Молодой маг: начало пути

Позвольте представиться: Антон Остров. Под этим именем я прожил все свои пятнадцать лет, и менять его не входило в мои планы. Самый обыкновенный подросток, ничем не выделяющийся из толпы сверстников. Волшебник? Даже близко нет. Я не умел показывать фокусы с картами, не знал, как заставить монетку исчезнуть. Моя жизнь текла по накатанным рельсам: школа, друзья, домашние задания — ничего волшебного.

«Как же ты стал магом?» — наверняка спросите вы. Отвечу честно: «Как и все. Вдруг и неожиданно». Ждали древних обрядов при лунном свете? Танцев с бубнами под заклинания предков? Увы. Ничего этого не было. Мое «посвящение» прошло без ритуалов и дыма. Хотя… как это случилось, пожалуй, стоит рассказать чуть подробнее. Начнем с самого утра того дня — с того момента, когда я еще не знал.

То утро было прекрасным, по-настоящему зимним. Воздух за окном хрустел от мороза, иней серебрил ветви деревьев. Я проснулся, открыл глаза… и ничего не почувствовал. Ничего особенного. Ни всплеска энергии, ни предчувствия чуда. Все было буднично, привычно до тоски. Первой мыслью, как и всегда, стало мрачное: «Ох, опять в школу». Эта фраза встречала меня каждое утро, как надоедливый будильник.

Правда, за завтраком гнетущее чувство обычно растворялось в аромате какао и тепле плиты. Смирившись с неизбежным, я отправлялся в путь. Школа была недалеко — небольшой плюс, позволявший выйти из дома буквально за десять минут до звонка. Иногда по дороге мне встречался Андрей Нефёдов — мой друг и одноклассник. Мы шли бок о бок с первого класса, и даже сидели за одной партой, пока наши бесконечные разговоры и мелкие проделки не вынудили учительницу нас «развести».

В тот день мы, как обычно, брели по промерзшему тротуару, увязая в сугробах у обочин. Разговор крутился вокруг вечного подросткового вопроса: что дальше? Андрей мучился выбором — идти в десятый класс или подавать документы в техникум. Я же давно определился.

— Да чего ты так паришься? — спросил я, наблюдая, как от моего дыхания клубится пар. — До весны еще полно времени. Успеешь сто раз передумать.
— Да я-то знаю, что успею, — вздохнул Андрей, подтягивая шарф. — Родители давят. Плюс в эту субботу — день открытых дверей в том самом техникуме в Пензе. Везут смотреть.
— Ого, с родителями едешь? — У меня в голове мгновенно щелкнуло. Бесплатная поездка в город? Отличный шанс! Главное — уговорить Нефёдовых взять попутчика.
— Ага, а что?
— Слушай, — быстро сказал я, видя впереди школьные ворота, — давай после уроков поговорим подробнее. Очень надо!

Звонок, зовущий на уроки, прозвенел как раз вовремя, оставляя Андрея в легком недоумении, а меня — с зарождающимся планом.

Эти слова сорвались с моих губ как раз вовремя — мы уже пересекали порог школы, а настойчивый звонок буквально загонял учеников в классы.

После уроков пришлось задержаться — дежурство по классу. Я упросил Андрея подождать, намекнув, что помощь приветствуется. Он благосклонно согласился на ожидание, но от участия в уборке отказался категорически. Задачи были просты: подмести пол, протереть пыль, сменить воду в графине, поставить стулья на парты. Казалось бы, справится и ребенок. Но, видимо, я был хуже ребенка. Когда я протирал верхнюю полку книжного шкафа, моя тряпка зацепила маленький, потрепанный томик. Ерунда? Но этот томик, падая, толкнул соседнюю книжку, та — потолще, а та, словно поддавая, снесла увесистый фолиант по древнерусской истории. И вся эта литературная лавина обрушилась на меня. Тот самый фолиант угодил мне по макушке с глухим стуком, оставив после себя шишку размером с голубиное яйцо и звезды в глазах.

Андрей, как всегда в подобных случаях, фыркнул, а потом залился конским ржанием.
— Ну ты даешь, Остров! — сквозь смех выдавил он. — У тебя всегда все не как у людей! Зачем лезть туда, где пыль вековыми слоями лежит? Кому это надо было?
— Не лезть, а Федора Семеновна велела! — огрызнулся я, потирая макушку. — Пригрозила еще неделей дежурств, если не вычищу! Так что хватит ржать, помоги собирать!

