

Парень в красной толстовке подходит ко мне и протягивает свой телефон, на экране которого красуется баннер: «Боитесь потерять голос? Приходите на занятия по технике речи. И эта болезнь никогда вас не коснется!»

Какая же чушь!

В этот момент дверь в аудиторию приоткрывается. Директриса обводит аудиторию взглядом и довольная показывает мне большие пальцы.

— Одну минуточку, — обращаюсь я к ученикам и выхожу из аудитории вместе с телефоном парня в красной толстовке.

Директриса уже цокает шпильками по коридору и оборачивается лишь тогда, когда я ее окликаю. Подхожу ближе и протягиваю телефон с рекламным баннером.

— Классно сработало, правда? — говорит она, расплываясь в улыбке.

— Вы шутите?

— У нас раскуплены все абонементы на полгода вперед. Считаю, это успех.

— Но это же ложь! Занятия по технике речи никак не влияют на болезнь.

— Ну, ты же не заболела. Так что не такой уж и обман.

— Да, но мы не знаем наверняка, что причина именно в этом. Ученые всего мира не могут победить вирус. А вы даете людям ложную надежду. Так нельзя.

— Ада, это бизнес. А в бизнесе все всё приукрашают. Тренажеры тоже продают, обещая снижение веса. Но каждый ли купивший тренажер похудеет и автоматически станет защищен от набора жира впредь?

У меня просто нет слов.

— В том-то и дело.

— Так нельзя.

— Если ты такая сердобольная, тебя здесь никто не держит. Думаешь, так сложно найти педагога по технике речи? На твое место у меня уже целая очередь.

— Хорошо. Не хотела, чтобы мое увольнение прошло вот так. Но я и сама хотела сказать, что ухожу.

— Нашла что-то лучше?

— Лейбл Cocos Records подписал со мной контракт. В следующем месяце я начинаю записывать альбом.

— Ух ты! И тебе больше не придется петь песенки в своем кабаке? Ну, поздравляю.

Ехидное поздравление я пропускаю мимо ушей.

— Вы не должны обманывать клиентов.

— Я не обманываю. Я даю им веру. Пока люди верят, что не заболеют, вытягивая губы туда-сюда, они могут хоть как-то себе помочь. Самовнушение. Слышала? Раз твои ученые не могут дать людям надежду, это сделаю я. Все приходится брать в свои руки. Как всегда. А если ты хоть слово пикнешь, я замочу твою репутацию так, что тебе придется бежать на другую планету.

— У вас ничего на меня нет. Так что не надо запугивать.

— А мне ничего и не нужно. Сейчас все можно сделать. Какой бы святой ты ни была. Ничего личного, Ада. Только бизнес.

Возвращаюсь в аудиторию и отдаю телефон парню в красной толстовке.

— Так что? — спрашивает он. — Это точно поможет?

— Я… Я не знаю…

Это все, что могу ответить, не подставив себя.

— Никто не знает наверняка. Это лишь одна из гипотез.

— Но вы же не заболели!

— Да, как и вы. Хотя сегодня вы впервые делали артикуляционные упражнения.

— И что же нам теперь делать?

— Жить. Каждую минуту. Сколько бы их ни осталось.

— Это сложно, — раздается голос девушки с первого ряда. Она тоже новенькая. — Я постоянно думаю о том, что вот-вот лишусь голоса. И этот страх сковывает. Вместо того чтобы заниматься работой, листаю новостную ленту и представляю, как это случится со мной.

— Потеря голоса, — говорю я, — не единственное, что может с вами случиться. Вы можете идти по тротуару, а пьяный водитель не справится с управлением и собьет вас. Но вы же все равно ходите по тротуару. Было бы странно каждый раз идти, оглядываясь по сторонам в ожидании опасности.

— И что же нам теперь делать? — спрашивает уже другая девушка.

— Вы про наши занятия?

Она кивает.

— Если, занимаясь техникой речи, вы чувствуете, что делаете для себя хоть что-то, то продолжайте заниматься. Если вам действительно нравится или нужно для работы, не бросайте. И вообще, это полезный навык в жизни — четко озвучивать свои слова.

— Вы предлагаете жить, пока другие теряют голоса?

— Да, я предлагаю жить, что бы ни случилось. И с вами, и с другими. Разве ваши переживания помогут кому-нибудь выздороветь? Нет. Но эти переживания совершенно точно убьют вас самих. Если вы не можете изменить действительность, зачем изводить себя? Понимаю, хочется удержать под контролем весь мир. Только это никому не под силу. Жизнь случается. И ее надо принимать во всех проявлениях. Простите за занудство. У меня сестра — психолог. И она уже промыла мне мозги на эту тему. Перейдем к занятию?

Я показываю группе еще несколько артикуляционных упражнений, рассказываю, что вообще дают занятия по технике речи и кому они будут полезны. А затем прощаюсь. Моя карьера педагога завершена.

За семь лет я всей душой прикипела к школе актерского мастерства. Прощаться оказалось сложнее, чем я предполагала, и мне немного грустно. Зато теперь смогу полностью посвятить себя мечте — петь свои песни. До конца еще не верю, что это наконец случилось. Есть люди, которые в меня поверили.

***

Я прихожу в кафе на полчаса раньше и занимаю столик у панорамного окна с видом на оживленный проспект. Чтобы скоротать время в ожидании сестры, заказываю коктейль «без алкоголя, но с алкогольным вкусом» и с головой ныряю в социальные сети.

С фейкового аккаунта (естественно) захожу на страничку Давида. Новых фото нет, а значит, ничего не остается как пролистать ленту в тысячный раз, на мгновение останавливаясь на любимых снимках. Мне не хватает активности в его аккаунте. Хочу знать, что он делает каждую минуту своей жизни, о чем думает и мечтает. С другой стороны, здесь не появлялось фото какой-нибудь девушки. А значит… Значит, у нас еще есть шанс.

Возможно, прямо сейчас Давид тоже листает мою страницу. В его наушниках играют мои песни, напоминая о моменте, который мы упустили. Я знаю, он хочет написать. Просто боится. Мужчины же могут стесняться своих чувств? Могут бояться, что это не взаимно? Нам нужно всего лишь случайно столкнуться, и тогда все станет на свои места. Мы поймем, что все это время, что мы были не вместе, было нужно, чтобы мы стали лучшими друг для друга. Всего лишь одна случайная встреча.

Разглядываю снимки Давида. Вот он на центральной набережной, вот в кафе за тем же самым столиком, что сейчас сижу я. Как? Как можно ходить одними дорогами и никогда не встретиться? Какая-то злая шутка судьбы.

Когда официант прибавляет громкость телевизора, я отрываюсь от телефона. Голубой экран приковывает внимание всех посетителей. Мы ждем, что может быть сегодня станет все понятно.

Диктор новостей говорит: «Всемирная организация здравоохранения завершила очередное тестирование вакцины и снова потерпела провал. В течение последних шести месяцев испытуемые из двух групп получали экспериментальный препарат и плацебо. Ни один из заболевших не смог вернуть голос. Более того, 30% здоровых испытуемых из третьей группы, принимавших препарат в целях профилактики, потеряли голос в последний месяц клинических испытаний.

Напоминаю, что два года вся планета охвачена неизвестным заболеванием сайленс. Природа заболевания по-прежнему остается неизвестной. Не зафиксировано ни одного летального исхода. Мы рекомендуем вам соблюдать правила личной гигиены и по возможности оставаться дома».

Как можно лечить, не зная, что именно нужно лечить? Они назвали вирус сайленсом из-за того, что он погружает людей в молчание. Но они не могут понять, откуда он берется, как передается и вообще вирус ли это. Каждый выпуск новостей, каждое заявление медиков сеет новую панику. Нас призывали носить медицинские маски, потом отказаться от рукопожатий, еще свести к минимуму контакты с людьми, не пить воду из-под крана, мыть с мылом купленные овощи и фрукты, отказаться от морепродуктов, выкинуть мобильники, пересесть на общественный транспорт... Скоро попросят не дышать воздухом.

Официант переключает на музыкальный канал, и кафе снова наполняется разговорами посетителей. Могу поспорить, что все эти люди говорят только об одном — о молчании. Оно просто случается и все. От сайленса нельзя защититься, нельзя вылечиться. Можно только принять свою новую реальность.

Все началось два года назад. Девушка из Минска вдруг потеряла голос. Сначала она подумала, что просто застудила горло и пыталась вылечиться самостоятельно народными рецептами. А вскоре поняла, что вообще не может издать ни единого звука. Врачи, к которым она обращалась, один за другим лишь потирали свои ученые затылки и в недоумении разводили руками. Случай не редкий. Он единственный.

А затем голос потерял парень из Варшавы. О подобном заболевании сообщили в Будапеште, потом Сеуле, Майами. Случаи молчания множились в геометрической прогрессии. Но ответов так и не было.

Это вирус. Вряд ли генетика начала ломаться у всех жителей планеты одновременно. Логично, что вирус передается воздушно-капельным путем? Вообще не логично! Первые заболевшие жили на разных континентах и никак не взаимодействовали друг с другом. Это не вирус. По крайней мере, он передается не воздушно-капельным путем, а как-то иначе.

Еще одна версия — раковая опухоль. Но никакой раковой опухоли не нашли ни у кого из заболевших. И как объяснить вспышку рака горла? Плохая вода? Экология? Воздух? Сразу на всей планете? Или что-то более глобальное, например, разрушение озонового слоя или биологическое оружие.

Теории заговора не заставили себя ждать. Конечно же, это мировое правительство пытается избавиться от лишнего населения. Хорошо, но почему тогда никто не умер? Напортачили со своим биологическим оружием? Или это попытка заткнуть население?

