Молитесь - и небеса услышат вас

После всего, что случилось, он продолжал молиться: после того, как мир на его глазах рассыпался пеплом, и жизнь угасла в глазах самого близкого из людей, вера в свет не истаяла в искалеченной душе.

Самым страшным сейчас - не смешно ли? - казалось одиночество: не демоны и не монстры, и не клятые ангелы, а тишина, внезапно свалившаяся на плечи неподъёмным грузом.

"Верни их".

Навязчивая мысль билась о стенки черепа почти безостановочно и болезненно пульсировала на краю сознания напоминанием о потере особенно часто, когда экран ноутбука слепил сухими буквами заголовков "их дел" и когда к ночи жизнь дешёвого мотеля замолкала и оставляла гостей наедине с собой.

"Верни их".

Сколько бы Сэм Винчестер ни сделал для мира, небеса равнодушно молчали, оставленные лучшими из своих творений, а потому пустые.

Брошенный на растерзание самому себе, Сэм листал сводку новостей и хватался, как утопающий, за каждую странность в надежде вытеснить горечь утраты единственным, что осталось от прежних дней, - работой, - и ловил себя на дикой мысли: чужое горе и сама смерть уже не трогали душу.

- Фанатики, значит. Или не фанатики.

Сухое умозаключение потерялось в глухом хлопке автомобильной двери и мерном рокоте мотора, и растворилось в вязкой тишине, сильнее прочего напоминающей, что место за рулём импалы не его, как и связка ключей, и устаревший несменный плейлист, и свора мелочей, наполнявших салон, избавиться от которых не доставало сил.

Полупустая дорога петляла поворотами, приближавшими трагедию, повисшую над небольшим городком фальшивой скорбью, страхом, слухами - грязью, неизменно налипающей на всякую жестокость, - и мелькала перед глазами разметкой. Дорога вела к оплоту света и веры, оскверненному кровью.

Мотор заглох.

Сэм, чуть пригнувшись, вышел из машины и горько усмехнулся: отражение в зеркале бокового вида, обремененное морщинами, посмотрело измученно и на короткий миг прикрыло глаза в жалкой попытке сдержать нахлынувшие чувства. Жалкий вид агенту ФБР ни к чему.

Звуки шагов и шорох смятой ботинком обёртки потерялись в гомоне жизни и, не слыша самого себя, Винчестер в отточенном жесте вынул из внутреннего кармана пиджака удостоверение - надел фальшивую личность, призванную защищать людей от неподъёмной тяжести правды. Смысла в том не оказалось.

Редкие прихожане, не обремененные скорбью, свободно миновали церковные двери; не пестрили жёлтым ограждающие ленты; не суетилась у входа полиция - жизнь шла своим чередом и равнодушием своим пугала.

Дин говорил, что церковники федералов не любят.

Сэм отмахнулся от кольнувшего горечью воспоминания и, ослабив удавку галстука, документы припрятал подальше: обывателю в доме Господа обрадуются больше.

Лики мучеников и святых, одухотворенных и возвышенных, встретили гостя разительным безразличием, какого не ждешь встретить, переступая порог в поисках утешения, и созерцание их вызвало в душе разрозненные чувства: они не могли исцелять сердце, но как нельзя лучше описывали божьих детей - холодных и равнодушных, далёких от земной жизни.

- Пастор, - перебивая монотонный гул тихих разговоров прихожан заговорил Сэм, когда от священника его отделяла пара шагов, и, не в силах вспомнить имени раба божьего, он замялся и оглянулся в растерянности, перебирая темы для разговора.

- Девис, - не желая ставить прихожанина в неудобное положение, заполнил тишину священник. Он выдержал паузу – позволил осмотреться без лишней суеты – и, проследив за потерянным взглядом, снисходительно и благосклонно улыбнулся, как сделал бы опытный наставник, довольный первыми успехами никудышного ученика.

- Вы на богослужение, - вопросу в голосе места не было, - молитесь – и небеса услышат вас. Они всегда откликаются тем, кто верует.

Горькая усмешка – плевок в лицо церкви и каждому из собравшихся – бледной тенью легла на лицо не то от нелепости чужих слов, не то от осознания плачевности и обречённости, отпечатавшихся на образе так ярко и явно, что это стало бросаться в глаза. Сэм, оглядываясь в надежде зацепиться за следы преступления, замер в приступе нахлынувшего благоговения и воодушевления. Повод ли это уверовать в чудо?