В итоге он, ворча, но помог расставить книги по местам и довести дежурство до конца. Затем мы вместе двинулись к выходу.

На первом этаже, у строгой двери директорского кабинета, мой взгляд скользнул по девушке. Лет моих, симпатичная. Она стояла вполоборота к открытой двери, за которой слышались голоса нашей директрисы и, видимо, ее родителей. Картинка мелькнула и тут же стерлась — все мои мысли были заняты одной целью: уговорить Андрея взять меня в Пензу.

По дороге домой я развернул всю свою дипломатию: уговаривал, клянчил, даже предложил бартер — отбегать все его будущие дежурства. В конце концов, под напором моей настойчивости, он сдался:
— Ладно, ладно, угомонись! — буркнул Андрей. — Поговорю с родителями. Обещаю.

С этой маленькой победой я отправился домой уже в приподнятом настроении. Дома переоделся в домашнее, навернул тарелку маминых котлет. Сытость навалилась теплой тяжестью, и меня неудержимо потянуло в сон. Я рухнул на кровать и провалился в бездну беспробудного, сладкого забытья.

Проснулся уже в пять, с ощущением тяжелой головы. Принялся за уроки. Но едва я раскрыл учебник биологии, как в висках застучал назойливый молоточек. Боль нарастала. Я отшвырнул недописанный конспект — черт с ним, с этим фотосинтезом! — и снова нырнул в подушки, надеясь на спасение во сне.

Но сон оказался кошмарным. Какая-то мутная, тягучая тревога. Чудовищные тени преследовали меня по лабиринтам сознания. Я бежал, спотыкался, падал, снова бежал… Этот бег по кругу ада длился до тех пор, пока прохладное прикосновение чьей-то ладони не легло мне на лоб, нежно, но настойчиво выводя из плена кошмара.

— Антон? Ты в порядке? — встревоженный голос мамы прозвучал совсем рядом. Она присела на край кровати. — У тебя лоб горячий… Не заболел?
— Голова немного гудит, мам, — пробормотал я, прищуриваясь от света. — В остальном… вроде норм. Слушай, я хотел спросить… Нефёдовы в эту субботу в Пензу едут, на день открытых дверей в техникум. Можно я с ними? Очень надо кое-что купить.

Уговорить маму оказалось делом пяти минут. С папой пришлось повозиться. Он упирался, ворча: «Чего там делать? Деньги на ветер!» Но под напором моих «неопровержимых» аргументов (и, подозреваю, маминого молчаливого одобрения) капитулировал. Я тут же позвонил Андрею. Ответ его родителей обрадовал: «Конечно, езжай с нами, Антон!»

Следующая неделя тянулась мучительно долго. Я жил в предвкушении дня «Х». И вот он настал. Натянул куртку, сунул в карман верного, потрепанного временем спутника-смартфона, кошелек с деньгами и наушники — без них я не покидал порог дома. У Нефёдовых я сразу устроился на заднем сиденье рядом с Андреем, и мы тронулись в путь.

Дорога до Пензы пролетела в разговорах. Андрей то и дело отвлекал меня от музыки, до которой я так и не добрался.
— Ант, ну скажи честно, — пристал он, — зачем тебе в Пензу? С нами на день открытых дверей? Все-таки?
— Да нет же, — отмахнулся я. — Сначала хотел, но передумал. Подарок маме на ДР надо купить. Отец только поэтому и разрешил.
— А что конкретно хочешь? — раздался спокойный голос Дмитрия Сергеевича из-за руля. Он не отрывал глаз от дороги.
— Пока не определился, — честно ответил я. — Посмотрю на месте, что попадется.

Дорога, как часто бывает зимой в России, была кошмарной. Трасса превратилась в ледяной каток. Машины еле ползли, осторожно цепляясь шипами за наледь. Но находились и лихачи, не снижавшие скорости. Особенно выделялась огромная фура, мчавшаяся по обледенелой полосе как ни в чем не бывало. Авария висела в воздухе, неминуемая, как смена времен года.