Пока весь мир ждет хоть каких-то ответов, сайленс продолжает отбирать голоса. Следующим может стать кто угодно.

Замечаю у входной двери Раю и машу ей рукой.

— Ты не поверишь, — говорит сестра после того, как усаживается за столик.

— Хватит интриговать. По какой причине ты вообще устроила этот сестринский мини-праздник?

— Мы отмечаем.

Ненавижу, когда люди останавливаются на полпути, вынуждая задать бестолковый вопрос. Скажи сразу, что мы отмечаем. Почему я должна спрашивать?

— И что же мы отмечаем?

— Мое повышение.

Рая делает глоток воды и смакует этот момент. И вот опять мне надо вытаскивать информацию клещами.

— А поподробнее?

— Меня взяли в команду по изучению сайленса.

— Зачем им психолог в команде? — спрашиваю с легким смешком в голосе.

— Вообще-то…

Видимо, сестра ожидала другой реакции: преклонения, а не глумления.

— … я не просто психолог, а руководитель нового секретного проекта.

Рая склоняется над столом и жестом просит меня последовать ее примеру, чтобы нас никто не услышал. Покорно подставляю ухо для секретного секрета.

— Я выдвинула безумную гипотезу, и мы будем ее проверять, — шепчет Рая, не сдерживая восторга в голосе.

— И что же это за гипотеза? — шепчу я в ответ, имитируя такой же восторг.

— Хочу отправить людей в прошлое…

Отстраняюсь от сестры и пытаюсь понять, насколько серьезна проблема с ее башкой. В нашем роду не было случаев заболеваний психики. Но ведь все когда-то бывает впервые, правда же?

— Ты прикалываешься? — наконец спрашиваю я.

— Нет, все серьезно. Я провела анализ заболевших и заметила две закономерности. Все они старше 25 лет. И пожилых значительно больше.

— А вторая закономерность? — спрашиваю, понимая, что уже вхожу в группу риска.

— Их мечты не сбылись…

— Фух, — я выдыхаю, хотя и не верю в ту чушь, что говорит Рая. — Моя мечта вот-вот осуществится. Я запишу свой первый альбом. Значит, я не смогу заболеть?

— Не знаю. Это всего лишь гипотеза. Очередная попытка найти ответ.

Я запишу альбом. А Рая спасет мир от непонятной болезни. Кажется, я проигрываю еще один забег в сестринской гонке. Что бы я ни сделала, этого всегда будет недостаточно. Мы с сестрой, как два ангела рая и ада. Один причислен к лику святых за беспрекословное подчинение, второй — навечно сослан в гиену огненную за смелость выбирать свой путь.

Рая поднимает бокал.

— Ну что, отпразднуем?

— За тебя, — говорю я, чуть слышно прикасаясь к ее бокалу.

— За меня!

Хочу рассказать про новую работу и контракт с лейблом. Про последний концерт в баре «Каракатица» в качестве вокалистки «Куртки Бейна». Но Рая никогда серьезно не воспринимала то, чем я занимаюсь. Только ее работа имеет смысл. Только она у нас героиня.

Мой телефон звонит, и я быстро сбрасываю звонок, едва заметив имя абонента. Потом перезвоню. Или нет.

— Кто это? — спрашивает Рая.

— Женя. До него никак не дойдет, что у нас никогда ничего не получится.

— А может, это до тебя никак не дойдет?

— Что?

— Ты заходила сегодня на его страницу? Или точнее так: сколько раз ты заходила сегодня на его страницу?

— На чью?

Делаю вид, что ничего не понимаю. Но я понимаю. Абсолютно все.

— А в последний раз когда? — продолжает сестра. — За пять секунд до того, как я пришла?

— Рая, не начинай.

— А что Рая? Я больше не могу смотреть, как ты портишь свою жизнь в ожидании какого-то чуда, которое никогда не произойдет.

— Меня все устраивает.

— Сходи с Женей на свидание. Дай парню шанс.

— Не хочу я идти с ним на свидание.

— Это чисто женская фишка — хранить верность тому, кто даже не знает о твоем существовании.

— Он знает!

— И где же он сейчас?

Рая заглядывает под стол, затем поднимает бокал и осматривает донышко, наконец оттопыривает свою блузку и заглядывает в декольте.

— Не вижу, — подытоживает она.

— Прекрати этот цирк.

— Знаешь, самое страшное — это не сердце, запертое на замок. К любому замку можно найти отмычку. Самое страшное — это сердце, запертое на шпингалет. Потому что шпингалет открывается только с одной стороны. Пора вылезать из своей берлоги.

Собираюсь что-то возразить, но грохот бьющейся посуды не дает проронить мне ни слова. Мы оборачиваемся на звук. Девушка тремя столиками правее держится руками за горло и шевелит губами, пытаясь вымолвить хоть что-то. Но ее рот не издает ни единого звука, и она теряет сознание.

Рая бросается к толпе помогающих и, расталкивая зевак, пробирается к девушке.

— Звоните в скорую! — кричит Рая.

Сестра набирает в рот воды и выплескивает в лицо девушки. В сознание та не приходит. Рая подкладывает ей под голову сложенное полотенце и проверяет пульс. Я вижу, как вздымается грудь девушки. Медленно, но она дышит. По крайне мере, никто не умер.

Стою подальше от разворачивающейся драмы. И не могу пошевелиться. Это все пугает, но и завораживает тоже. Для чего нам нужно молчание?

Спустя десять минут, которые кажутся целой вечностью, все заканчивается. Скорая увозит девушку, и Рая возвращается за столик.

— Что дальше? — спрашиваю я.

— Как обычно.

— Ты вылечишь их? Их всех?

— Нет. Они вылечат себя сами.

Вот вам и психологи. Всю работу за них должен сделать пациент. А им лишь бы поковыряться в вашем прошлом, пошебуршить грязным бельем и делать умный вид, как будто они что-то понимают в этой жизни.

***

Выхожу из ванны и выжимаю мокрые волосы. Капли воды падают на кафель, и я размазываю их босыми ступнями. Провожу рукой по запотевшему зеркалу и смотрю на свое отражение. Сегодня в последний раз я буду зарабатывать деньги на каверах. Грустно, что придется покинуть «Куртку Бейна». Это моя команда, мои ребята, ставшие мне братьями, которых у меня никогда не было. Но вместе с тем чувство эйфории наполняют каждую клеточку тела. Предвкушение мечты никогда не было таким близким и реальным. Наконец-то я смогу петь свои песни и выходить на сцену, не прикрываясь громкими именами. Прости, «Каракатица», но нам пора расстаться. Эти отношения изжили себя.

От мыслей меня отвлекает телефон, разрывающийся в соседней комнате. Я беру трубку и говорю:

— Алло.

— Добрый день. Это курьер.

Ровный механический голос, который ни с чем и ни с кем невозможно перепутать. Каждый раз, когда слышу его, мое сердце сжимается до крошечного размера и, кажется, перестает биться.

— Буду у вас через 10 минут.

— Какой курьер? Я ничего не заказывала.

— У меня для вас букет.

Ровно через 10 минут на моем пороге появляется курьер с букетом цветов. Он набирает сообщение на браслете и нажимает кнопку озвучки. «Добрый день», — говорит ровный механический голос.

Я здороваюсь кивком. Говорить с людьми, лишившимся голоса, всегда неловко. Как будто в этот момент они думают: «Что, хорошо тебе, да? Ты можешь говорить. Счастливица. Повезло тебе. Почему ты можешь говорить, а я нет? Это несправедливо. Кто ты такая? Ты не заслуживаешь своего дара. Да чтобы на тебя обрушились все египетские несчастья».

Курьер отдает мне букет, а затем набирает сообщение на браслете и нажимает кнопку озвучки: «Распишитесь о получении». И протягивает планшет.

Ставлю закорючку, лишь отчасти напоминающую мою подпись, и протягиваю планшет обратно. Курьер набирает сообщение на браслете и нажимает кнопку озвучки: «Хорошего вам дня». Улыбка — все, на что меня хватает.

— Постойте, — окликаю я курьера, когда тот доходит до лифта.

Курьер тянется к браслету, но я опережаю его механический голос.

— Простите, ничего, — говорю и закрываю дверь.

Сама не знаю, что хотела спросить. Или не знаю, как это правильно сформулировать.

Бросаю букет на кухонный стол и сжимаю в ладонях карточку. Молюсь всем богам этого мира, чтобы букет оказался от Давида.

Конечно же, букет не от Давида. Как вообще можно было такое нафантазировать? Он следил за мной в соцсетях, дождался момента, набрался храбрости и решил признаться в своих чувствах спустя столько лет. Ну, бред же. Бред, в который так хочется верить.

Зачитываю послание: «Ада, у тебя все получится! Я в тебя верю. Женя».

Возможно, я бы дала Жене шанс. В конце концов, он замечательный парень, о котором так мечтают девчонки. Но при условии, если бы точно знала, что с Давидом у нас никогда ничего не получится. Нам бы всего лишь разок случайно встретиться. Я знаю, тогда точно все решится. Всего одна встреча. Неужели я так много прошу? — спрашиваю у воображаемых небес. Всего одна случайная встреча. Он увидит меня, все поймет и скажет то, что должен был сказать еще несколько лет назад: «Сходим на свидание?»

Пока есть время, я плюхаюсь на кровать и открываю страничку Давида. Опа! Новый пост. На фото мост через реку возле моего дома. Вот как можно ходить одними дорогами и так ни разу не встретиться?

А может, мне написать первой? Придумать какой-нибудь повод. Например, что я планирую снимать клип и подбираю актеров и как раз подумала о нем? Вроде бы звучит правдоподобно. Нет, я же не какая-то чокнутая.