- Да, именно, - голос отрешённый засквозил новыми аккордами души, исполненными непривычной лёгкости. Сэм не узнавал в себе этого звучания и отозвался почти бездумно, не отводя глаз от лика юноши, написанного – не иначе – светом и воздухом, и пропитавшей стены слепой безусловной верой. В золоте мягких кудрей солнце разливалось, согревая, и бросало тени на робу; оно зарывалось в перья, простирало лучи по молочной коже, оплетало тонкие пальцы и к нежным лепесткам невинной райской ветви прикладывалось губами – даровало благословение.

- Вы изменились в лице, - мягко заметил пастор. Он отступил на полшага и, взгляд устремив к милосердно взирающему на прихожан божьему ангелу, качнул головой. – Это добрый знак. Архангел Гавриил открывает людям тайное знание Бога, и он же несёт благие вести. Сегодня по нему шестеричная служба.

Знакомое имя не­­­_человека давно ушедшего царапнуло слух и отозвалось в душе чем-то странным, отдалённо напоминающим смесь тоски, благодарности и злой – откуда только место в душе этой мерзости? – насмешки.

- Гавриил?

Сэм подавил улыбку, в свойственной ему манере не желая ранить остротой чувств человеческих, и смежил веки на короткий миг; гулким эхом по лабиринтам памяти прокатилось напоминание: «Жизнь забрала у тебя не только брата». В повисшей звенящей тишине среди шумной толпы воображение угодливо подложило воспалённому сознанию улыбку шута, умело наброшенную на лик мученика, сотканный из контрастов голос и лукавство во взгляде. Он снова обратился к портрету.

Разве глаза его были голубыми?

- Пастор Девис, почему вы так уверены, что вас слышат?

Винчестер хотел спросить другое – умело оборвать нить бессмысленного разговора и вернуться к фигуре убитого в церкви священника, однако в порыве того, что осталось от чувств, он не сумел сдержать иронии, на какую способен лишь человек, знающий о крахе чужой веры, и о том, что молитвы до мертвецов не доходят.

- Там, где есть уверенность и знания, нет веры, - тон снисходительный заиграл на натянутых нервах. Пастор бросил короткий взгляд на часы и было решил, что пора готовиться к службе, когда чужие слова застывших во времени фигур, не успевшие сорваться с губ, повисли в воздухе недосказанностью. В растерянности озираясь, как не познавший мир ребёнок, он хотел было что-то сказать, когда чужой голос, высокий и звонкий, заполнил собой пространство.

- Бросьте, пастор, не делайте такое лицо. Считайте, что ваши молитвы были услышаны.

Сэм обернулся. Резко, словно по велению непреодолимой силы, и обмер.

Вас покидали силы оттого, что сердце билось о клетку рёбер так бешено и сильно, что ход его гулом отдавался в ушах? Или, может, оттого что в тесном черепе надежда уже оттесняла отчаяние, но ещё не смела посеять в надломленной душе семян от страха снова всё потерять?

Гадкое такое слово – снова.

- Кто вы такой? – на сей раз пастор, до того осанистый и уверенный, точно сжался. Он нервно оглянулся на обездвиженных прихожан, в поисках поддержки взглянул на Винчестера и выступил на шаг вперёд, – ближе к непочтительному гостю, - в готовности заговорить снова, но уже на пару тонов выше.

Люди часто кричат, когда боятся или хотят напугать. Чаще – смешивают в надорванном голосе и то, и другое.

Сэм не шевелился. Он неотрывно смотрел на всё приближающуюся фигуру с приоткрытым ртом и хотел, - в самом деле хотел, - что-то сказать, но не мог побороть онемения, кандалами сковавшее мышцы и кости скрутившее до боли.

Секунда. Другая. Третья.

Тугой узел, удавкой наброшенный на кадык, чуть ослаб; с первым глотком пропитанного ладаном церковного – свежего – воздуха к похолодевшим губам вновь прилила кровь, и тишину, нарушаемую лишь рокотом сердца, прорезал почти бесцветный голос Винчестера, тронутый робким дрожащим оттенком нелепой бездумной веры:

- Гавриил