И вот она случилась. К несчастью… или к невероятному везению? Я инстинктивно обернулся — и сердце упало в пятки. Гигантская фура, словно разъяренный стальной зверь, неслась прямо на наш бок! Я вскрикнул — но не услышал собственного крика. Вместо него в уши врезался пронзительный, тонкий звон, похожий на звук бьющегося хрусталя. И в тот же миг стекла вокруг меня взорвались мириадами мелких, острых осколков, вылетев наружу. А фура… фура, что еще секунду назад была неотвратимой гибелью, вдруг резко рванула в сторону, будто оттолкнутая невидимой рукой.

Очнулся я, наверное, через минуту. В ушах стоял оглушительный, непрекращающийся звон. Голова гудела и кружилась, как после карусели. Рядом Андрей сидел, широко раскрыв глаза, и мотал головой, словно пытаясь стряхнуть оцепенение.

Уговорить маму оказалось делом пяти минут. С папой пришлось повозиться. Он упирался, ворча: «Чего там делать? Деньги на ветер!» Но под напором моих «неопровержимых» аргументов (и, подозреваю, маминого молчаливого одобрения) капитулировал. Я тут же позвонил Андрею. Ответ его родителей обрадовал: «Конечно, езжай с нами, Антон!»

Следующая неделя тянулась мучительно долго. Я жил в предвкушении дня «Х». И вот он настал. Натянул куртку, сунул в карман верного, потрепанного временем спутника-смартфона, кошелек с деньгами и наушники — без них я не покидал порог дома. У Нефёдовых я сразу устроился на заднем сиденье рядом с Андреем, и мы тронулись в путь.

Дорога до Пензы пролетела в разговорах. Андрей то и дело отвлекал меня от музыки, до которой я так и не добрался.
— Ант, ну скажи честно, — пристал он, — зачем тебе в Пензу? С нами на день открытых дверей? Все-таки?
— Да нет же, — отмахнулся я. — Сначала хотел, но передумал. Подарок маме на ДР надо купить. Отец только поэтому и разрешил.
— А что конкретно хочешь? — раздался спокойный голос Дмитрия Сергеевича из-за руля. Он не отрывал глаз от дороги.
— Пока не определился, — честно ответил я. — Посмотрю на месте, что попадется.

Дорога, как часто бывает зимой в России, была кошмарной. Трасса превратилась в ледяной каток. Машины еле ползли, осторожно цепляясь шипами за наледь. Но находились и лихачи, не снижавшие скорости. Особенно выделялась огромная фура, мчавшаяся по обледенелой полосе как ни в чем не бывало. Авария висела в воздухе, неминуемая, как смена времен года.

И вот она случилась. К несчастью… или к невероятному везению? Я инстинктивно обернулся — и сердце упало в пятки. Гигантская фура, словно разъяренный стальной зверь, неслась прямо на наш бок! Я вскрикнул — но не услышал собственного крика. Вместо него в уши врезался пронзительный, тонкий звон, похожий на звук бьющегося хрусталя. И в тот же миг стекла вокруг меня взорвались мириадами мелких, острых осколков, вылетев наружу. А фура… фура, что еще секунду назад была неотвратимой гибелью, вдруг резко рванула в сторону, будто оттолкнутая невидимой рукой.

Очнулся я, наверное, через минуту. В ушах стоял оглушительный, непрекращающийся звон. Голова гудела и кружилась, как после карусели. Рядом Андрей сидел, широко раскрыв глаза, и мотал головой, словно пытаясь стряхнуть оцепенение.

— Антон! Ты меня слышишь?! — Голос Андрея пробивался сквозь ватный гул в ушах, словно доносился из глубокого колодца.
— Слышу, — ответил я, голос звучал чужим. — Что… что случилось?
— Ребята, вы целы? — крикнул Дмитрий Сергеевич, уже вылезая из машины. Его лицо было бледным. — Там… авария. Нас как-то странно зацепило. Антон, у тебя лоб в крови! Порез! Надо обработать!
Я машинально дотронулся до лба. Кожа защипала — небольшой порез. Кровь лишь слегка проступала, уже запекшаяся по краям.
— Ерунда, — буркнул я, отталкивая его руку. Гораздо острее щемило что-то другое. — Надо помочь там… — я кивнул в сторону хаоса на дороге, где уже раздавались крики и стоны. — Им точно повезло меньше.