Откладываю телефон и иду собираться на концерт.

***

Я прихожу в бар «Каракатица», когда ребята уже вовсю возятся с аппаратурой. Зрителей пока нет, только три выпивохи на весь зал. И они точно пришли сюда не ради музыки.

— Вы посмотрите, кого к нам занесло!

Несмотря на сарказм Андрей крепко сжимает меня в объятиях, как перед долгой разлукой. Да, он не в восторге от моего ухода, ведь теперь придется искать новую солистку. И все же он рад: контракт с лейблом — каждый музыкант об этом мечтает. К тому же, свои люди ТАМ не помешают.

— Да это же королева Ада!

Язвительную интонацию подхватывают другие ребята из группы. И мы все вместе смеемся.

— Как ты? — спрашивает Андрей, выкручивая струны на потертом стратокастере.

— Не знаю. Странно. Вчера я была с сестрой в кафе. И прямо при нас девушка потеряла голос. Выглядело жутко.

— Вообще-то я про последний концерт. Нам будет тебя не хватать.

— А, ты про это… Я тоже буду скучать. Но я счастлива, что мир наконец-то услышит мои песни.

— Мы тоже счастливы за тебя. Ты только не зазнавайся. Хорошо?

— Извини, ничего не могу обещать, — говорю я нарочно высокомерно, но не выдерживаю и начинаю смеяться.

— Так, что там с этой девушкой?

— Когда мы ее увидели, она держалась руками за горло, — показываю как. — А затем потеряла сознание и грохнулась на пол.

— Типичная реакция. Это всегда случается внезапно. И как будто бы в самый неподходящий момент. При панической атаке человеку кажется, что он умирает. Здесь то же самое.

— Ага. А сегодня курьер привез цветы. И у него был браслет на руке. За два года все никак не привыкну к этим штукам. Как будто если с ними не сталкиваться в жизни, так ничего и нет, все хорошо. А сайленс — это какая-то выдумка из научной фантастики.

— Ты боишься?

— Я? Нет-нет. Нет. Не боюсь.

Боюсь до чертиков. Голос — единственное ценное, что есть у меня в жизни.

— Тогда и волноваться нечего.

Андрей дружески похлопывает меня по плечу.

— Мг.

Мы проводим саундчек, и постепенно я забываю о сайленсе и всех этих незнакомых людях, лишившихся голоса. У меня все хорошо. Надо настраиваться на позитив. Ведь с нами случается то, во что мы верим. Или то, чего боимся?

Свет в баре «Каракатица» гаснет. Лишь луч прожектора освещает место солиста. Мое место. Я подхожу к стойке и беру микрофон.

— Привет, друзья, — говорю я, замечая, как дрожит голос.

Но зрители не чувствуют моего волнения. Они аплодируют как ни в чем не бывало. Как будто сегодня обычный вечер воскресенья.

Замечаю в толпе Женю. Зачем он сюда приперся? Почему он? На его месте должен быть Давид. Я знаю. Я так чувствую.

— Сегодня у меня последний день в качестве солистки группы «Куртка Бейна», — говорю я. — К моему огромному сожалению я покидаю коллектив. Но есть и хорошие новости. Очень скоро вы услышите мои авторские песни.

Разочарование публики быстро сменяется ликованием.

— Пока у нас есть эта ночь, — говорю я, — давайте зажигать.

Закрепляю микрофон на стойке и становлюсь к зрителям спиной. Подаю ребятам знак: три, два, один. И они начинают играть. Оборачиваюсь, подхожу к микрофону. Жду еще пару секунд до своего вступления. Открываю рот, но не могу произнести ни звука.

***

Открываю глаза и оглядываюсь по сторонам. Вокруг белые больничные стены и провода, которые ведут к моему сердцу. Значит, я не умерла. К сожалению.

Я кричу. Набираю в легкие побольше воздуха и кричу что есть силы. Но ничего не выходит. Молчание. Это долбанный сайленс.

— Эй, я здесь, — говорит Женя и накрывает своей ладонью мою руку, когда я начинаю биться в истерике. — Рая уже в пути.

Несколько минут спустя в больничную палату врывается Рая. Она показывает врачу удостоверение, и тот мгновенно меняется в лице, сменяя пренебрежение почтительностью. Как будто перед ним оказалась сама царица в мире неизведанной медицины.

Рая подходит с другой стороны кровати и смотрит на меня самым жалобным взглядом. Обычно так смотрят на одинокого уличного котенка, которого не могут забрать домой.

— Ох, дорогая… — только и выдает сестра. — Ох, дорогая…

Как? Что? Почему? Ответов по-прежнему нет. Все, что мы знаем, у меня — сайленс. И еще ни одному человеку в мире не удалось победить эту болезнь. Я лишилась голоса. Единственного, что приносило мне деньги. Единственного, что я умела делать.

Контракт! Я определенно потеряла контракт с лейблом! Ведь кому нужна немая певица?

Следующие два дня я прохожу уже стандартную реабилитацию. Сначала врачи проводят полное обследование организма, чтобы убедится, что это точно сайленс, а не другой сбой в системе. Все показатели в норме. С точки зрения медицины я абсолютно здорова. Просто нужно приспособиться к своей новой реальности.

На запястье мне вешают браслет с клавиатурой и экраном. С его помощью я смогу «говорить». Нужно всего лишь напечатать текст и нажать на кнопку озвучки. Снимать браслет нельзя. То есть не рекомендуется. Они говорят, что браслет отслеживает наши жизненные показатели и в экстренной ситуации подаст сигнал для скорой помощи. Только любители заговоров уверяют, что никто не собирается заботиться о нашей безопасности. Внутри браслета скрыт чип, через который мировое правительство получается доступ к нашему мозгу и управляет им. И скоро все человечество превратится в бесхребетных марионеток.

Клавиши на браслете настолько маленькие, что я постоянно промазываю, и голосовой помощник зачитывает несуществующие слова. Бесит жутко. Но реабилитолог говорит, что ничего страшного. Со временем я привыкну. Все привыкают. Вот только я не хочу привыкать. Я хочу вернуть свой голос обратно.

Несколько часов подряд мы тренируем быстрый набор, и действительно у меня получается все лучше. Только однообразный механический голос раздражает. В нем нет души. В нем нет меня. Сайленс украл не только наш голос, он забрал нашу индивидуальность.

Рая и Женя все время рядом. Они следят за реабилитацией и разряжают обстановку нервными смешками, когда я допускаю очередную опечатку.

Дальше я заполняю анкету с данными о себе и отвечаю на стандартные вопросы об образовании и опыте работы. Потому что мне нужна работа. Молчание — это не инвалидность. Поэтому нам всем нужно продолжать свою обычную жизнь. Ну, почти обычную.

Я отвечаю на вопросы. И в определенный момент уже не могу сдерживать слезы. «Вы можете выполнять свои прежние обязанности?» Пишу короткое нет. «Вы обладаете другими профессиональными навыками, которые не требуют использования речевого аппарата?» Пишу нет. «Перечислите виды работ, которые вы можете выполнять». Я набираю сообщение на браслете, нажимаю кнопку озвучки и механический голос говорит: «Я ни на что не спаробна».

— Что? — переспрашивает Рая.

Блин! Набираю снова: «Способна. Я ни на что не способна».

— Ох, дорогая…

Эту фразу Рая повторяет снова и снова.

— Мы что-нибудь придумаем.

Но легче от этого не становится.

***

В половине одиннадцатого вечера начинается моя смена в пиццерии. За полгода я настолько привыкла к монотонности, что выполняю свои обязанности на автомате. Закрываю входные двери и остаюсь в зале совершенно одна. Только на кухне кто-то гремит грязной посудой. Протираю столы тряпкой, смоченной в мыльном растворе. Затем поднимаю стулья на столы и принимаюсь за пол.

Уборщица — вот кто теперь я. Здесь не нужно разговаривать. И не нужно заканчивать университет. Даже колледж не требуется. И опыт работы тоже. Если ты — женщина, ты априори умеешь мыть полы. Иначе зачем ты вообще появилась на свет?

Делаю перерыв в работе и захожу на страничку Давида. Новых фото нет, поэтому я еще раз пересматриваю старые. Мне кажется, что его образ постепенно рассеивается в моей памяти. И мне жизненно необходимо восстановить любимые черты лица, чтобы узнать его на улице, когда мы встретимся. Ведь мы — это судьба. И еще посмеемся, какими глупыми были, что потеряли столько лет.

Нажимаю на кнопку написать сообщение. Но что написать? Какой повод придумать? Я же не могу просто так сказать: ты мне нравишься, давай встретимся. Или что он снится мне ночами. И там, в моей потаенной вселенной, у нас все хорошо. Подумает еще, что я маньячка какая-то.

Приходит сообщение от Жени: «Сходим завтра в кино?». Опять он лезет со своими фильмами. А следом сообщение от Раи: «На что ты готова ради того, чтобы вернуть свой голос?» Игнорирую Женю и сразу же отвечаю сестре: «На убийство». Никаких смайликов, я настроена очень серьезно.

Убираю телефон и снова принимаюсь за уборку. Но не могу сосредоточиться на работе. Что-то внутри будоражит меня. Неужели Рая вернет мой голос? Еще никому не удалось победить молчание. Так почему же это получится у нас?

Слышу звук сообщения и тут же бросаю швабру. Дрожащей рукой провожу по экрану блокировки и открываю сообщение. Оно от Раи: «Убивать никого не потребуется».

***

Рая встречает меня у входа в главный эпидемиологический центр, где работает над своим секретным проектом, о котором больше ничего так и не рассказывала. После объятий и традиционного «ох, дорогая» она приглашает зайти внутрь и проводит мимо охранников, показывая им пропуск.

