Молния

Пустышкин сидел в мастерской и смотрел на щенков. На ферме щенки — обычное дело. Их было четверо. Крупные, ладные, с мощными лапами и серьёзными глазами — настоящие наследники Бубы. Матерью их была дочь Бубы, а отцом — кобель из питомника, малинуа, которого по просьбе друзей Асмаловский привозил из питера специально, чтобы улучшить породу. Щенки получились… интересные.

Трое были как под копирку — крупные, с широкой грудью, с алабайским спокойствием и размером, и малинуажьей хваткой. Они росли быстро, учились командам, но в них было что-то неуправляемое. Слишком много силы, слишком много злости. Когда они подросли, Пустышкин с сожалением понял: таких в хозяйстве не оставишь. Их разобрали знакомые, кто искал серьёзных охранников.

Но была четвёртая. Меньше братьев, стройнее, с тёмной, почти чёрной шерстью и странными белыми пятнами вокруг глаз. Она смотрела на мир иначе. Не рычала, не бросалась, не пыталась доминировать. Она… нюхала. Всё время нюхала. Пустышкин, глядя на неё, вспоминал свою старую курицу Нюх-Нюх и улыбался.

— Что, сыщица растёт? — спросил Асмаловский, когда приехал посмотреть на выводок.

— Похоже на то, — кивнул Василий. — Братья в охрану пошли, а эта… не знаю. Слишком тихая для охранника. Слишком… умная, что ли.

— Может, она в другую сторону пойдёт, — задумчиво сказал егерь. — У меня знаешь, какие лайки были? Те, что поменьше, потише, — самые лучшие сыщики. Крупные — они в драку лезут. А мелкие — чуют.

Пустышкин оставил её. Назвал Молнией — за то, как быстро она находила то, что просили. Бросишь палку — она уже там. Скажешь «ищи» — носом в землю и пошла. А потом, через год, случилось то, что изменило её судьбу.

К Пустышкину приехали люди. Не местные, из города, в строгих костюмах, с папками и серьёзными лицами. Оказалось, в районе появились фальшивые деньги, крупная партия, и оперативники искали собак, способных их вынюхивать. Специально обученных не хватало, а тут знакомый кинолог вспомнил про необычную ферму, где выращивают удивительных животных.

— Покажите, что она умеет, — попросил старший, высокий мужчина, большой начальник.

Пустышкин вывел Молнию. Та села, глянула на незнакомцев, повела носом. В комнате было чисто, но она вдруг насторожилась, подошла к дивану, где сидел один из оперативников, и ткнулась носом в его портфель.

— А ну-ка, — сказал старший, открывая портфель. В боковом кармане лежала пачка денег — не фальшивых, обычных, но для проверки помеченных. Молния снова повела носом, села, посмотрела на Пустышкина.

— Она показала, — понял кинолог. — Но это обычные деньги. А сможет найти фальшивые?

— Не знаю, — честно ответил Пустышкин. — Не пробовали.

Ему дали купюру, специально подготовленную, с особым запахом. Дав Молнии понюхать, Василий спрятал фальшивку в мастерской, среди красок и холстов. Молния, войдя, сразу насторожилась, обошла комнату, остановилась у стола, где под кипой бумаг лежала купюра. Села. Посмотрела.

— Нашла, — выдохнул кинолог. — За минуту.

— Она всегда так, — пожал плечами Пустышкин. — Быстро.

— Молния, — усмехнулся старший. — Точно. Можно её забрать на испытания?

Пустышкин думал долго. Ходил вокруг Молнии, гладил, кормил с рук, смотрел в её глаза — тёмные, с белыми пятнами вокруг, от которых взгляд казался огромным. Ему предлагали хорошие деньги, но дело было не в деньгах.

— Она не для охраны, — сказал он наконец государственным людям. — Она сыщик. Это её работа. Если вы дадите ей работу — забирайте.

Молнию увезли. Пустышкин остался у ворот, смотрел вслед машине и вспоминал, как она маленькая тыкалась носом в его ладонь, как искала спрятанные игрушки, как находила потерянные ключи, совсем как несушка Нюх-Нюх. Но талант Молнии оказался важнее, чем он думал. Не перехват преступников, не охрана — а что-то другое, тонкое, неуловимое. Запах. Чутьё.

Через месяц фермеру позвонили. Голос был спокойный, но в нём чувствовалась усталость, смешанная с удовлетворением.

— Василий Палыч, это майор Крутов. Ваша Молния нашла партию фальшивок. Семь миллионов. В машине, под обшивкой. Ни одна из наших собак не взяла след. А она взяла. Спасибо вам.

— Она жива? — спросил Пустышкин насторожившись. За такие деньги что угодно могли сделать.

— Жива, здорова. Работает. Мы её бережём.

Оперативники присылали фото. Молния в машине, Молния на складе, Молния спит на коврике в кабинете. Везде она была серьёзной, сосредоточенной, с теми же белыми пятнами вокруг глаз, которые делали её похожей на панду. Но Пандой её никто не называл. Молния. Потому что быстро. Потому что не промахивается. Потому что, когда нужно найти, она уже там.

Пустышкин показывал фотографии Асмаловскому, тот кивал:

— Бубновая кровь. Хаски, алабай, малинуа. И всё в одну. В чутьё.

— А братья? — спросил Асмаловский.

— Братья охраняют склады, гаражи, дома. Работают. Но эта… эта особенная. Она не охраняет, она ищет. Это выше.

А потом Молния приехала в гости. На побывку, на два дня. Пустышкин встретил её у ворот, присел, она ткнулась носом в его ладонь, лизнула. Потом обошла участок, заглянула в сарай, в курятник, к козам. Всё обнюхала, всё проверила. И легла у крыльца, там, где когда-то лежала её прабабка Буба.

— Помнишь, — сказал Пустышкин. — Всё помнишь.

Молния посмотрела на него, прикрыла глаза и заснула. Спала долго, до вечера. А когда проснулась, подошла к калитке, села и стала смотреть на дорогу. Ждала. Она знала, что здесь она гостья. Что её работа — там, где пахнет фальшивыми деньгами, опасностью, преступлением. А здесь — дом. Тёплый, спокойный, с запахом сена, красок и старого пса, который когда-то лежал на этом же месте. Повидалась они и с Бубой, котороя коротко обнюхала ее, и с Ромой-Романтиком, даже бегали в догонялки.

Машина приехала под вечер. Молния встала, подошла к Пустышкину, положила голову на колено. Он погладил её, почесал за ухом.

— Работай, — сказал он. — Я здесь. Жду.

Молния уехала. А фермер думал о том, как странно устроена жизнь. Кто-то рождается для драки, кто-то — для охраны, кто-то — для того, чтобы лежать у крыльца и смотреть на дорогу. А кто-то — для того, чтобы искать то, что другие спрятали. И в этом поиске, в этом чутье, в этой быстрой, молниеносной работе есть что-то очень правильное. Что-то, что делает мир чище. И что умеет только она — Молния.