Тогда я еще не понимал, что этот жгучий импульс, это щемящее чувство вины — были эхом моего собственного, неосознанного крика, спасшего нас. Но где-то в самой глубине, под слоем шока и адреналина, шевелилось смутное, леденящее душу знание: произошло что-то невозможное.

Погибших, слава Богу, не было. Но картина была мрачной: переломы, глубокие порезы от стекол, люди в шоке, прижимающие ушибы. Хуже всех пришлось водителю смятой «японской» малолитражки — его зажало в искореженном салоне, но подоспевшие спасатели довольно быстро вызволили его.

В Пензу в тот день мы, конечно, не попали. Пришлось звонить отцу. Он примчался, забрал нас и Нефёдовых — их машина не подавала признаков жизни, ее пришлось буксировать на тросе до самого дома. Отцовский «разбор полетов» был суровым и долгим. Я искренне не понимал, в чем моя вина — мы же жертвы аварии! Но на прямой вопрос папа лишь мрачно бросил: «Когда-нибудь сам поймешь». Эта фраза повисла в воздухе, тяжелая и загадочная.

Прошла неделя. Царапина на лбу затянулась тонкой розовой ниточкой. Воспоминания об аварии, о том странном звоне и непонятном чувстве, поблекли, отодвинутые рутиной. Сколько раз потом я проклинал эту свою беспечность! Но именно она, эта забывчивость, помогла мне позже осознать жуткую закономерность: ничего не происходило просто так.

Ровно через неделю после фуры мы с гурьбой друзей и приятелей отправились на речку. Зима еще держалась, лед казался крепким. Нас было семеро — веселых, беспечных, жаждущих острых ощущений. Мы решили устроить ледовые «гонки» — разгонялись и скользили по гладкому льду, кто дальше. С азартом раскатывали одно и то же место, делая его все глаже и длиннее. Наша «трасса» вытянулась уже метров на пять, когда случилось немыслимое.

Мой одноклассник Ромка Филаретов, только что весело кричавший, делал очередной разгон. И вдруг — страшный, хрустальный треск! Лед под ним не просто треснул — он провалился. Ромка исчез в черной полынье мгновенно, без всплеска, словно его проглотила река. Сначала — полная тишина. Ледяная пустота. Мое сердце провалилось куда-то в бездну, замерло, а потом забилось где-то внизу живота — глухо, бешено, неровно. Целая вечность длилась эта тишина.

И вот — бульканье, всплеск! Рома вынырнул. Он был неузнаваем: мокрый, с вытаращенными от ужаса глазами, его крик разорвал морозный воздух — дикий, хриплый, полный абсолютного, животного страха.

Рома бился в ледяной воде, как подстреленная птица. Его пальцы скользили по краю льда, бешено цеплялись, но хрупкая кромка крошилась под его весом, обрекая на погружение в черную пучину. Десять вечных секунд мы стояли парализованные, наблюдая эту жуткую борьбу. Потом движение наконец прорвало оцепенение.

Двое ребят рванули к дачным домикам — звать помощь. Саша лег на лед и пополз змеей по хрупкой поверхности, пытаясь кинуть Роме конец шарфа. Степан и Гриша кричали что-то, их голоса дрожали: «Ром, не дергайся! Экономь силы! Держись!» Но он не слышал. Его мир сузился до ледяной воды и панического ужаса.

А в моей голове… В моей голове взорвалась одна-единственная мысль, выжигая все остальное: «ВЫТАЩИТЬ РОМУ!» Она вонзилась в сознание, как раскаленный гвоздь. Тупая, давящая боль разлилась по черепу. Кто-то тряс меня за плечо — тень на периферии зрения. Я видел только Рому: его перекошенное лицо, беззвучный крик, беспомощные движения в мутной воде. Я провалился в странный транс, где не было ничего, кроме воли спасти его.

И вдруг… Он начал подниматься. Не барахтаясь, не цепляясь — медленно, неестественно плавно, как марионетка на невидимых нитях, всплывая из черной проруби. Моя концентрация мгновенно рухнула. Мысли расплылись, как чернила в воде. И в этот миг меня ударило осознание, леденящее и невероятное: это сделал Я. Это моя сила его подняла!

Как только мысль оформилась, связь оборвалась. Рома с жалким всплеском снова исчез под водой. Он вынырнул через пару секунд, но теперь был пугающе спокоен. Паника ушла. Он молча, с нечеловеческим усилием, попытался вцепиться в лед побелевшими, окоченевшими пальцами.