В зале заседаний нас уже ждет комиссия. Серьезные дяди и тети должны решить, можем ли мы рискнуть настолько, чтобы провести испытание новой методики против сайленса. Методики, которую придумала моя сестра.

На большом экране Рая запускает презентацию. Первый слайд — статистика заболеваемости по всем странам.

— Что мы знаем об этой болезни? — задает вопрос Рая и тут же сама на него отвечает: — Да практически ничего. Но если посмотреть на картинку в целом, можно заметить некоторые закономерности. Обратите внимание на графики. Нет ни одного случая заболевания среди людей моложе 25 лет. Также ни одного случая в отстающих странах, где люди думают в первую очередь о том, как выжить. Я бы сказала вирус, — Рая делает пальцами кавычки, — охотится за людьми, которые любят заниматься самосовершенствованием. Хотя нет, это неправильное слово. Более подходящее — самокопанием. Они, эти люди, недовольны тем, как сложилась или складывается их жизнь. Они хотят вернуться в прошлое и сделать другой выбор. Сказать слова, которые должны были сказать, но почему-то не сказали. Может быть, молчание — это не болезнь, а всего лишь возможность услышать свой внутренний голос?

Рая делает паузу, чтобы присутствующие смогли переварить только что услышанную информацию. «Она же шутит, да?» — раздается шепоток неподалеку от меня.

— Вы меня, конечно, извините, — наконец говорит председатель комиссии, — но мы с вами не в фантастическом фильме. В мире эпидемия. Мы должны разработать вакцину, а не сочинять сказки.

— Уважаемый, — отвечает ему кто-то, чье имя и должность я не запомнила, — мы должны проверить все версии. Даже самые маразматические. Простите, фантастические. — А затем он обращается к Рае: — Так что конкретно вы предлагаете?

— Совместно с нейробиологами, — говорит Рая и меняет слайд презентации, — мы разработали программу по воссозданию воспоминаний. С ее помощью мы можем вернуть больного в прошлое и дать ему возможность сказать те слова, которые он должен был сказать. По его мнению.

По залу проносятся скептические возгласы. И я бы тоже промямлила что-то вроде «это же бред какой-то» — если бы только могла.

— Вы, — говорит председатель, и видно, как он пытается подобрать слова, — хотите сказать, что вы создали программу для какого-то гипноза?

— Нет, — отвечает Рая и упирается руками о стол, пытаясь удержать себя на ногах, — мы создали машину времени.

— Машину времени?

— Да, машину времени.

— Больной на самом деле возвращается в прошлое или ему это кажется?

— Больной на самом деле возвращается в свое прошлое и может его изменить. Программа полностью готова, сотрудники обучены. Осталось только провести испытание. У нас есть доброволец, — сестра показывает на меня и представители комиссии тут же устремляют свой взор в мою сторону. От смущения я киваю и произношу лишь губами: здрасьте.

— Какие риски? — спрашивает председатель.

— Мы предполагаем, — говорит Рая и запинается. — Мы точно не знаем, ведь тестов еще не было. Но так как мы работаем с отделами мозга, которые отвечают за воспоминания, есть риск их повредить.

— Например?

— Например, потерять часть данных. Вплоть до полной амнезии.

— И вы готовы потерять память? — председатель обращается ко мне, но говорит таким тоном, как будто я страдаю из-за какой-то ерунды. Или не страдаю вовсе, а так просто придуриваюсь.

Готова ли я потерять память? Забыть тексты своих песен? Забыть кто я? Забыть своих друзей и близких? Нет.

— Готовы? — он повторяет вопрос. — И не предъявлять никаких претензий?

Я набираю сообщение на браслете и нажимаю на кнопку озвучки: «Да».

— Что ж. После подписания всех документов вы сможете переходить к своим испытаниям. Больше тут нечего обсуждать.

Он захлопывает папку, делает глоток воды и выходит из зала заседаний.

***

Что вы со мной делаете? Зачем цепляете эти ледяные штуки к моему телу? Для чего? Как оно работает? Тысяча вопросов проносится в голове, пока меня усаживают в капсулу, а затем лепят электроды к вискам. Но я слишком взбудоражена, чтобы хоть что-то набрать на браслете, поэтому просто подчиняюсь.

Рядом стоит такая же капсула. Она предназначена для кого-то еще?

В лабораторию заходит незнакомая девушка, и Рая подводит ее ко мне.

— Это Гала, — говорит сестра, — она будет сопровождать тебя во время сеанса и помогать.

Хочу спросить, почему не сама Рая, но она меня опережает.

— У меня, что называется, медотвод. Как хирурги не могут оперировать своих родственников, так и психологам не стоит копаться в головах своих близких. Гала — профи. Я полностью ей доверяю.

Снова покорно киваю.

Гала усаживается в капсулу и к ее вискам также крепят электроды. На меня накатывает волна тревоги.

— Все будет хорошо, — говорит Рая, касаясь моего плеча.

Я моргаю, подавая знак, что доверяю ей.

— А теперь ложись так, чтобы тебе было удобно. В таком положении ты будешь находиться около часа, поэтому важно, чтобы тело не затекло.

Снова повинуюсь.

— Когда я закрою крышку капсулы, из вот этих отсеков выйдет газ, который погрузит тебя в состояние, похожее на сон. Затем ты окажешься в комнате своего подсознания. Здесь тебя встретит Гала и будет сопровождать на протяжении всего путешествия в прошлое. У нас есть час. По истечении этого времени, крышка капсулы откроется и наполнится воздухом, от которого ты очнешься. Если захочешь выйти сама раньше, просто подумай об этом и, очнувшись, нажимай вот на эту кнопку, чтобы капсула открылась. Знаю, звучит это все дико. Но, надеюсь, стало хоть чуть-чуть понятнее.

Я киваю. Вообще не стало понятнее.

Рая нажимает на кнопку, и крышка капсулы закрывается. Я оказываюсь замурована в саркофаге.

— Внутри есть микрофон, — доносится голос Раи через внутренний динамик. — Если что-то пойдет не так, мы тебя услышим.

Очень смешно — так и хочется сказать. Как вы услышите девушку, которая не может говорить? Но здесь, в моем погребальном саркофаге, слишком темно и тесно, чтобы набирать текст на браслете.

Голос Раи отдаляется. Она разговаривает с Галой, но я не слышу о чем. Только как закрывается капсула. Теперь нас двое — погребенных в саркофагах с обнаженной памятью.

Веки тяжелеют. Перестаю сопротивляться и проваливаюсь в темную бездну. А затем оказываюсь в бесконечной белой комнате, в которой нет ничего. Оглядываюсь по сторонам. Нет, здесь все еще пусто.

— Привет, — раздается голос за моей спиной.

Оборачиваюсь и вижу Галу.

— Что здесь происходит? — спрашиваю я и тут же закрываю рот руками. — Я что снова могу говорить? Но как?

Уже и забыла, какой он, мой голос.

— Мы находимся в твоем подсознании. А здесь ты можешь все. Никаких ограничений. То есть твои возможности ограничены только твоей фантазией. Чтобы что-то получить, просто разреши себе этим обладать.

— Мы уже переместились в прошлое?

— Пока нет.

В руках Галы появляется планшет, она проводит по нему рукой и выводит картинку, напоминающая галерею в телефоне, на прозрачный экран-проектор.

— Здесь хранится вся твоя жизнь, — говорит Гала, — твои воспоминания. Каждое мгновение. Нам кажется, что мы мало что помним, но наше подсознание помнит все.

Она проводит рукой по планшету, и картинка меняется. Будто фотопленка моей жизни бежит, выхватывая избранные моменты.

— Нам нужно выбрать одно воспоминание, — говорит Гала.

— Какое?

— Об этом знаешь только ты.

— Но я не знаю.

— Все ты знаешь.

Гала продолжает перебирать файлы с моими воспоминаниями, не поднимая на меня глаз.

— Я, правда, не знаю. Иначе не стояла бы сейчас здесь.

— Хорошо.

Гала откладывает планшет на столик, который как по волшебству появляется в этом пустом пространстве. Она ходит взад-вперед, будто ищет ответ внутри себя, находясь при этом внутри меня.

— Прости, — говорит Гала, — это мое первое погружение.

— Вот как вы это назвали.

— О чем ты сожалеешь больше всего в жизни?

— О! Это проще простого. Сожалею, что не сказала папе, что не буду поступать на логопеда. Если бы я тогда взбунтовалась и пошла на эстрадное пение, как всегда мечтала, мой карьерный путь сложился бы иначе. Проще, легче, быстрее.

Гала находит на планшете воспоминание и нажимает кнопку плей.

Белое пространство превращается в нашу с Раей комнату. Она точно такая же, как тогда, когда мне было 17. Я перенеслась на десять лет назад и очутилась в прошлом. Трогаю свой рабочий стол, провожу рукой по струнам гитары. Все настоящее. Это не просто галлюцинация. Я действительно оказалась в прошлом.

— Что мне нужно сделать? — спрашиваю я и оборачиваюсь по сторонам в поисках Галы.

— Скажи ему, — раздается голос из ниоткуда, — то, что должна была сказать.

В комнату входит мама. Еще без морщин и с волосами натурального цвета. Она кладет на угол кровати стопку глаженой одежды. Я не могу больше сдерживать себя. Подхожу и сжимаю ее необъятное тело в своих подростковых руках.

— Что случилось? — спрашивает мама, ошеломленная моим поведением.

— Я скучала по тебе. Очень. Правда.

— Ты ударилась головой?

Мама стирает слезы с моих щек, а я реву еще больше.

— Ну все-все, отпусти, у меня еще куча дел.

Мама вырывается из моих объятий и уходит, ни о чем не подозревая. Она не заметила, что в моем теле была другая я — взрослая.

Беру гитару и перебираю струны. Тогда я разучивала медляк Metallica, но мне никак не удавалось это треклятое баррэ. Я просила родителей о занятиях с репетитором. Но они считали, что занятия музыкой — это пустая подростковая забава, а значит, тратить на нее деньги не стоит.

Я смогла оплатить репетитора, только когда оказалась далеко от дома. Урезая себя в ежедневных тратах, сбегала с пар по логопедии и отправлялась тренировать баррэ с наставником. Потом был репетитор по вокалу, закупка оборудования, концертных костюмов и еще много потраченных денег на пустую подростковую забаву.

Сначала я совмещала учебу с музыкой. Потом работу с музыкой. Бегала от одного прослушивания к другому, пока не нашла свое место в группе «Куртка Бейна». Меня не брали, потому что я была самоучкой. Интересно, что бы сказали эти люди, когда узнали бы, что эта самоучка получила контракт с лейблом?

Но все могло бы сложиться иначе. Все должно было сложиться иначе. Я представляла, как училась бы в музакадемии. Как посвящала бы все время музыке, не разрываясь между двумя работами. Я стала бы звездой уже в 20, а не на пороге тридцатника. Музыка — не та сфера, где можно стартануть в пенсионном возрасте.

Пока я перебираю струны на гитаре, дверь в комнату открывается и на этот раз заходит папа. Он кладет на край кровати еще одну стопку свежевыглаженной одежды — это мама попросила его передать.

— Ты уже сложила чемодан? — спрашивает папа.

— Да, — ответила я тогда.

Неужели это и есть тот самый судьбоносный момент?

— Нет, — говорю теперь, — я не поеду.

— Что?

— Я не буду подавать документы в педагогический. Я не хочу быть логопедом.

— И кем же ты хочешь быть?

— Певицей.

Папа заливается смехом. И не таким смехом, которым заражают и вот вы уже хохочете вместе. А таким, который острым лезвием проходится по самооценке, оставляя шрамы где-то в области желудка.

— Можешь смеяться сколько угодно и не верить. Но я стану певицей. И крупный лейбл подпишет со мной контракт. Я буду зарабатывать музыкой. Вот увидишь.

Если бы он только знал… Если бы ему можно было показать будущее…

— Если ты так хочешь профукать свою жизнь, пожалуйста. Я тебе мешать не стану.

Бабочка взмахнула крыльями, и меня затянуло в водоворот новых воспоминаний. Я не проживаю эти моменты, а просто наблюдаю вереницу из них, как ускоренный фильм.

Еду подавать документы в музакадемию, готовлюсь к поступлению, сдаю экзамены. За творческий конкурс получаю «тройку» и не прохожу даже на платное. Сроки подачи документов заканчиваются, и я не успеваю податься даже в педагогический. В депрессии не помню, как проходит год. Я поступаю на логопеда, потому что кажется, что это единственное, на что я способна. Моя мечта стать певицей так и остается мечтой. Но я не сдаюсь. Я продолжаю ходить по прослушиваниям. И когда нахожу группу «Куртка Бейна», ребята говорят, что уже взяли вокалистку.

Я не выступаю в баре «Каракатица», не пою свои песни, не заключаю контракт с лейблом.

— Я хочу выйти! — кричу и тут же просыпаюсь в капсуле.

Нажимаю кнопку, которую показывала Рая, и крышка капсулы тут же распахивается. Я задыхаюсь. Пытаюсь набрать в легкие воздух, но он комом застревает прямо в горле.

— Что? Что пошло не так? — Рая подбегает ко мне и сжимает в своих объятиях.

Я захлебываюсь в своих слезах не в состоянии вымолвить ни слова, даже если бы могла.

Щелчок, и капсула Галы тоже распахивается. Одним движением она стягивает с себя датчики, вскакивает и бросается к нам.

— Ты хочешь поговорить об этом? — спрашивает Гала.

Кое-как печатаю сообщение на браслете и нажимаю на кнопку озвучки: «Не сейчас».

— Скажи, когда будешь готова.

Опять это «скажи». Все равно, что человеку в инвалидной коляске сказать «приходи».

— Да что там произошло? — спрашивает Рая.

— У нас получилось, — отвечает Гала.

Я набираю сообщение и нажимаю кнопку озвучки: «Я изменила свое прошлое?» Если так, это было худшее решение в моей жизни.

— Это немного не так работает, — говорит Рая. — Но пока я не смогу тебе объяснить.

Сестра отсоединяет датчики и помогает мне выбраться из капсулы. Мы направляемся в комнату отдыха. Рая нажимает дверную ручку, но вдруг останавливается.

— Я должна тебя предупредить. Ты вправе уйти, если захочешь. Там, — она делает паузу, — там за дверью, — снова пауза, — там папа.

Я моргаю. Это значит: ничего, открывай.

Рая открывает дверь и наши с папой взгляды пересекаются. Мы не виделись сколько? Года 3? Да и кто считает?

Я бросаюсь папе в объятия и рыдаю у него на плече, отпуская все обиды, что несла в себе столько лет. Он всегда и во всем был прав. Возможно, именно благодаря папе и его строгому отказу, годы спустя я оказалась в нужном месте в нужное время.

— Ну-ну, хватит, — приговаривает папа, поглаживая меня по спине.

Возможно, я пока не вернула голос. Но я вернула папу, и ради этого стоило погрузиться в молчание.

***

— Так у вас получилось или нет? — спрашивает председатель комиссии.

Рая ходит взад-вперед по залу заседаний. А я поглядываю на часы. Смена в пиццерии вот-вот начнется, и мне не хотелось бы сейчас потерять работу.

— Мы изучили ваш отчет, — говорит председатель. — Но так и не поняли. У вас получилось?

— Не совсем, — наконец говорит Рая. — Мы смогли погрузить проводника в подсознание пациента и отправить их в прошлое. Наша программа работает.

— Но голос к пациенту так и не вернулся.

— Просто мы выбрали не то воспоминание.

— Или ваша программа — это очередная чушь.

— У нас получилось. Ада, — Рая указывает рукой на меня, — оказалась в своем прошлом, еще раз прожила важный для нее момент. И увидела, как изменилась ее жизнь всего из-за одного слова.

— Но голос ей это не вернуло.

— Нет, не вернуло. Но это пока. Мы должны попытаться еще раз. Найти другое воспоминание, наполненное сожалением.

— И сколько еще раз вы хотите пытаться, прежде чем понять, что все это чушь?

— Сколько потребуется.

— Ну уж нет. Я отказываюсь финансировать бесконечные путешествия в прошлое, — председатель изображает кавычки пальцами. — Как вы не понимаете, что своими экспериментами можете навредить живому человеку? Нельзя без конца влезать в голову человека.

Набираю сообщение на браслете и нажимаю кнопку озвучки: «Простите».

Члены комиссии оборачиваются на механический голос и устремляют молчаливые взгляды на меня.

— Вы хотите что-то сказать?

Набираю новое сообщение, и механический голос озвучивает мои мысли, скрывая волнение: «Я осознаю все риски. И готова к любому результату».

— Дайте нам еще один шанс, — умоляет Рая. — Два шанса. Три. Мы не должны сдаваться.

И он дает.

***

Включаю телевизор и сразу же переключаю канал. Опустевший зал пиццерии вместо музыки наполняется голосами дикторов с хорошо поставленной речью. Некоторые из них проходили повышение квалификации на моих занятиях. Пока руки работают шваброй, мозг ищет разгадки.

Моя самая большая мечта — стать певицей. Все это время я считала, что папа помешал мне ее осуществить. Он видел меня на стабильной работе с зарплатой на карту два раза в месяц, графиком 5/2 и хоть какой-то пенсией. Он хотел, чтобы я была защищена. Просто папа не знал, что защищена — это не синоним счастлива.

Всю жизнь мне приходилось выгрызать свою мечту. Выкраивать время на занятия в ущерб учебе, урезать свои расходы, чтобы эти занятия оплатить, проходить череду прослушиваний в группы и слышать отказы из-за отсутствующего образования, исполнять чужие песни, чтобы быть хоть чуть-чуть ближе к мечте. Длинный, очень длинный путь.

Мне всегда казалось, что если бы я сразу попала в музакдемию, этот путь стал бы значительно короче. Но меня не взяли. Может, я вообще иду не тем путем?

А может, вся эта программа действительно полная чушь… Невозможно вернуться в прошлое. И тем более невозможно его изменить. Слова ничего не значат. Скажи их или нет.

Когда диктор начинает говорить про сайленс, прибавляю громкость. В общем-то, ничего нового. Количество заболевших растет, а выздоровевших все еще нет. Ученые снова призывают население планеты смириться с новой реальностью и привыкать жить иначе. Рано или поздно мы все лишимся голоса. Вопрос в другом. Как взаимодействовать друг с другом и поддерживать привычный образ жизни в условиях полного молчания? Айтишники работают над программами, которые уже сегодня улучшают жизнь заболевших. С помощью искусственного интеллекта можно будет загрузить свои видео на сервер и научить браслет говорить твоим голосом. Может, однажды мой браслет научится даже петь…

Раздается стук в дверь, и я поднимаю глаза на нарушителя рабочего режима. Это Женя.

Подхожу к прозрачной двери, набираю сообщение на браслете и нажимаю кнопку озвучки: «Извините, мы уже закрыты».

— Ну Ада… Впусти.

Расплываюсь в улыбке и три раза проворачиваю внутренний замок. Надеюсь, меня не уволят за это.

— Привет.