Меня резко толкнули в спину. Я кубарем откатился по льду к берегу. Вскочив, увидел спасителей — группу мужиков с ломом и длинным багром. Их движения были резкими, точными. Через минуту Рому, синего от холода и дрожащего мелкой дрожью, вытащили на твердый лед. Он не мог говорить, лишь судорожно ловил ртом воздух. Его быстро увели к ближайшему дому — отогревать. Нас, трясущихся и притихших, разогнали по домам без лишних слов.

У самого берега меня накрыла волна абсолютного истощения. Чудовищная усталость и сонливость свалили с ног. Я едва волочил ноги, не понимая источника этой слабости, но догадываясь: плата за несовершенное чудо. Цена за ту силу, что едва не вырвалась наружу.

Этот день навсегда врезался в память. День открытия Силы. День, когда я слег с загадочной болезнью. День, когда отец, вернувшись с работы, молча протянул мне массивный кожаный ежедневник. Наши глаза встретились — в его взгляде читалось что-то невысказанное, тревожное. Я взял подарок, уже зная: сюда я буду записывать всё.

К вечеру предположения о болезни стали явью. Меня затряс ледяной озноб, словно изнутри насквозь продуло арктическим ветром. Температура взлетела, а головная боль превратилась в адскую пытку — тупые удары молота по наковальне черепа. Таблетки оказались беспомощны. Напуганные родители вызвали «скорую».

Приехавший врач — молодой, с усталыми глазами — быстро осмотрел меня, цокнул языком:
— Клиника очень напоминает вирусную инфекцию: высокая температура, сильнейшая цефалгия. Но нет катаральных явлений, сыпи… И главное — ни анальгетики, ни жаропонижающие не действуют. Требуется срочная госпитализация.

Тот вечер растворился в горячечном бреду. Мир распался на бессвязные обрывки: чужие руки, яркий свет ламп, бормотание голосов. Я не понимал, где нахожусь, кто эти люди, а порой — кто я сам. Сознание вернулось лишь через двое суток, в стерильной тишине больничной палаты.

Я рывком сел на койке. Металлический привкус во рту. Холод капельницы в вене. Аппараты у изголовья мерно мигали. Оглядел себя: голый, в легком больничном белье. На сгибах локтей — россыпь синяков и следов от игл, свидетельство множества манипуляций. Тело цело, даже след от той злополучной царапины исчез.

Стоял спиной к двери, когда услышша скрип. Инстинктивно рванул простыню, кутаясь в нее, как в щит от посторонних глаз. В дверях застыла молодая медсестра. Ее глаза округлились, губы сложились в беззвучное «О!», и она, вспыхнув, исчезла быстрее испуганной птички. Я опустился на кровать, предвкушая визит более важных персон.

Он ворвался вихрем.
— Молодой человек! Живой! — Седой доктор (табличка на халате: «Ф. С. Волынский») несся к койке с энергией торнадо. — Мы на иголках сидели! Диагностика — темный лес! Самочувствие? Откройте рот, скажите «А-а-а»! — Он уже светил фонариком в горло, не дожидаясь ответа. — Родители — на седьмом небе! Звоню сию секунду!
Ловким движением он извлек смартфон:
— Алло! Волынский слушает! Спокойно, спокойно! Пациент Остров в сознании, состояние… стабильное! Тесты в работе… Что? Минимум неделя наблюдения! Посещения? Пока категорически нет! Решим позже! До свидания! — Щелчок. И он вылетел из палаты так же стремительно, как появился.

Моим спасением стал тот самый врач со «скорой» — доктор Сергей. Его спокойствие было лечебным. Он провел тщательный осмотр, изучил анализы, успокоил: организм чист, последствий нет. Лишь потом, в спокойной беседе, он поведал: я перенес нечто атипичное, «вирусоподобное». После госпитализации погрузился в беспробудный сон на трое суток. Родителей, с их изможденными лицами, пустили лишь на следующий день после моего пробуждения — строгий больничный режим.

Домой я ступил лишь через неделю, держа в руке не просто справку, а охранную грамоту с грозным наказом: «При малейшем подозрении — немедленно „103“!». Врачи отпустили меня с неохотой, словно не веря в мое внезапное выздоровление.