Набираю сообщение на браслете и нажимаю кнопку озвучки: «Что ты здесь делаешь?»

— Пришел проверить, как ты.

Набираю: «Я в порядке».

— Ну, отлично. Значит, я пойду.

Набираю: «Стой». А затем еще: «Оставайся. Раз пришел».

Женя снимает стул со стола и садится на него, а затем спохватывается.

— Тебе помочь?

Останавливаю его рукой — нет, спасибо, это всего лишь моя работа, за которую я получаю свои деньги. И я не нуждаюсь в помощи. В конце концов, я не больна. То есть больна, но на мытье полов это никак не сказывается.

Опираюсь на швабру и смотрю на Женю. Не знаю, как правильно сформулировать свой вопрос.

— Что? Со мной что-то не так? У меня пятно?

Набираю сообщение на браслете: «О чем ты сожалеешь больше всего?» Но не решаюсь нажать на озвучку.

Полностью стираю текст. И снова набираю точно такой же. Думаю еще три секунды и все-таки нажимаю кнопку озвучки.

— Ни о чем.

Я поднимаю брови.

— Правда. Ни о чем не сожалению.

Набираю сообщение и нажимаю кнопку озвучки: «Неужели ты никогда не совершал ошибок?»

— Совершал, конечно. А кто их не совершал?

Я пожимаю плечами.

— Наверное, идеальные люди не совершают ошибок. Но я таких не встречал. Это нормально — ошибаться. Это значит, что ты хоть что-то делаешь.

Набираю сообщение и нажимаю кнопку озвучки: «А как же вернуться в прошлое и что-то в нем изменить?»

— Никогда об этом не задумывался. Даже не знаю, какой момент мне бы хотелось прожить иначе. Да и зачем? Мне нравится думать, что все идет как надо. Иначе можно просто свихнуться. Я придумал себе правило, которое помогает никогда не сожалеть о прошлом. Любое решение, которое я когда-либо принял, было самым лучшим для меня в тот момент. Да, спустя какое-то время может показаться, что тогда следовало поступить по-другому. Но это просто опыт, знания и навыки, которых раньше не было. Так зачем себя мучить, обмусоливая прошлое? Время быть счастливым человеком и жить настоящим.

Домываю пол, закрываю смену, и мы вместе уходим из пиццерии. Завтра повторное погружение. Я смогу снова попасть в свое прошлое. Смогу попытаться что-то исправить. Потому что мне есть, о чем сожалеть. И отпустить прошлое ради настоящего я пока не готова.

***

Второе погружение проходит по тому же сценарию. Рая усаживает меня в капсулу и фиксирует датчики.

— Тебе просто нужно найти момент, — говорит сестра. — Момент, после которого все пошло не так.

Какой еще момент? Может, вы сами скажете, когда все пошло не так? Ведь вы же здесь психологи, а не я.

Гала машет рукой, усаживаясь в свою капсулу. Она подает знак, чтобы я не волновалась. Все будет хорошо. Разве кто-нибудь когда-нибудь говорил вам: волнуйся, ты будешь в полной ж***? Вот и я о том же.

Щелчок капсулы, и я погружаюсь во тьму. После которой снова наступает свет — я оказываюсь в бесконечной белой комнате своего подсознания.

— Как ты?

Оборачиваюсь на голос Галы.

— Сказать правду? Или это смол толк по этикету?

— Мне, правда, важно знать, как ты себя чувствуешь.

— Ну, скажем так: это не тот период жизни, который бы мне хотелось повторить.

Гала пролистывает ленту воспоминаний на планшете.

— В какой момент ты хочешь вернуться?

Я молчу. И Гала задает другой вопрос:

— О чем ты сожалеешь больше всего? А точнее, о каких словах? Несказанных словах.

Мне кажется, в моей жизни так много сожаления, что я не знаю, какое из них самое-самое.

— Ну хорошо, — говорит Гала, опять не дождавшись моего ответа. — Что тебя не устраивает в твоей жизни сегодня?

— Мой голос. Которого больше нет.

— Нам нужен такой момент, вспоминая про который, ты думаешь: а сейчас все могло бы быть по-другому. Чего тебе сейчас не хватает?

— Мамы.

Ее нет уже три года. По моей вине.

— Ты не можешь повлиять на чью-то жизнь. Только на свою.

— Могу. Тогда все случилось из-за меня. Из-за моих слов.

Гала пролистывает ленту воспоминаний, и я останавливаю ее в момент рабочего совещания.

— В тот день, — говорю я, — все шло наперекосяк. Школа актерского мастерства терпела убытки, клиентов не было, а долги росли. И все сваливали ответственность друг на друга. Хотелось просто заорать во всю мочь. И вдруг позвонила мама. Она никогда не спрашивала, а удобно ли мне вообще разговаривать. Занята ли я, есть ли время. Она просто сразу начинала со своей проблемы, и это жутко бесило.

В тот день у нее сломался компьютер. Она попыталась объяснить, что там что-то вылезло на экране, а я ничего не могла понять. Да еще и этот балаган давил на виски. К тому же я вообще ни разу не айтишник и в компьютерах понимаю не больше обычного человека. Меня так достала эта беспардонность, что я рявкнула на маму, сказала, что мне сейчас не до нее.

Ее голос задрожал. Она промямлила что-то вроде: ах, вот какая ты неблагодарная дочь. И бросила трубку. Когда через час позвонил папа, я не ответила. Специально. Просто устала от того, что меня считают ребенком и не дают жить свою жизнь. После папы позвонила Рая. Она сказала, что маму увезла скорая и по дороге в больницу она скончалась. Тромб. У медиков не было шанса ее спасти.

— Ты винишь себя в ее смерти?

— Я много читала про тромбофилию после ее смерти. Пыталась найти причину и понять, можно ли было всего этого избежать. Наследственность играет ведущую роль. Но сильный психологический стресс тоже может спровоцировать. Интенсивные эмоции, вспышки гнева увеличивают риск в течение двух часов как минимум в два раза. А мама была очень разгневана.

— Но причем здесь ты?

— Если бы тогда я ей не нагрубила, у нее не оторвался бы тромб. И сейчас мама была бы жива.

— Ты хочешь туда вернуться?

— Да.

— И сказать?..

— Да что угодно. Лишь бы не ранить ее.

— Принято.

Гала нажимает на воспоминание, и я снова перемещаюсь в прошлое.

Я оказываюсь на совещании в школе. Здесь все орут, перебивают друг друга. Директор кричит на маркетолога, что нет продаж. Маркетолог кричит на директора, что он ничего не гарантировал. И я — посреди этого балагана. Ни в чем конкретно не виновная, но тоже попадаю под раздачу.

Телефон вибрирует в руке, и я сразу же нажимаю на кнопку ответить. Это мой шанс все изменить. В прошлый раз я сорвалась и накричала на маму. Но сейчас все будет по-другому.

Нагибаюсь под стол и шепчу в трубку:

— Алло.

— Ада, не могу включить компьютер. Выскакивает какая-то табличка, на ней написано «проверьте». Что мне делать? Куда нажать, чтобы она исчезла? С меня же деньги не спишут?

— Выключи компьютер из розетки и дай ему отстояться ровно 30 минут, — шепчу как можно спокойнее, чтобы лишний раз не потревожить маму. — Затем вставь штекер обратно в розетку и включи компьютер. Таким образом он перезагрузится, и эта табличка исчезнет. Если ничего не изменится, позвони мне.

Это не даст вообще ничего, но хоть как-то отвлечет маму. Через 30 минут совещание закончится, и мы сможем поговорить нормально.

После совещания первым делом выпиваю таблетку обезбола от раскалывающейся головы и сразу же набираю маму. С замиранием сердца жду ее ответа.

— Алла у аппарата.

Мама все еще жива. И шутит свои обычные шутки. Я облегченно выдыхаю.

— Ну как? У тебя получилось?

— Все равно выскакивает эта табличка.

В прошлый раз я пропустила следующий рабочий день по уважительной причине. Сейчас есть риск получить увольнение или какой-нибудь штраф. Но мне уже все равно.

— Ничего не делай, — говорю я. — Я приеду сегодня первым же поездом.

— Зачем? У тебя же работа.

— Я приеду. А ты пока проверь давление, сердце и все, что может заболеть. Только не нервничай, пожалуйста.

— Ты совсем с ума сошла, что ли?

— Пожалуйста, только не нервничай.

После звонка я заказываю билет на ближайший поезд и тут же мчусь на вокзал, не заезжая домой. С порога обнимаю маму. Кажется, второй раз в жизни, учитывая первое погружение.

— Сумасшедшая что ли?

Мама никогда не любила нежности.

— Ты жива и здорова… — шепчу я себе под нос.

— Да что случилось-то?

Она отстраняется.

— Просто мне приснился страшный сон, и я распереживалась. А сейчас все хорошо. Я вернусь домой ночным рейсом, чтобы успеть завтра на работу. Только пообещай, что будешь беречь свое здоровье.

— Ада…

Бросаю сумку на стул в нашей детской комнате и плюхаюсь на кровать. Я справилась, на этот раз я сказала правильные слова. Мама жива и больше не умрет.

— Гала, — зову свою невидимую помощницу. — Ты где?

Гала появляется на соседней кровати и обводит взглядом комнату.

— У вас тут миленько.

— Я справилась. Сказала нужные слова и исправила прошлое.

— Ты уверена, что исправила?

— Да, мама жива. С ней все хорошо.

Когда раздается стук в дверь, Гала растворяется. В комнату заходят мама с папой.

— Ада, мы должны с тобой поговорить.

Родители усаживаются напротив. И по их лицам видно, что ничего хорошего они точно не скажут.

— Что-то случилось?

У мамы рак. И все очень серьезно. Этот разговор, которого никогда не было в реальной жизни, втягивает меня в водоворот новой реальности. Наблюдаю, как мама медленно угасает. Ее тело усыхает и превращается в экспонат древности. Так проносится полгода или год. Я теряю ощущение времени. Прихожу в себя только на кладбище, когда Рая дотрагивается до моего плеча и говорит, что я должна бросить горстку земли на гроб. Такая традиция.

— Эй.

Оборачиваюсь на голос за спиной и вижу Галу. Она стоит поодаль от нашей опустевшей семьи. Я сама к ней подхожу.

— Что ты здесь делаешь?

— Пришла за тобой. Наше время вышло, пора возвращаться.

— Я ничего не изменила. Только испортила. Все это время болезнь пожирала маму, она мучила ее. Из-за меня. Мама прожила свои последние дни в мучениях из-за меня.

— Мне очень жаль. Но нам, правда, пора.

Когда капсула открывается, я не могу подняться с кресла. Тупо лежу и смотрю в одну точку. Зачем я разрешила проводить этот эксперимент над своим мозгом? Никто не хочет нам помочь. Нет никакого лекарства от сайленса. Это всего лишь зверский план, чтобы свести население планеты с ума.

— Ада, — Рая склоняется надо мной, и я медленно перевожу взгляд на нее.

Боже, моя сестра оказалась втянута в эту аферу. Или стала создателем аферы?

— Ада, пожалуйста, поговори со мной…

Поговори… Когда-нибудь люди научатся этике.

— Ада…

Набираю сообщение на браслете и нажимаю кнопку озвучки: «Зачем вы это делаете?»

— Что делаем?

Набираю: «Зачем создаете эти ужасные воспоминания?»

— Ты о чем?

Печатаю сообщение, стираю слова и набираю заново. А затем нажимаю на кнопку озвучки: «Я спасла маму. Но она все равно умерла от рака. Я видела, как она умирала, ужасно мучаясь от болей. Зачем вы это создали?»

— Ада, мы не создаем никаких воспоминаний и вариаций прошлого. Это невозможно. Мы можем отправить тебя в твое прошлое, но не можем его изменить. Только ты можешь. Наверное, настало время нам кое о чем поговорить.

***

— Ада, соберись.

Еще никогда я не видела Раю в таком состоянии. Она взбудоражена и вот-вот лопнет как воздушный шарик, если кольнуть ее иголкой.

Рая злится. Но злиться должна я. Это меня обманули. Меня посчитали ребенком, которому не стоит ничего рассказывать. Все знали, что у мамы обнаружили рак. Конечно же, сейчас Рая пытается оправдаться, что мне собирались обо всем сообщить. Но чуть позже. Я же такая впечатлительная. А когда у мамы оторвался тромб, рак стал не так уж и важен. Поэтому они не скрыли от меня информацию, а всего лишь не успели рассказать. Я сказала нужные слова, но не изменила этим прошлое. Мама все равно мертва.

— Это наша последняя попытка, — говорит Рая. — Нейробиологам не нравятся результаты МРТ. Зона, отвечающая за память, теряет активность. Мы больше не можем подвергать тебя такому риску.

Набираю сообщение и нажимаю кнопку озвучки: «А я здесь причем?»

Это не Рая отправляется в прошлое и наблюдает, как ее жизнь рушится с каждым новым словом.

— Ты должна признаться!

Сестра всем своим телом нависает надо мной. Если бы мы были одни в комнате, могу поспорить, она бы растерзала меня на кусочки.

— Говори немедленно! — Рая переходит на крик. — Или я сама все расскажу.

О чем она собирается рассказать?

— Рая, — Гала вклинивается в наш разговор, видимо, устав от семейных разборок. — Ты ничего не добьешься криком.

— Хорошо, — Рая не обращает внимания на Галу. — Начнем с первой буквы. Д…

Нет, нет, нет. Даже не смей этого произносить.

— Да…

Я говорю тебе — не смей!

— Дав…

Рая пересекла черту. И она еще называет себя психологом?

— Дави…

Я бью ладонью по столу, не давая ей закончить. А затем набираю на браслете короткое сообщение: «Нет».

— Ада, я прямо сейчас оттаскаю тебя за волосы.

— Вы можете объяснить, что здесь происходит? — спрашивает Гала. — Что такое «дави»?

— Точнее кто такой, — отвечает Рая. — Давид. Парень, с которым могло быть все, а не вышло ничего. Боже, я больше так не могу. — Рая поворачивается ко мне: — Не могу смотреть, как ты губишь свою жизнь. Как он мог разбить твое сердце, если вы даже не встречались? Бедные девочки. Они так хотят отношений и любви, что готовы придумать целый новый мир, чтобы наконец-то стать счастливыми.

Гала подходит ко мне, отодвигая сестру в сторону.

— Это оно? Это то самое воспоминание, которое мы ищем?

Неуверенно пожимаю плечами. Жест, который одновременно означает все: и да, и нет, и не знаю.

— И ты все это время знала?

Теперь Гала обращается к Рае.

— Я не могу насильно ей помочь, если она сама этого не хочет.

Спустя полчаса мы с Галой снова лежим в капсулах и готовимся к погружению в прошлое.

— Ты должна это сделать, — говорит Рая и крепит датчик к моему виску. — Человеку очень важно услышать «нет», чтобы поставить точку в одной истории и начать следующую. Это больно. Но по-другому никак.

Капсула закрывается, и я погружаюсь во тьму. А затем снова наступает свет. Гала уже ждет меня, скрестив руки на груди.

— Я хочу знать все, — говорит она без лишних прелюдий.

— Я… Мы… — уже не знаю, как начать эту историю. Кажется, что все случилось миллиард лет назад.

— О ком говорила Рая?

— Она говорила о Давиде. Как-то на выступлении нашей группы в баре «Каракатица» ко мне подошел парень. Мы познакомились и разговорились. Оказалось, что он — начинающий актер в театре. Обещал прийти на мои занятия по технике. Прикрывался работой, ведь для актера важна хорошая дикция. Но почти сразу я поняла, что это всего лишь предлог.

И он действительно пришел. Видимо, чтобы коленки не так сильно тряслись, взял в подмогу друга. Этим другом был Давид, тоже актер театра. Когда я его увидела, в сердце сразу же что-то екнуло. Мне показалось, что это то самое. Вот только он совсем не обращал на меня внимания, отдавая всего себя артикуляционным упражнениям. Его друг, с которым мы познакомились в баре, был мил, писал сообщения, но ни что так и не решился.

Как-то после работы я села в автобус поближе к окну. Там, где двойные кресла. Соседнее место пустовало. А когда автобус тронулся, рядом сел Давид. Нам оказалось по пути. Так, мы разговорились о театре, кавер-группе и мечтах. Давид был актером, но признался, что хотел бы написать свой сценарий и поставить пьесу.

— Разве тебе не хочется создать что-то свое? — спросил он так, как будто это было самое очевидное.

До этого момента я никогда не писала песни и даже не задумывалась о том, что способна что-то написать. Давид вышел на три остановки раньше. Мы попрощались и больше никогда не виделись.

Я понимала, что не зацепила его как девушка. Но все равно не могла выкинуть из головы. С фейкового аккаунта начала следить за Давидом в соцсетях. Сама не понимаю, почему не подружилась с ним в открытую. С каждым постом отмечала, как же мне все в нем нравится. Его мысли, чувства, то как он проживает свои будни. Давид вдохновлял и мотивировал меня становиться лучшей версией себя каждый день. Мне хотелось дотянуться до него. Стать достойной такого парня, как он.

Я попробовала написать песню. И у меня получилось. Получилось настолько, что Cocos Records заключили со мной контракт. Пока я не лишилась голоса. Все это произошло благодаря Давиду. Он действительно изменил мою жизнь. Так, разве это не судьба?

А потом начались сны. Давид приходил ко мне почти каждую и говорил, что мои чувства взаимны, но из-за своего друга он ничего не может сделать. Дружба оказалась дороже любви. Детский сад какой-то. С каждым сном меня уносило в мир мечты, где мы были вместе и все складывалось хорошо. Разве это не предсказание? Разве это не значит, что он тоже думает обо мне?

Я знала тогда и знаю сейчас: он — моя судьба. Но за все это время жизнь ни разу не столкнула нас. Мы живем в одном городе, ходим одними же дорогами, но наши пути так и не пересекаются. Так почему же я продолжаю чувствовать, что он моя судьба?

— Напиши ему.

— Нет, нет, нет. Сейчас уже не могу, время упущено. Будет странно писать ему спустя столько лет. Да и что мне написать?

— Ты боишься, что он тебя не вспомнит?

— Я чувствую, что он думает обо мне каждый день, так же следит в соцсетях и мечтает о встрече. Просто не решается написать. Все-таки братский кодекс: не трогать девушек, которые понравились твоему другу. Но вместе с тем, да, я боюсь, что он меня не вспомнит. Что все это время Давид продолжает жить, и только я застряла в придуманном параллельном мире.

— В какой момент ты хочешь вернуться?

Гала пролистывает ленту воспоминаний.

— Рая считает, что в ту последнюю встречу в автобусе мне надо было первой пригласить его. Если бы тогда я услышала «нет», то не застряла бы в своих фантазиях.

— Ты готова услышать «нет»?

— А к такому вообще можно подготовиться?

— Ну, хорошо.

Гала нажимает на воспоминание, и я тут же оказываюсь в автобусе. Поворачиваю голову вправо и встречаюсь взглядом с Давидом. Он увлеченно рассказывает о работе в театре и о том, как мечтает поставить свою пьесу. А потом спрашивает:

— Разве тебе не хочется создать что-то свое?