Первые часы дома были посвящены базовым потребностям: я отъелся до состояния сытой удавки и проспал мертвым сном часов восемь. Школа откладывалась еще на семь дней. Проснувшись в пустой, залитой дневным светом квартире (родители на работе), я ощутил странную ясность. Тишина. Одиночество. Идеальные условия. Пора, — подумал я. Пора проверить ту силу, что клокотала под кожей.

Полигоном стал отцовский кабинет. Его кожаное кресло, пропахшее табаком и старыми фолиантами, казалось надежным убежищем. Что я могу? Не знал. Но телекинез… в нем я был почти уверен. С него и начну.

Устроился поудобнее, вжимаясь в прохладную кожу. На полированном столе лежала невзрачная синяя шариковая ручка. Цель. Я впился в нее взглядом, собрав всю волю, все внимание в один сфокусированный луч. Мир сузился до пластикового цилиндра. Минуты текли. В ушах стояла тишина. И вдруг — не звук, а скорее ощущение внутри черепа. Сухой, четкий щелчок. Как переключение тумблера в глубине мозга.

Сначала — ничего. Потом я оторвал взгляд от ручки — и мир перевернулся.
Я не ослеп. Но реальность преобразилась до неузнаваемости. Очертания вещей стерлись. Все вокруг — стол, книги, я сам — пульсировало потоками цвета, переливалось живыми аурными полями. Ауры. Комнатные цветы пылали калейдоскопом изумрудного, охристого и лимонного. Книги на полке мерцали глухими терракотовыми и темно-синими оттенками. Зеркало и окно сияли ослепительным, холодным белым светом — сгустками отраженной энергии. Я хотел утонуть в этом психоделическом зрелище, но не успел. Через три невероятные минуты внутри снова щелкнуло — и привычный, уныло-плоский мир вернулся.

— Ну что, Антоша, — прошептал я, откидываясь в кресло, чувствуя легкую дрожь в пальцах, — вот это дали тебе задачку… Круто попал.
— Прям как в дурдоме, — тут же отозвался внутренний голос, едкий. — Видишь миражи и болтаешь сам с собой. Классика жанра.
Я фыркнул. Шизофрения? Магии хватало. Хватит рефлексировать! Пора к делу.

— Основа основ, — провозгласил я тишине кабинета, вставая. — Фаербол. Чего уж мелочиться.

О том, что я нахожусь внутри дома, среди бумаг, книг и занавесок, я в пылу энтузиазма благополучно забыл. Встал в центре комнаты, руки сложил перед животом, ладони растопырил, оставив между ними просвет сантиметров в десять. Фокус. Вдохнул. Представил: между ладонями рождается шар чистого, сконцентрированного пламени. Жаркий, послушный, живой.

И он явился. Не величественный шар битвы магов, а крошечный, яростно-белый сгусток энергии, размером с горошину — раскаленная добела капля звездного вещества. Жар ударил в ладони мгновенно, обжигая кожу. Боль! Паника! Инстинктивно, с подавленным вскриком, я швырнул эту искру прочь. Она метнулась, как огненная мушка, и врезалась в глиняный горшок с мирно зеленевшим хлорофитумом на столе.

Хлоп! — не громкий, но отчетливый. Горшок не просто разбился — он взорвался. Десятки острых осколков, как шрапнель, впились в стену, в книги, несколько — в мою руку и грудь. Облако пыли и земли поднялось к потолку. Когда оно осело, на месте цветка зиял лишь черный, обугленный пятачок — растение обратилось в пепел за мгновение. Комната напоминала поле крошечного боя. Я замер, охваченный леденящим ужасом, схватившись за голову. Идиот! Полный кретин! — яростно ругал себя мысленно. Горшок… еще можно списать на неловкость. Но этот черный след? Этот пепел? Слава всем богам, что рядом не было людей… и что стены не загорелись.

— Хватит! — мысленно вынес я себе приговор, глядя на хаос в кабинете. — Никакой магии. До мая. Только на улице. Только там, где ничего не взорвешь и не спалишь.

Последующие месяцы я сознательно задвинул мысли о своих способностях в самый дальний угол памяти. Мозг будто помогал мне в этом самообмане — события того дня стерлись, как сон. Ничто не напоминало о взорвавшемся горшке и таинственных аурах. Жизнь вернулась в обычное русло: школа, друзья, уроки.