— А что?

Я возвращаюсь в реальность, понимая, что тот самый момент настал.

— Разве тебе не хочется создать что-то свое? — повторяет свой вопрос Давид.

— Может, встретимся как-нибудь, попьем кофе и обсудим это? — быстро выпаливаю я.

Внутри меня все сжимается.

— Ты приглашаешь меня на свидание?

— Типа того.

— Честно говоря, я хотел предложить то же самое. Но побоялся.

Что? Что? Что? Что? Что?

Значит, все это время я была права? Он не просто так подсел ко мне в автобусе? Все это было не просто так!

Давид протягивает телефон, и я быстро вбиваю свой номер. Он выскакивает на остановке и машет рукой, пока двери не закрываются. Поверить не могу. Это просто фантастика какая-то.

Закрываю глаза, а когда открываю, оказываюсь в чужой постели. Оглядываюсь по сторонам в поиске каких-то подсказок. Где-то внутри себя чувствую, что это мой дом. На прикроватной тумбочке рамка с фото лежит снимком вниз. Я поднимаю ее. Это свадебное фото. Наше с Давидом. Все еще не могу поверить своим глазам. Смотрю на правую руку, но обручального кольца на ней нет. Странно. Может, я поправилась и оно стало мало?

Какой сейчас год? Тянусь за телефоном и снимаю блокировку. На экране сегодняшняя дата. Вот такой могла бы быть моя жизнь, если бы тогда я позвала его на свидание. Или она и правда стала такой?

— Привет.

В комнату входит Гала, и я сразу же оборачиваюсь на ее голос.

— У меня получилось! — кричу я от радости. — Я смогла. Мы смогли. Мы все исправили.

— Тебе нравится твоя жизнь сейчас?

— Я в восторге. Моя мечта быть с Давидом осуществилась.

— Правда? Тебе нравятся синяки на твоем лице?

— Какие еще синяки?

Гала подводит меня к зеркалу и приспускает рукав рубашки, обнажая плечо в кровоподтеках.

— Вот эти.

— Этого не может быть! Он бы не посмел.

— Думаешь? А вот это тогда что такое?

Гала протягивает мне стопку документов, из которой я выхватываю всего одно слово: развод.

— Мы разводимся?

— Мне жаль.

Моя розовая фантазия, которой я жила эти долгие годы, разваливается, не давая насладиться хотя бы пятиминутным счастьем.

— Но почему?

— Так устроен человек. Он может всю жизнь любить придуманную им самим картинку. И может бесконечно любить то, что ему не принадлежит. Потому что оно тебя не разочарует. Но это не любовь. Это идеализация фиксированного образа. А с реальностью сталкиваться всегда больно. Ты встречаешь человека, наделяешь его какими-то качествами, а потом вы расходитесь, и в твоей памяти продолжает существовать этот идеальный образ. Он не меняется. А живой человек меняется и совершает разные поступки. Он болеет, ноет, обманывает, предает. Поэтому так легко любить то, что не наше.

Гала проводит рукой по предплечью. В моей нетактильной семье этого всегда не хватало.

— Важный урок, который должны усвоить все люди, — говорит Гала, — это жить в реальности, а не в иллюзиях. Одни люди живут в прошлом, другие — в будущем. Первые страдают, вторые мечтают. Жить в настоящем могут лишь единицы. В этом и задача — научиться жить здесь и сейчас, опираясь на свою реальность, какой бы она ни была.

— Так это не то самое воспоминание?

— Я никогда не слышала твоих песен.

Кажется, Гала игнорирует мой вопрос.

— Что?

— Ты можешь спеть? Хочу послушать.

— Прямо сейчас? Ты серьезно хочешь послушать мою песню прямо сейчас.

— Мг.

Набираю в грудь побольше воздуха и вдруг останавливаюсь.

— Не помню. Я не помню ни одной своей песни. Подожди, я найду песенники.

Роюсь на книжных полках, но нахожу только самый первый paperblanks из серии, посвященной Бетховену. Пролистываю чистые страницы и не понимаю, что происходит.

— Здесь нет моих песен. Сейчас посмотрю в компьютере.

Просматриваю папки в компьютере, но здесь тоже ничего не нахожу. Вбиваю название песен в интернете, но гугл вообще не выдает исполнителя Казанова. В этом мире меня не существует.

— Моих песен нет… Я ничего так и не написала?

Гала лишь отрицательно качает головой.

— Ты сказала, что Давид был твоим вдохновением и мотивацией. Ты начала писать, чтобы понравиться ему. И продолжила, потому что уже не могла по-другому. В этой реальности, когда вы сошлись, потребность понравиться отпала. А значит, писать песни тоже.

— И снова я не так изменила прошлое. Надеюсь, вашу программу не закроют из-за меня.

— Ты еще не поняла? Невозможно изменить прошлое. Твоя задача понять — то, что произошло, было лучшим вариантом для тебя. Столкнись со своим разочарованием, отгорюй прошлое и продолжай идти вперед, опираясь на сегодняшний день. Ты думала, что Давид — это твой судьбоносный человек. Но ведь так и есть. Почему-то люди думает, что однажды в их жизни появится человек, который осчастливит их и останется рядом до конца жизни. Еще одно заблуждение. Судьбоносный — значит, судьба несет человека в твою жизнь. Для чего она его несет? Точно не для того, чтобы сделать тебя счастливой и решить все твои проблемы. Иногда люди приходят, чтобы подарить нам самое ценное — вдохновение.

— Я могу попробовать еще раз? Вернуться в тот момент в автобусе?

Гала смотрит на наручные часы.

— У нас остается совсем мало времени. Но, думаю, мы справимся.

Гала проводит по ленте воспоминаний, и я тут же оказываюсь в автобусе.

— Разве тебе не хочется сказать что-то свое? — спрашивает Давид.

Я не отвечаю сразу. Просто любуюсь этим идеальным образом, с которым прожила столько лет.

— Разве нет? — переспрашивает Давид.

— У нас осталось пять секунд, — раздается голос Галы.

Дотрагиваюсь до плеча Давида и наконец говорю:

— Спасибо.

И крышка капсулы открывается.

***

Персонал лаборатории окружает мою капсулу. Рая и Гала тоже здесь. Все смотрят, все ждут. Сейчас, когда я сама могу выбрать свое первое слово, каким оно будет?

Разжимаю губы и едва слышно произношу:

— Привет.

— Ада! — Рая бросается мне на шею и что есть силы сжимает в объятиях. — У нас получилось.

Я лежу в комнате отдыха после тестов и анализов. Медленно произношу слова, смакуя каждую букву, как будто в любой момент могу снова все растерять.

— Но разве не каждый человек совершает ошибки? — спрашиваю я у Раи. — Кто бы не хотел вернуться в прошлое и что-то в нем исправить? Так, почему же одни теряют голос, а другие нет?

— Хочешь знать, почему ты? — спрашивает Рая.

— Почему я?

— Проблема не в том, как ты поступила или не поступила. А в том, как ты сожалеешь об этом. Да, ты права, у каждого есть какие-то сожаления. Но молчание поражает тех, кто ставит на это всю жизнь. Им кажется, что если бы они сделали другой выбор, сказали бы другие слова, их жизнь была бы другой. Она была бы правильной. Но это лишь иллюзия. Очень легко всю жизнь любить недоступного человека, фантазировать, как хорошо было бы вам вместе. Но это ни что иное как идеализация. В реальности он был бы совсем другим. Когда ты зацикливаешься на человеке или событии из прошлого, ты не принимаешь разочарование в собственных ожиданиях. Нужно просто признаться себе: да, я не на то поставил, не получил от этих отношений того, что ждал. Разочароваться и жить дальше.

— Я поняла.

— И вообще странно о чем-то жалеть. Каждое решение, принятое в прошлом, является единственным правильным. Тогда у нас были одни знания, сегодня — уже другие. Поэтому нам кажется, что где-то мы накосячили. Но нет. Мы приобрели опыт.

И все-таки я должна это признать: моя сестра и правда спасла мир.

***

Я выхожу из офиса Cocos Records на 15 этаже бизнес-центра и только в коридоре позволяю себе проявить эмоции. Надеюсь, никто не увидит этот победный танец на камерах видеонаблюдения.

Подхожу к лифту и нажимаю кнопку вызова. Пока лифт спускается с 20-го этажа, пишу сообщение Жене: «Только что поставила подпись в новом контракте». И ставлю миллиард смайликов. Женя тут же присылает ответ: «Поздравляю! Уже жду внизу. Это надо отпраздновать».

Когда дверь лифта открывается, я поднимаю глаза и вижу его. Встреча, о которой я так долго мечтала и молила, состоялась.

— Добрый день, — говорит…

И тут я понимаю, что не помню, как его зовут. Разве можно забыть имя человека, которого любила столько лет? Кажется, что-то на "д". Дима? Денис? Даник?

— Едете? — спрашивает он, пока я не решаюсь зайти в лифт.

Давид! Точно. Его зовут Давид.

— Да, — говорю я и захожу в лифт.

— Какой вам этаж? — спрашивает Давид.

— Первый, пожалуйста.

Он не узнает меня. Пожалуй, это к лучшему.

Давид нажимает на кнопку лифта. И мы без остановок доезжаем до первого этажа. В полном молчании. В пустом лифте.

Когда дверь открывается, Давид протягивает руку вперед, показывая, что пропускает меня вперед.

Я прохожу, а затем оборачиваюсь и смотрю ему прямо в глаза. На долю секунды мы застываем. Всегда думала, что вот с этого момента все и начнется. Но чтобы что-то началось, сначала должно закончиться старое.

И я наконец говорю:

— Спасибо.

2022-2023