Пока однажды, сидя в своей комнате за книгой, я не услышал глухой стук. С полки над столом упал подаренный отцом ежедневник. Кожаная обложка мягко шлепнулась о пол. Этот звук сработал как спусковой крючок. Память ударила волной: ауры, огонь, взрыв, сила. Мгновенно, без раздумий, я схватил рюкзак, сунул туда ежедневник и бутерброды, и рванул из дома. Инстинт гнал меня к речушке на окраине поселка, туда, где среди разросшихся ветл пряталась моя давняя находка — маленькая, скрытая от глаз полянка.

Добравшись, я расстелил старое одеяло на подсохшей земле и сел, обхватив колени. С чего начать? Очевидно, с того, что хоть как-то получалось: телекинез (хоть и недоказанный), видение аур и тот злополучный микро-фаербол. Остальное было терра инкогнита.

— Итак, — произнес я вслух, отгоняя остатки сомнений, — приступим.

Я закрыл глаза, сконцентрировался на ощущении сдвига. Щелчок в сознании — и мир преобразился. Снова этот ослепительный калейдоскоп аур! Трава мерцала изумрудной бирюзой, старые ветлы излучали глубокий, мшисто-зеленый свет, а небо… Небо было не просто синим куполом. По нему тянулись причудливые энергетические реки! Прямо над моей головой проходила особенно яркая синяя полоса, похожая на флуоресцентный кабель или светящуюся вену. Я долго следил за ее течением, пытаясь понять ее природу, но тайна осталась нераскрытой.

Затем я решил осмотреть себя. Перевел внутренний взгляд на руки — они светились сложным узором теплых тонов. На ноги… И вдруг перспектива резко сместилась. Я видел себя со стороны! Видел свое тело, окутанное мерцающим коконом ауры — сложным, многослойным витражом из тысяч оттенков. Особенно ярко светились глаза: оба — теплым желтым светом, но левый — более глубоким, темным янтарем, а правый — светлее, почти лимонным. Шестое чувство подсказало: потянись к нему.

Я сделал несколько глубоких, успокаивающих вдохов, отпустил все мысли и мысленно потянулся к тому теплому, янтарному свечению левого глаза. На мгновение мир погрузился в абсолютную, всепоглощающую тьму. Не было света, цвета, формы — только ничто. Но это длилось одно сердцебиение.

Зрение вернулось. Я автоматически отключил видение аур. И ахнул. Мир предстал передо мной с невероятной, кристальной четкостью! Каждая травинка, каждая прожилка на листьях ветл, каждая пылинка в воздухе — все было видно с микроскопической детализацией. От непривычной резкости и глубины картинки у меня закружилась голова. Я исцелил зрение? — пронеслось в голове.

Эйфория открытия захлестнула. Надо попробовать что-то новое! — ликовал внутренний голос. Мысль о светящемся шарике показалась слишком скромной. Маленькое солнышко! — решил я с внезапной дерзостью. И мысленно зажег его у себя над макушкой.

Реальность не совпала с ожиданием. Не лампочка, а миниатюрный термоядерный взрыв! Страшный треск и шипение прямо над головой! Волосы вспыхнули и сгорели в доли секунды, почувствовав адский жар, я отчаянно кувыркнулся в сторону.

Поднявшись на ноги, я ощупал голову. Гладко. Совсем. Горячий воздух еще колыхался над тем местом, где секунду назад было «солнце». Теперь там была лишь легкая дымка и запах паленого. Ужас обуял меня. Что я скажу родителям?! — панически подумал я, представляя их реакцию на лысого сына. И тут меня осенило: глаза! Я только что исцелил глаза! Надо попробовать с волосами!

И у меня получилось! На удивление легко. Я сосредоточился на ощущении «нормальных» волос — и они отросли… вот только с явным перебором. Пряди стали густыми, но теперь ниспадали чуть ли не до плеч. Я поморщился, разглядывая себя в отражении ручья. Совсем не тот стиль!

— Я могу помочь, — прозвучал за моей спиной приятный, знакомый голос.

Я вздрогнул и резко обернулся. Передо мной стояла Алиса — новенькая одноклассница, появившаяся у нас прошлой зимой. Она смотрела на меня с легкой улыбкой и явным любопытством.

Я замер, словно влитой, не зная, что сказать. Как долго она наблюдала?
— Антон… — она сделала шаг вперед, ее глаза блестели. — Ты… волшебник?
— Нет! То есть… — я запнулся, чувствуя, как горит лицо. — Учусь… Только начал…
— А меня научишь? — спросила она прямо, без тени сомнения или насмешки.
Я отрицательно помотал головой:
— Да я сам почти ничего не умею… Ты давно здесь?
— Минут десять. — Она пожала плечами. — А как ты… стал таким? Это было всегда?
Я все еще не мог поверить, что это не сон. Ситуация казалась сюрреалистичной.
— Не уверен… — начал я осторожно. — Началось с аварии… Потом был Ромка на реке… И вот эта книга… — Я кивнул на лежащий на одеяле ежедневник.
— Антон, расскажи все! — ее голос звучал искренне и настойчиво. — Пожалуйста!
Я вздохнул. Секрет вырвался наружу. Осталось лишь договориться о цене.
— Ладно, — согласился я. — Но только если ты поклянешься молчать. И… поможешь мне с этим! — Я отчаянно ткнул пальцем в свои длинные волосы.
— Клянусь! — она легко согласилась, ее губы растянулись в улыбке. Она устроилась рядом на одеяле, поджав ноги. — Рассказывай.

И я рассказал. Все. От первого странного чувства после аварии до сегодняшнего мини-солнца, оставившего меня лысым (и последующего перебора с волосами). О фаерболе, взорвавшем горшок, о видении аур, о провале Ромки и загадочной болезни.

— А что еще ты можешь? — спросила она, когда я закончил, ее глаза горели азартом исследователя.
— Да сам толком не знаю, — честно признался я. — Только пробую. Вещи двигать могу, себя лечить (показал на волосы), огненный шарик сделать… светящийся шар (показал на место бывшей лысины). Вот и пришел сюда, чтобы что-то новое придумать. А ты как сюда попала? Раньше я тебя тут не видел.
— Я зимой приехала, а зимой тут сугробы по пояс, — она усмехнулась. — Полянку эту я только на прошлой неделе нашла.
— Понятно. А бродить одной по лесу — не страшно? — поинтересовался я.
— Ха! — она рассмеялась. — Чего тут бояться? Люблю бродить среди деревьев. Мечтать. Думать. А ты?
— Я тут в детстве часто играл. Думал, место секретное, — улыбнулся я. — Как видишь, ошибся.

Так мы и сидели на стареньком одеяле, затерянные среди ветл. Говорили обо всем: о школе, о переезде Алисы, о моих провальных опытах с магией, о книгах, о скуке маленького городка. Вопросы текли легко, ответы — искренне. И с каждой минутой я чувствовал себя… легче. Алиса с первых же слов очаровала меня своей спокойной уверенностью и острым умом. Странно, как я раньше ее не замечал? Хотя многие парни пытались за ней ухаживать — и получали вежливый, но недвусмысленный отворот-поворот.

Чем дольше мы говорили, тем яснее становилось: она похожа. Похожа на меня своей непохожестью на других. И когда она была рядом, мир будто обретал четкость и краски, которых мне не хватало прежде. Словно до этой встречи я существовал вполсилы.

После того дня на поляне мы стали неразлучны. Через месяц я, собравшись с духом, предложил встречаться. Она улыбнулась и просто сказала: «Да». С тех пор мы проводили вместе почти все свободное время. Даже краткая разлука вызывала странную пустоту, как будто не хватало части себя самого.

Наша поляна стала священным местом, вторым домом. Сюда мы приходили с блокнотами и идеями. Алиса оказалась гениальным «теоретиком» магии — ее фантазия рожала невероятные гипотезы, а я, как «практик», пытался их воплотить. Не всегда получалось, но каждая удача вызывала у нее взрыв восторга: она откидывала голову и заливалась звонким, заразительным смехом, от которого становилось тепло на душе. А когда силы иссякали или эксперимент проваливался, меня ждало лучшее «лекарство» — долгий, волшебный поцелуй, растворяющий усталость.

Мои старые друзья сначала ворчали, обижались на мое отсутствие на футболе и у речки. Но довольно быстро смирились, поняв: их компания потеряла меня безвозвратно. Я нашел свой путь. И свою волшебницу.